Текст книги "Там мы стали другими"

Автор книги: Томми Ориндж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Джеки Красное Перо

Джеки Красное Перо прибыла в Финикс из Альбукерке вечером накануне конференции, приземлившись после часового перелета в окутанном зеленовато-розовым смогом аэропорту. Когда самолет медленно покатил по полю, она опустила шторку иллюминатора и уставилась на спинку переднего сиденья. «Уберечь их от беды». Такова тема конференции в этом году. Она догадывалась, что организаторы имели в виду селфхарм, самоповреждение. Но разве проблема не стоит шире, охватывая и самоубийства? Недавно она прочитала статью, где приводили ошеломляющую статистику суицида в индейских общинах. Уж сколько лет работают федеральные программы по предотвращению суицида, пытаясь добиться цели с помощью билбордов и горячих линий? Неудивительно, что ситуация лишь ухудшается. Нельзя продавать лозунг о том, что жизнь удалась, когда в реальности все обстоит далеко не так. Вот и на этот раз Джеки надлежало принять участие в очередной конференции, организованной департаментом по вопросам злоупотребления психоактивными веществами и психического здоровья. Должность консультанта в этой области и требования гранта обязывали Джеки присутствовать на мероприятии.

В отеле ее регистрировала администратор с бейджем на груди, на котором значилось имя Флоренсия. От нее пахло пивом, сигаретами и духами. От того, что женщина либо выпивает на рабочем месте, либо пришла на работу поддатая, Джеки прониклась к ней симпатией. Сама она вот уже десять дней ни капли в рот не брала. Флоренсия похвалила волосы Джеки, которые та недавно покрасила в черный, чтобы скрыть седину и сделать стильный «боб». Джеки никогда не умела принимать комплименты.

– Какой насыщенный красный цвет, – сказала она о пуансеттиях за спиной Флоренсии, которые Джеки вовсе не нравились из-за того, что, даже живые, они выглядели искусственными.

– Мы называем их flores de noche beuna, цветы священной ночи, потому что они расцветают к Рождеству.

– Но ведь на дворе март, – заметила Джеки.

– По мне, так это самые красивые цветы, – сказала Флоренсия.

Последний рецидив болезни Джеки обошелся без серьезных последствий. Она не потеряла работу и не разбила машину. Она снова была трезва как стеклышко, а десять дней – это как год для того, кому постоянно хочется выпить.

Флоренсия сообщила Джеки, заметно вспотевшей, что бассейн открыт до десяти вечера. Солнце уже зашло, но жара все равно держалась на тридцатиградусной отметке. По дороге в свою комнату Джеки увидела, что в бассейне никого нет.

Однажды, спустя много лет после того, как мама навсегда оставила отца Джеки и в очередной раз бросила отца ее младшей сестры, Опал, когда та была еще совсем крохой, а Джеки исполнилось шесть лет, они останавливались в отеле недалеко от аэропорта Окленда. Мама рассказывала им истории о том, как они уедут отсюда навсегда. Как вернутся домой, в Оклахому. Но домом для Джеки и ее сестры был запираемый фургон на пустынной парковке. Домом была долгая поездка на автобусе. Домом для них троих становилось любое место, где они могли переночевать в безопасности. И та ночь в отеле, наполненная мечтами уехать далеко-далеко, сбежать от жизни, которую влачила их мать с дочерьми на буксире, была одной из лучших в жизни Джеки. Мама заснула. Еще раньше, пока они шли в гостиничный номер, Джеки увидела бассейн – ярко-голубой мерцающий прямоугольник. На улице было холодно, но она заметила указатель и прочитала: Бассейн с подогревом. Джеки смотрела телевизор и ждала, пока мама уснет вместе с Опал, после чего прокралась к бассейну. Вокруг никого не было. Джеки сняла туфли и носки, потрогала воду пальцем ноги и оглянулась на дверь их комнаты. Потом оглядела все двери и окна комнат, выходивших к бассейну. Ночной воздух, хотя и прохладный, был неподвижен. Прямо в одежде, она спустилась по ступенькам в воду. Первый раз в жизни она оказалась в бассейне. Она не умела плавать. Ей просто хотелось побыть в воде. Нырнуть и открыть глаза, посмотреть на свои руки, увидеть, как поднимаются пузырьки в этом голубоватом свете.

В номере она бросила сумки, сняла туфли и легла на кровать. Потом включила телевизор, убрала звук и, перевернувшись на спину, долго смотрела в потолок, оценивая бездушную белизну комнаты. Она подумала об Опал. О мальчишках. О том, чем они могли заниматься. В последние несколько месяцев, после долгих лет молчания, они переписывались. Опал заботилась о троих внуках Джеки, с которыми сама она ни разу не встречалась.

«Что делаешь?» – написала Джеки сестре. Она оставила телефон на кровати и подошла к чемодану, чтобы достать купальник. Слитный, в черно-белую полоску. Она надела его перед зеркалом. Шрамы и татуировки извивались вокруг шеи, покрывали живот, руки, лодыжки. Тату в виде перьев на предплечьях – одна для мамы, другая для сестры. Звезды на тыльных сторонах ладоней – просто звезды. Паутинки на верхней части ступней, самые болезненные.

Джеки подошла к окну, чтобы посмотреть, пустует ли до сих пор бассейн. Телефон завибрировал на кровати.

«Орвил нашел у себя в ноге паучьи лапки», – прочитала она сообщение.

«ЧЗЧ!?»[50]50
  Что за черт? (аббрев.)


[Закрыть] – ответила Джеки, так ничего и не поняв. Что это вообще могло значить? Позже она поищет в интернете «паучьи лапки в ноге», но ничего не найдет.

«Без понятия. Мальчики думают, это что-то ndn».

Джеки улыбнулась. Она никогда раньше не встречала аббревиатуры ndn к слову «индейский».

«Может, у него разовьются способности Человека-паука», – написала Джеки.

«С тобой когда-нибудь случалось что-нибудь подобное?»

«Что? Нет. Я собираюсь пойти поплавать».

Джеки опустилась на колени перед мини-баром. В голове прозвучал голос матери: «Паутина – это и дом и ловушка». И, хотя она так никогда и не узнала, что мама имела в виду, с годами все глубже проникалась этими словами, придавая им больший смысл, чем, вероятно, вкладывала в них мама. Вот и сейчас Джеки представила себя пауком, а мини-бар – паутиной. «Дом» – это выпивка. А выпивка – ловушка. Или что-то в этом роде. Короче, не открывай холодильник. И она не открыла.

Джеки стояла у края бассейна, наблюдая, как дрожит и мерцает на воде свет. Ее руки, скрещенные на животе, выглядели зелеными и потрескавшимися. Она медленно спустилась по ступенькам бассейна, легко оттолкнулась и проплыла под водой туда и обратно. Она вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, какое-то время смотрела, как колеблется поверхность воды, потом снова нырнула и стала наблюдать, как собираются, поднимаются и исчезают пузырьки.

Покуривая сигарету у бассейна, она вспоминала поездку на такси из аэропорта и винный магазин, который приметила в квартале от отеля. Она могла бы дойти туда пешком. Чего ей на самом деле хотелось, так это косячка после шести бутылок пива. Хотелось, чтобы сон пришел легко, как это бывает после пьянки. По пути из бассейна к себе в номер она купила в торговом автомате банку пепси и пакетик смеси из орехов и сухофруктов. Устроившись на кровати, она пробежалась по каналам, останавливаясь тут и там, переключаясь на каждой рекламной паузе, смакуя сладкую смесь и пепси, и, только когда орехи разбудили аппетит, до нее дошло, что она не ужинала. Целый час она просто лежала с закрытыми глазами, потом накрыла лицо подушкой и заснула. Проснувшись в четыре утра, она никак не могла понять, что лежит у нее на лице. Она швырнула подушку через всю комнату, встала в туалет, а потом битых два часа пыталась убедить себя в том, что спит, или действительно спала, но ей снилось, что она не может заснуть.

Джеки нашла себе местечко в глубине главного зала. Старик-индеец в бейсболке стоял с поднятой рукой, как будто молился, в то время как другой окатывал толпу водой из бутылки. Никогда раньше Джеки не видела ничего подобного.

Глаза Джеки блуждали по комнате. Она вглядывалась в индейский декор. Огромный зал с высокими потолками украшали массивные люстры. Каждая состояла из восьми лампочек в форме свечей, окруженных гигантской гофрированной металлической лентой с резными племенными узорами, которые отбрасывали характерные тени с индейскими мотивами – образы Кокопелли[51]51
  Кокопелли – одно из божеств плодородия у североамериканских индейцев.


[Закрыть], зигзагообразные линии и спирали, и все они тянулись кверху, туда, где бурая краска выглядела засохшей кровью. Ковры изобиловали извилистыми линиями и пестрыми геометрическими фигурами – как в любом казино или кинотеатре.

Она оглядела толпу. Собралось около двухсот человек, все они сидели за круглыми столами, уставленными стаканами с водой и маленькими бумажными тарелками с фруктами и печеньем. Джеки узнала участников конференции. Большинство составляли пожилые индейские женщины. Вторую по численности группу представляли пожилые белокожие женщины. И, наконец, старики-индейцы. Молодых людей здесь не было. Все присутствующие выглядели либо слишком серьезными, либо недостаточно серьезными. Это были карьеристы, движимые скорее заботой о сохранении своей работы, о спонсорах и требованиях грантов, чем желанием реальной помощи индейским семьям. Джеки не была исключением. Она знала это и ненавидела себя за это.

Первый оратор подошел к трибуне. Глядя на него, можно было предположить, что на углу улицы он чувствует себя куда вольготнее, чем на конференции. Таких, как он – в кроссовках Jordan и спортивном костюме Adidas, – не часто увидишь на сцене. От его левого уха и до самой макушки лысой головы тянулась нераспознаваемая выцветшая татуировка – может, трещины или паутина, или половина тернового венца. Он то и дело открывал рот овальной формы и вытирал уголки большим и указательным пальцами, как будто там скапливалось слишком много слюны, или как будто, вытирая рот, он убеждал себя, что не будет плеваться и выглядеть неряшливо.

Он подошел к микрофону. Выдержал долгую неловкую паузу, оглядывая толпу.

– Я тут вижу много индейцев. Это меня радует. Лет двадцать назад я побывал на такой же конференции, и там было просто море белых лиц. Я тогда был совсем юным. Впервые в жизни летел на самолете и вообще покинул Финикс больше, чем на несколько дней. Меня заставили участвовать в программе в рамках сделки о признании вины, которую я заключил, чтобы не попасть в колонию для несовершеннолетних. Та программа в конечном итоге была представлена на конференции в Вашингтоне и стала событием национального масштаба. Меня и еще нескольких ребят выбрали не из-за наших лидерских качеств, приверженности делу или согласия на участие, но потому, что мы находились в самой опасной группе риска. Конечно, все, что от нас требовалось, это сидеть на сцене, слушать истории успеха молодых ребят и рассказы наших кураторов о достоинствах программы перевоспитания трудных подростков. Но, пока я был в той поездке, мой младший брат Гарольд нашел пистолет, спрятанный у меня в шкафу. Из него и выстрелил себе между глаз. Ему было четырнадцать. – Парень откашлялся в микрофон. Джеки поерзала на стуле.

– Я здесь для того, чтобы поговорить, к чему сегодня сводится наш подход к проблеме. Дети выпрыгивают из окон горящих зданий, разбиваются насмерть. И, как мы полагаем, проблема именно в том, что они прыгают. И что же мы делаем? Пытаемся найти способ заставить их не прыгать. Убеждаем, что гореть заживо лучше, чем остаться, когда дело пахнет жареным. Мы заколачиваем окна и совершенствуем сети, чтобы ловить прыгунов, находим для них более убедительные слова, уговаривая не прыгать. Они принимают решение, что лучше умереть, чем жить такой жизнью, которую мы создали для них, которую они унаследовали. И мы оказываемся либо соучастниками, либо виновными в каждой из этих смертей, так же, как получилось у меня с моим братом. Или же мы просто устраняемся, что все равно является вовлеченностью, точно так же, как молчание – это не просто молчание, а нежелание говорить. Сейчас я занимаюсь профилактикой суицида. На протяжении моей жизни пятнадцать моих родственников покончили с собой, и это не считая брата. Члены общины, с которой я работал не так давно в Южной Дакоте, рассказали мне о своем горе. Только за восемь месяцев у них произошло семнадцать самоубийств. Но как нам прививать нашим детям волю к жизни? На таких конференциях. В офисах. В электронных письмах и на собраниях общин. Мы должны проявлять настойчивость, боевой дух. Или к черту все эти программы – может, лучше посылать деньги непосредственно семьям, которые в них нуждаются и знают, что с ними делать, потому что всем нам известно, на что идут деньги – на зарплаты и конференции, подобные этой. Извините за прямоту. Мне тоже платят за это дерьмо, и, черт возьми, мне не стыдно за грубые и резкие слова, потому что эта проблема не требует вежливости или соблюдения формальностей. Мы не можем заблудиться в карьерных достижениях и назначении грантов, в повседневной рутине, как будто работаем ради работы. Мы сами выбираем то, чем хотим заниматься, и в этом выборе рождается сообщество. Мы выбираем ради них. Все время. Вот что чувствуют эти дети. Над ними нет никакого контроля. Угадайте, под чье влияние они попадут? Мы должны заниматься тем, о чем всегда говорим. И, если не можем или действительно заботимся только о себе, тогда надо отойти в сторону. Пусть кто-то другой из сообщества, кому это по-настоящему близко и дорого, кто готов что-то делать, пусть они придут и помогут. К черту всех остальных.

Джеки выскочила из зала еще до того, как публика откликнулась неуверенными, обязательными аплодисментами. Пока она бежала, бейдж с ее именем болтался на шее, царапая подбородок. Добравшись до своей комнаты, она спиной захлопнула дверь и, соскользнув вниз, рухнула на пол и зарыдала. Она вжалась лицом в колени, и перед глазами поплыли всполохи фиолетовых, черных, зеленых и розовых пятен, которые медленно формировались в образы, а следом и в воспоминания. Сначала она увидела большую дыру. Потом изможденное тело дочери. Ее руки, испещренные красными и розовыми точками. Кожу – бело-голубовато-желтую, с зелеными прожилками. Джеки пригласили на опознание. Она сразу узнала тело своей дочери, маленькое тельце, которое носила всего шесть месяцев. Тогда, в инкубаторе, она видела, как врачи вводили ей в руку иголки, и все, чего она хотела тогда, как никогда ничего не хотела, – это чтобы ее новорожденная девочка жила. Коронер следил за Джеки, держа наготове авторучку и планшет. Она долго смотрела куда-то вдаль, между телом и планшеткой, стараясь не закричать, стараясь не поднимать глаз, чтобы не видеть лица дочери. Большая дыра. Как выстрел между глаз. Как третий глаз или пустая третья глазница. Паук-обманщик, Вехо, как рассказывала ей и Опал мама, всегда крадет глаза, чтобы лучше видеть. Вехо, белый человек, пришел и заставил старый мир смотреть его глазами. Смотрите. Смотрите, как здесь будет: сначала вы отдадите мне всю вашу землю, потом ваше внимание, пока не забудете, как отдавать. Пока ваши глаза не опустеют, пока вы не сможете видеть позади себя; а впереди ничего нет, поэтому иголка, бутылка или трубка – то, что находится в поле зрения, – только и имеет смысл. Уже потом, сидя в машине, Джеки стучала кулаками по рулю, пока силы не покинули ее. Она сломала мизинец о руль.

Это было тринадцать лет назад. Тогда она не пила в течение полугода. Самый долгий перерыв с тех пор, как она пристрастилась к алкоголю. Но после опознания она поехала прямиком в винный магазин и прожила следующие шесть лет, выпивая по бутылке виски за вечер. Она водила междугородный электробус 57-го маршрута из Окленда шесть дней в неделю. Напивалась до беспамятства каждый вечер. Утром, продрав глаза, тащилась на работу. Однажды она заснула за рулем и разбила автобус, врезавшись в телеграфный столб. После месяца лечения в стационаре она уехала из Окленда. Она до сих пор не знает, не помнит, как оказалась в Альбукерке. В какой-то момент она устроилась на работу администратором в Индейскую клинику, финансируемую Индейской службой здравоохранения. В конце концов, так и не достигнув стабильной трезвости, она стала сертифицированным консультантом по вопросам злоупотребления психоактивными веществами, пройдя курс онлайн-обучения, оплаченного работодателем.

И вот теперь, привалившись к двери гостиничного номера, Джеки вспомнила фотографии мальчишек, которые Опал регулярно присылала ей по электронной почте, а она отказывалась их смотреть. Она встала и подошла к ноутбуку, оставленному на столе. В своей учетной записи на Gmail отыскала имя Опал. Она открывала каждое письмо со значком скрепки. И проследила за тем, как росли мальчики все эти годы. Дни рождения, первые велосипеды и первые рисунки. Короткие видео со сценами их потасовок на кухне. Сон на двухъярусных кроватях, все в одной комнате. Вот они втроем столпились вокруг компьютера, и отсвет экрана падает на их лица. Одна фотография просто разбила ей сердце. Все трое выстроились впереди Опал. Сестра с ее неподвижным, трезвым, стоическим взглядом. Она смотрела на Джеки сквозь все эти годы и испытания, выпавшие на их долю. «Приезжай, забери их, они же твои», – говорило лицо Опал. Самый младший улыбался так, словно кто-то из братьев только что ударил его по руке, но Опал велела всем улыбнуться для фотографии. Средний то ли притворялся, то ли на самом деле изображал какой-то бандитский знак, скрестив пальцы на груди и широко улыбаясь. Он больше всех походил на Джейми, дочь Джеки. Только старший внук даже не улыбнулся. Он смотрел так же серьезно, как Опал. И был очень похож на Вики, мать Джеки и Опал.

Джеки хотела поехать к ним. Хотела выпить. Ужасно хотела выпить. Значит, пора на сеанс. Еще раньше она обратила внимание на объявление о том, что собрание анонимных алкоголиков будет проходить на втором этаже в семь тридцать каждый вечер. На конференциях по психическому здоровью/профилактике злоупотребления психоактивными веществами всегда устраивали подобные встречи. Среди участников полно таких, как она, – тех, кто выбрал эту сферу деятельности, потому что сам прошел через ад и надеялся найти смысл в карьере, помогая другим не совершать тех же ошибок. Только когда рука потянулась вытереть рукавом пот с лица, Джеки обнаружила, что кондиционер выключен. Она подошла к нему и включила на полную мощность. Она заснула, ожидая, пока в комнате станет прохладнее.

* * *

Джеки торопливо вошла в комнату, думая, что опаздывает. Трое мужчин сидели небольшим кружком, составленным из восьми складных стульев. В углу стоял стол с закусками, к которым еще никто не притрагивался. Помещение представляло собой небольшой конференц-зал с белой доской на передней стене и жужжащими флуоресцентными лампами, излучающими белесый свет, который добавлял атмосферы бездушия и ощущения телевизионной картинки десятилетней давности.

Джеки подошла к дальнему столику и оглядела ассортимент – кофе из допотопной кофеварки капельного типа, сыр, крекеры, холодное мясо и мини-палочки сельдерея, разложенные веером вокруг судков с разнообразными соусами. Джеки взяла палочку сельдерея, налила себе чашку кофе и присоединилась к группе.

Все трое, длинноволосые индейцы, выглядели старше ее – двое парней в бейсболках, а третий, явно лидер группы, в ковбойской шляпе. Он представился присутствующим как Харви. Джеки отвернулась, но это лицо как толстый блин, эти глаза, нос и рот не могли ее обмануть. Джеки стало интересно, узнал ли ее Харви, потому что он извинился и сказал, что ему нужно выйти в туалет.

Джеки отправила сообщение Опал: «Угадай, кто сейчас со мной на собрании?»

Опал ответила немедленно: «Кто?»

«Харви с Алькатраса».

«Кто?»

«Харви: отец дочери, которую я бросила».

«Нет».

«Да».

«Ты уверена?»

«Да».

«Что собираешься делать?»

«Не знаю».

«Не знаешь?»

«Он только что вернулся».

Опал прислала фотографию мальчиков в их комнате; они лежали в одной и той же позе, в наушниках, и смотрели в потолок. Она впервые приложила фото к текстовому сообщению, с тех пор как Джеки просила ее не делать этого, разрешая отправлять фотографии только по электронной почте, иначе они могли выбить ее из колеи. Джеки открыла снимок, а потом еще раз, чтобы увидеть лица каждого из них.

«Поговорю с ним после собрания», – написала она сестре, перевела телефон в бесшумный режим и убрала в сумочку.

Харви занял свое место, не поднимая глаз на Джеки. Простым жестом руки, ладонью вверх, он указал на нее. Джеки не могла сказать наверняка, узнал ли ее Харви, хотя в пользу этого говорило то, как старательно он избегал смотреть на нее, как отлучился в туалет. Так или иначе, настала ее очередь рассказать свою историю или поделиться мыслями и чувствами, и как только она назовет свое имя, он определенно ее вспомнит. Джеки уперлась локтями в колени и подалась вперед.

– Меня зовут Джеки Красное Перо. Не стану говорить, что я – алкоголик. Скажу так: я больше не пью. Раньше я крепко выпивала, а теперь – нет. Сегодня у меня одиннадцатый день трезвости. Я рада быть здесь и благодарна вам за то, что уделили мне время. Спасибо, что готовы выслушать меня. Я это ценю. – Джеки закашлялась, в горле вдруг пересохло. Она так непринужденно закинула в рот пастилку от кашля, что могло сложиться впечатление, будто она их жует, поскольку много курит, но никак не справится с кашлем. Впрочем, пока пастилка болталась во рту, кашель отступал, потому она и жевала их постоянно. – Проблема, которая превратилась в хронический алкоголизм, появилась у меня задолго до того, как ее вообще связали с пьянством, хотя именно тогда я и начала выпивать. Не то чтобы я виню свое прошлое или не принимаю его. Я и моя семья, мы были на Алькатрасе во время его оккупации в 1970 году. Там все и началось для меня. С одного маленького говнюка. – После этих слов Джеки выразительно посмотрела на Харви. Он слегка заерзал на стуле, но в остальном делал вид, будто внимательно слушает, вперив взгляд в пол. – Может, он и не соображал, что делает, а может, перетрахал кучу женщин, силой добиваясь того, что «нет» превращалось в «да». Такие придурки, как он, теперь я это знаю, идут по десять центов за дюжину, но подозреваю – хотя и провела с ним не так много времени на острове, – что он продолжал делать это снова и снова. После смерти мамы мы жили в доме с чужим человеком. Каким-то дальним родственником. И я ему благодарна. У нас была еда на столе, была крыша над головой. Но в то время я отдала свою дочь на удочерение. Моя девочка – родом с того острова. Плод того, что там произошло. Когда я отказалась от нее, мне было семнадцать. Я была глупой. Я бы не смогла найти ее сейчас, даже если бы захотела. Это было закрытое усыновление. Много позже я родила еще одну дочь. Но тоже все испортила своим пагубным пристрастием – каждый вечер по бутылке любого алкоголя ценой десять долларов или меньше. А потом все стало так плохо, что мне пригрозили увольнением с работы, если я не завяжу с выпивкой. И, как говорится, выбирая одно из двух, я предпочла пьянствовать. Моя дочь, Джейми, к тому времени уже не жила со мной, так что я совсем распустилась. Тут можно было бы вставить бесконечную череду пьяных страшилок. Сегодня я пытаюсь вернуться к себе. Моя дочь умерла, оставила трех сыновей, но и я оставила их. Я стараюсь пройти обратный путь, но, как уже сказала, сегодня лишь одиннадцатый день. Просто дело в том, что, когда застреваешь в чем-то, есть риск увязнуть в этом еще больше. – Джеки откашлялась и замолчала. Она посмотрела на Харви, на остальных, но все сидели, опустив головы. Ей не хотелось заканчивать на такой ноте, но и продолжать не было никакого желания. – Не знаю, – сказала она. – Наверное, это все.

Кружок молчал. Харви откашлялся.

– Спасибо, – поблагодарил он и сделал знак, передавая слово следующему.

Это был старик – из навахо, догадалась Джеки. Он снял кепку, как это делают некоторые индейцы, когда молятся.

– Все изменилось для меня на собрании, – сказал он. – Не на одном из таких. Эти стали для меня уже продолжением. Я пил и принимал наркотики большую часть своей взрослой жизни, время от времени. Завел несколько разных семей, но все они распались из-за моих пристрастий. А потом мой брат привел меня на собрание. В Туземную американскую церковь[52]52
  Туземная американская церковь (Церковь коренных американцев) – религиозная конфессия в США, практикующая пейотизм, то есть употребление галлюциногенного кактуса пейот в культово-церемониальных целях.


[Закрыть].

Джеки перестала слушать. Она подумала, что, высказавшись о Харви в его присутствии, ей станет легче. Но, глядя на него, слушая рассказы других, она подумала, что ему, вероятно, тоже пришлось нелегко. Джеки вспомнила, как на острове он говорил о своем отце. О том, что даже не видел отца, с тех пор как они туда перебрались. Думая об острове, Джеки вспомнила Харви в тот день, когда они уезжали. Она забралась в лодку и увидела его в воде. Вряд ли кто когда-нибудь решался зайти в эту воду. Мало того что ледяная, она, как всех убеждали, кишела акулами. Потом Джеки увидела младшего брата Харви, Рокки, который бежал вниз по склону холма, выкрикивая его имя. Лодка отчалила от берега. Все пассажиры уже расселись по местам, но Джеки стояла. Мама положила руку ей на плечо. Должно быть, подумала, что Джеки грустит, и позволила ей постоять несколько минут. Харви не плавал. Он как будто прятался в воде. А потом он стал звать своего брата. Рокки услышал его и прыгнул в воду прямо в одежде. Лодка двинулась в море.

– Ладно, мы поехали, теперь садись, Джеки, – сказала Вики.

Джеки села, но продолжала смотреть назад. Она видела, как отец мальчиков, спотыкаясь, спускается с холма. В руке он держал что-то – палку или бейсбольную биту. Картинка становилась все мельче, по мере того как лодка медленно пересекала залив.

– Мы все прошли через многое, чего не понимаем в этом мире, который создан для того, чтобы или сломать нас, или сделать настолько крепкими, что мы не можем сломаться, даже когда это необходимо, – говорил уже Харви.

Джеки поняла, что отвлеклась и все прослушала.

– Похоже, единственное, что нам остается, – это напиваться, – продолжал Харви. – Дело не в алкоголе. Нет никаких особых отношений между индейцами и алкоголем. Просто это то, что дешево, доступно, легально. Это то, к чему мы тянемся, когда нам кажется, что больше ничего не осталось. Я тоже проходил через это. В течение долгого времени. Но я прекратил пичкать себя байками о том, что алкоголь – единственное утешение в моей безысходности. Что это лекарство против той болезни, каковой является моя жизнь, мой жалкий удел, моя история. Когда мы поймем, что наша история – это то, как мы проживаем свою жизнь, только тогда мы начнем меняться, день за днем. Мы пытаемся помочь таким людям, как мы, попробовать сделать мир вокруг нас немного лучше. Вот тогда-то и начнется история. Я хочу сказать здесь, что сожалею о том, кем я был. – Харви посмотрел на Джеки, и она отвернулась от его взгляда. – Я чувствую и стыд тоже. От него не отмыться за все те годы, что мне осталось жить. Этот стыд подталкивает к тому, чтобы послать все к черту и вернуться к выпивке как средству достижения цели. Я виноват перед всеми, кого обидел за то время, когда в пьяном угаре не понимал, что делаю. Этому нет оправдания. Извинения значат не больше, чем просто… признание того, что ты облажался, причинил боль людям, но больше не хочешь этого делать. И себе тоже не хочешь причинять боль. Иногда это самое трудное. Так что давайте закроем сегодняшнее собрание, следуя нашей традиции, но обязательно послушаем молитву и проникнемся ею. Господи, дай мне спокойствие…

Все подхватили в унисон. Поначалу Джеки не собиралась участвовать в этом, но вдруг поймала себя на том, что вместе со всеми произносит молитву.

– И мудрость отличить одно от другого, – закончила она.

Комната опустела. Остались только Джеки и Харви.

Джеки сидела, сложив руки на коленях. Она не могла пошевелиться.

– Столько лет, – сказал Харви.

– Да.

– Знаешь, этим летом я возвращаюсь в Окленд. Через пару месяцев, на пау-вау, но не только…

– Мы сейчас должны вести себя, как старые добрые друзья?

– Разве ты осталась не для того, чтобы поговорить?

– Я еще не знаю, почему осталась.

– Я знаю, ты говорила о том, что мы сделали, что я сделал на Алькатрасе, как ты отдала ее на усыновление. И я прошу прощения за все это. Я не мог этого знать. Вот только что узнал, что у меня еще и сын есть. Он связался со мной через Facebook. Он живет в…

– О чем ты говоришь? – Джеки встала, порываясь уйти.

– Мы можем начать все сначала?

– Мне плевать на твоего сына, как и на твою жизнь.

– Есть ли способ это выяснить?

– Выяснить что?

– Про нашу дочь.

– Не называй ее так.

– Возможно, она хочет знать.

– Для всех будет лучше, если она этого не узнает.

– А как же твои внуки?

– Не надо.

– Мы не должны продолжать в том же духе, – сказал Харви и снял шляпу, обнажив лысину на макушке. Он встал и положил шляпу на стул.

– Что ты собираешься ему сказать? – спросила Джеки.

– О чем?

– О том, где ты пропадал.

– Я же не знал о его существовании. Послушай, Джеки, по-моему, тебе стоит подумать о том, чтобы вернуться со мной. В Окленд.

– Мы даже не знаем друг друга толком.

– Это бесплатно. Мы будем ехать на машине весь день, а потом всю ночь, пока не доберемся туда.

– Стало быть, у тебя есть ответы на все вопросы?

– Я хочу сделать что-нибудь полезное. Конечно, уже не исправишь того, что я сделал с тобой. Но я должен попытаться.

– Как давно ты в завязке? – спросила Джеки.

– С 1982 года.

– Ни фига себе.

– Этим мальчикам нужна бабушка.

– Даже не знаю. И ты ни черта не знаешь о моей жизни.

– Возможно, нам удастся ее найти.

– Нет.

– Есть способы…

– Господи, да заткнись ты уже. Перестань вести себя так, будто знаешь меня, будто нам есть о чем поговорить, будто мы хотели найти друг друга, будто мы только что не… – Джеки остановила себя, затем встала и вышла из комнаты.

Харви догнал ее у лифта.

– Джеки, прости меня, пожалуйста.

– Что, пожалуйста? Я ухожу. – Она нажала уже светящуюся кнопку вызова.

– Ты же не хочешь потом жалеть об этом, – сказал Харви. – Не хочешь продолжать идти тем же путем, что и раньше.

– Надеюсь, ты не думаешь, что станешь тем, кто в конце концов перевернет мою жизнь? Я бы скорее покончила с собой, если бы ты оказался моим спасителем. Ты это понимаешь? – Пришел лифт, и Джеки шагнула в кабину.

– Это не могло произойти случайно, должна быть какая-то причина. Что мы встретимся вот так, – сказал Харви, придерживая двери лифта рукой.

– Причина в том, что мы оба – неудачники, а индейский мир слишком тесен.

– Ладно, можешь не ехать со мной. Даже не слушай меня. Но ты сказала это в группе. Ты знаешь, чего хочешь. И сама это сказала. Ты хочешь вернуться.

– Ладно, – сдалась Джеки.

– Ладно, – повторил за ней Харви. – Это значит, что ты поедешь?

– Я подумаю, – сказала она.

Харви отпустил двери лифта.

Снова в своей комнате, Джеки легла на кровать и накрыла лицо подушкой. Потом, даже не думая об этом, она встала и подошла к мини-бару. Открыла дверцу, любуясь бутылочками виски и вина, банками пива. Поначалу это подняло ей настроение. Захотелось ощущения покоя, уюта, безопасности, и с этим прекрасно справились бы первые шесть унций[53]53
  1 жидкая унция = 180 мл.


[Закрыть], но она знала, что потом они неизбежно растянутся в двенадцать, шестнадцать, потому что паутина опутывает целиком, стоит только попасть в ее ловушку, стоит только сделать первый глоток. Джеки закрыла холодильник, пошарила за задней стенкой и выдернула вилку из розетки. Она вытащила его из-под телевизора и, поднатужившись, стала двигать к двери. Бутылки звенели внутри, словно в знак протеста. Медленно, шаг за шагом, она пробиралась вперед. Наконец она выставила мини-бар в коридор, потом вернулась в номер и позвонила на стойку регистрации сказать, чтобы пришли и забрали его. Она порядком вспотела. Ей все еще хотелось выпить. Можно успеть, пока они не забрали холодильник. Нет, лучше уйти. Она надела купальник.