Текст книги "Там мы стали другими"

Автор книги: Томми Ориндж

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Томас Фрэнк

– Ты в порядке? – спрашивает Бобби Большой Жрец, когда стихает песня. Пока она звучала, Томас смотрел куда-то вдаль, или не вдаль, а скорее вниз, как будто мог видеть сквозь землю, и как будто видел там что-то особенное.

– Думаю, да. Выкарабкиваюсь, – говорит Томас.

– Все еще пьешь? – спрашивает Бобби.

– Мне уже лучше, – говорит Томас.

– Выброси все это дерьмо. – Бобби вращает свою колотушку по кругу.

– Я чувствую себя хорошо, – говорит Томас.

– Этого недостаточно. Ты должен хорошо барабанить для них, – говорит он и показывает колотушкой на поле.

– Я знаю все песни, которые мы сегодня исполняем?

– Большинство. Остальное наверстаешь по ходу дела.

– Спасибо, брат, – говорит Томас.

– Вложи свое «спасибо» туда. – Бобби указывает на середину барабана.

– Я просто хотел сказать спасибо, что пригласили меня сюда, – говорит Томас, но Бобби уже не слушает. Он разговаривает с кем-то из барабанщиков. Бобби такой. Вроде как с тобой, а в следующее мгновение исчезает. Он не думает обо всем этом, как о личном одолжении. Ему просто нужен барабанщик. И ему нравится, как Томас играет и поет. Томас встает и потягивается. Ему действительно хорошо. Пение и дробь барабана снова наполнили смыслом его существование, принесли чувство полноты и правильности, показали то место, где он должен находиться прямо сейчас – в песне и ее истории.

Томас бродит возле торговых рядов, присматривается к украшениям, одеялам и всякому барахлу. Поглядывает по сторонам, нет ли поблизости кого-то из Индейского центра. Ему следовало бы найти Блу и извиниться. Тогда сегодняшний день стал бы еще лучше. Его барабан зазвучал бы еще лучше, еще правдивее. Наконец он видит ее. Но вдруг доносятся какие-то крики. Томас не может сказать, откуда.

Лутер и Лони

Солнце не щадит Лутера и Лони там, на трибунах. Они уже не знали, на что еще пожаловаться друг другу, и тяготились молчанием, нарастающим между ними. Не сговариваясь, они встают и идут искать Орвила. Лони говорил, что хочет подойти к барабану, послушать, как тот звучит вблизи.

– Чертовски громко, ты оглохнешь, – пробовал отговорить его Лутер.

– Да, но я хочу посмотреть.

– Ты его еще услышишь, – сказал Лутер.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Они направляются в сторону барабанной группы – Лутер крутит головой, высматривая Орвила. Он сказал Лони, что они подойдут к барабану, если сначала выпьют лимонада. До этого момента Лони не проявлял ни малейшего интереса к пау-вау и тому, чем занимался Орвил. Но после звуков барабана его зацепило, признался он. Лони не предполагал, что это будет так громко и что голоса певцов могут так звучать в реальной жизни.

– Как они поют, слышишь? – говорил он Лутеру еще до того, как они спустились с трибун.

– Да, слышу, и мы сто раз это слышали из наушников Орвила, – сказал Лутер.

Они проходят мимо танцоров, поднимают глаза и чуть ли не вздрагивают. Люди не замечают их, и приходится лавировать в этом танцующем потоке. Лони все норовит свернуть в сторону барабана. Лутер то и дело хватает его за рубашку и тянет в другую сторону, к лимонаду. Они уже почти добрались до палатки с напитками, когда оба оборачиваются на звук, похожий на истошные крики.

Дэниел Гонсалес

Дэниел в очках виртуальной реальности. Они тяжеловаты и немного тянут голову вниз. Но под таким же углом летит беспилотник – нагруженный сверху. В этом смысле создается полное ощущение полета, и Дэниел испытает это, когда зависнет над стадионом.

Дэниел выжидает, прежде чем отправиться в полет. Просто не хочет зря расходовать запас батареи. Он не хочет пропустить главное. Он хочет, чтобы все прошло гладко. Чтобы они исполнили задуманное. Но еще больше он не хочет, чтобы в ход пошло оружие. Всю неделю, предшествовавшую пау-вау, его мучили кошмарные сны, и он просыпался среди ночи. Ему снилось, как люди бегут по улицам, обстреливаемые со всех сторон. Поначалу он думал, что это обычные сны из серии зомби-апокалипсиса, пока не заметил, что эти люди – индейцы. Не то чтобы он узнал их по одежде – просто знал, как это бывает во сне. Все сны заканчивались одинаково. Тела на земле. Тишина смерти, горячая неподвижность пуль, застрявших в человеческой плоти.

* * *

День ясный и солнечный, и, когда Дэниел поднимается над стадионом, он слышит, как мама спускается по лестнице. Это озадачивает, ведь она не спускалась по этой лестнице с тех пор, как не стало Мэнни.

– Не сейчас, мам, – говорит он. Ему становится стыдно, и он добавляет: – Подожди секунду. – Дэниел сажает беспилотник на верхней трибуне – пустующей, если не брать в расчет чаек. Он не хочет, чтобы мама увидела очки. Она наверняка подумает, что они выглядят дорого.

– Ты в порядке? – спрашивает Дэниел, стоя у подножия лестницы. Она уже на полпути вниз.

– Что ты там делаешь?

– То же самое, что делаю всегда, мам. Ничего.

– Иди сюда, позавтракай со мной. Я тебе что-нибудь приготовлю.

– Ты можешь подождать? – Дэниел улавливает нотки нетерпения в собственном голосе. Он хочет вернуться к дрону, который сидит на трибуне стадиона и растрачивает заряд батареи.

– Хорошо, Дэниел. – В ее голосе проступает легкая грусть, но этого достаточно, чтобы Дэниелу захотелось бросить свой дрон, бросить все на свете и просто пойти позавтракать с ней.

– Я скоро приду, мама. Хорошо?

Она не отвечает.

Блу

Блу не знала, почему вдруг так забеспокоилась из-за сейфа. Или знала, но не хотела знать, почему начала думать о сейфе. Деньги. Все утро она даже не вспоминала про них. И в процессе подготовки к пау-вау деньги как будто ничего не значили. В конце концов, это подарочные карты, и сейф тяжелый, да и кому придет в голову грабить пау-вау? Ей хватало других забот и проблем, и было о чем подумать. Она только что увидела свою маму. Возможно. Возле шатра крутятся какие-то парни несколько бандитского вида. Блу не нравится, что ее беспокоит их присутствие.

Эдвин сидит рядом, жует и глотает семечки. Это лишь добавляет ей беспокойства – ведь положено сначала снять шелуху, отделить семечки и уж потом смаковать, а он просто засовывает их в рот пригоршнями и пережевывает, после чего проглатывает месиво.

Эти парни все ближе подбираются к столу. Как будто подкрадываются. Она снова спрашивает себя: «Кто станет грабить пау-вау? Кто вообще додумается до такого?» Блу отбрасывает эту мысль, но все-таки заглядывает под стол, чтобы убедиться, что сейф все еще на месте, накрыт красно-желто-бирюзовым пледом от Pendleton. Эдвин смотрит на нее, и в кои-то веки на его лице гордая улыбка во весь рот. На зубах шелуха от семечек. Она ненавидит и любит его за это.

Дин Оксендин

Дин сидит в своей студии, когда слышит первые выстрелы. Пуля со свистом проносится сквозь кабинку. Он отступает в угол и прижимается спиной к деревянному столбу. Он чувствует удар в спину, а затем черные занавеси стен рушатся вокруг него.

Наспех сколоченная конструкция наваливается на него сверху. Он не шевелится. А может? Он и не пытается. Он знает или думает, что знает, что не умрет от того, что ударило его в спину. Он протягивает руку назад и нащупывает кусок дерева, один из четырех толстых шестов, на которых держалась вся эта хрень. Отбрасывая деревяшку в сторону, он чувствует, что в ней застряло что-то горячее. Пуля. Она пробила дерево и почти вышла наружу, почти вонзилась в него. Но шест остановил ее полет. Шест спас ему жизнь. Будка, которую он построил, – это все, что встало между ним и той пулей. Выстрелы не стихают. Он выползает из-за черных занавесок. На секунду дневной свет ослепляет его. Он трет глаза и видит перед собой то, что кажется полной бессмыслицей, если бы не одно обстоятельство. Келвин Джонсон, парень из оргкомитета пау-вау, стреляет из белого пистолета в лежащего на земле человека, а двое других парней ведут стрельбу слева и справа от него. Один из них в регалиях. Дин падает на живот. Лучше бы он оставался под обломками своей будки.

Орвил Красное Перо

Орвил возвращается на поле, когда слышит выстрелы. Он думает о братьях. Бабушка убьет его, если он выживет, а они погибнут. Орвил бросается бежать, когда слышит грохот, который наполняет тело таким мощным низким звуком, что прижимает его к земле. Он улавливает запах травы возле самого носа, и он знает. Он не хочет знать, что он знает, но он знает. Он чувствует теплую влагу крови пальцами, когда они тянутся к животу. Он не может пошевелиться. Он кашляет и не уверен, что выходит изо рта – кровь или слюна. Он хочет услышать барабан еще раз. Ему хочется встать, взмыть в воздух и улететь во всех этих окровавленных перьях. Он хочет вернуть назад все, что когда-либо делал. Он хочет верить, что умеет танцевать молитву и молиться за новый мир. Он хочет дышать. Он должен продолжать дышать. И помнить о том, что нужно продолжать дышать.

Келвин Джонсон

Келвин стоит, склонив голову к телефону, но взгляд то и дело отрывается от экрана. Шляпа низко надвинута на лоб, и он держится позади того шатра, где сидят Блу и Эдвин, так что они его не видят. Он смотрит на Тони – тот слегка подпрыгивает на месте, как будто разминается перед танцем. На Тони возложено само ограбление. Остальные – на подхвате, на случай, если что-то пойдет не так. Октавио никогда не говорил, почему он хочет, чтобы Тони был в регалиях и почему именно Тони должен взять деньги. Келвин находит только одно объяснение – грабителя в регалиях сложнее идентифицировать, и в конечном счете это затруднит расследование.

Октавио, Чарльз и Карлос шатаются поблизости и явно нервничают. Келвин получает групповое сообщение от Октавио, предельно краткое: «У нас все хорошо, Тони?» Келвин не может удержаться и направляется к шатру, когда видит, что Тони следует туда же. Но Тони останавливается на полпути. Октавио, Чарльз и Карлос наблюдают за ним, пока он стоит на месте, слегка дергается. Келвин чувствует, как что-то обрывается внутри. Тони пятится назад, все еще глядя на них, затем поворачивается и идет в другую сторону.

Октавио не медлит и делает следующий шаг. Келвин никогда раньше не держал в руках оружие. Оно обладает собственной силой притяжения. И эта сила заставляет Келвина приблизиться к Октавио. Тот направляет пистолет на Эдвина и Блу. Жестом показывает на сейф. Он совершенно спокоен. Келвин держит руку на пистолете, спрятанном под рубашкой. Эдвин наклоняется, чтобы открыть сейф.

Октавио выходит из-под навеса с пакетом, полным подарочных карт, и смотрит по сторонам, когда тупоголовый Карлос направляет на него пистолет. Келвин видит это раньше Октавио. Чарльз тоже наводит ствол на Октавио и кричит, требуя, чтобы тот положил пистолет на землю и отдал ему пакет. Карлос выкрикивает то же самое следом за ним. Чертовы Чарлос.

Октавио швыряет в Чарльза пакет с подарочными картами и тотчас делает несколько выстрелов. Чарльз отшатывается и открывает ответный огонь. Октавио ловит пулю и стреляет еще несколько раз в Чарльза. Келвин видит, как парнишка в регалиях падает шагах в десяти позади Чарльза. Это конец, но у Келвина нет времени думать об этом, потому что Карлос выпускает три или четыре пули в спину Октавио. Он мог бы выстрелить еще, но беспилотник Дэниела обрушивается ему на голову, и Карлос падает. Келвин держит пистолет наготове, палец на спусковом крючке, когда чувствует, как первая пуля ударяет его в бедро, в кость. Опустившись на одно колено, Келвин получает следующую пулю в живот, и внутри разливается тошнотворная тяжесть, как если бы он разом заглотнул слишком много воды. Как может дырка заставить его чувствовать себя разбухшим? Падая на землю, Келвин успевает заметить, как в Карлоса летят пули со стороны Тони.

Распластанный на земле, Келвин видит, как его брат стреляет в Тони. Он чувствует каждую травинку, обжигающую лицо. Острые как бритва, эти травинки – все, что он может чувствовать. А потом он уже не слышит выстрелов. Он вообще ничего не слышит.

Томас Фрэнк

Он не думает о выстрелах, как о самих выстрелах. Он ждет, когда услышит в них что-то другое. Но потом видит, как люди бегут, спотыкаются, падают, кричат и вообще теряют голову, потому что спустя какие-то мгновения, даже краткий миг, после того как он подумал, что выстрелы окажутся чем-то другим, в его сознании и перед глазами отчетливо вырисовывается самая настоящая стрельба. В растерянности, Томас пригибается. Садится на корточки и тупо наблюдает. Он не может разглядеть стрелка или стрелков. Ему даже хватает глупости подняться, чтобы лучше видеть, что происходит. Он слышит резкий свист поблизости, и, как только до него доходит, что это звук пуль, пролетающих мимо, одна из них попадает ему в горло. Ему следовало пригнуться как можно ниже, он должен был упасть на землю, притвориться мертвым, но он этого не сделал и теперь все равно лежит на земле, схватившись за шею, прошитую выстрелом. Он не может понять, откуда прилетела пуля, и это не имеет значения, потому что кровь хлещет на руку, которой он придерживает разорванную шею.

Он знает только то, что пули все еще летят, а люди кричат, и кто-то маячит у него за спиной, потому что его голова лежит на чьих-то коленях. Но он не может открыть глаза, и адски горит в том месте, откуда, как он знает или чувствует, что знает, вышла пуля. Тот, у кого он лежит на коленях, возможно, оборачивает что-то вокруг шеи – может, рубашку или шаль? – и затягивает, пытаясь остановить кровотечение. Он не знает, то ли его глаза закрыты, то ли все это внезапно ослепило его. Он знает только, что ничего не видит, и этот сон кажется ему лучшей идеей в его жизни, и неважно, что этот сон может означать, даже если только сон, бесконечный сон без сновидений. Но рука хлещет его по лицу, и глаза распахиваются сами собой; он никогда не верил в Бога, но в этот момент чувствует, что Бог – в ощущении собственного лица, исхлестанного чьей-то рукой. Кто-то или что-то пытается заставить его остаться. Томас пробует приподняться, но не может. Сон плывет где-то под ним, просачивается под кожу, и он теряет ритм дыхания, дышит все реже; и сердце, которое билось для него все это время, всю его жизнь, тоже пропускает удары; теперь ему не остается ничего, кроме как ждать следующего вдоха и надеяться, что он придет. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким тяжелым, как сейчас, и это жжение в шее не сравнится ни с одним ожогом, который он когда-либо чувствовал. Детский страх Томаса перед вечностью в аду возвращается к нему огнем и прохладой дыры в шее. Но страх приходит и уходит, а сам он оказывается на территории Состояния. Не имеет значения, как он сюда попал. Или почему он здесь. И не важно, как долго там пробудет. Состояние совершенно, и это все, о чем он мог бы когда-либо просить – чтобы на секунду, минуту или мгновение принадлежать этому Состоянию, умереть в нем и жить вечно. Поэтому он не тянется вверх, он не опускается вниз, и он не беспокоится о том, что грядет. Он здесь, и он умирает, и ему хорошо.

Билл Дэвис

Билл слышит приглушенные выстрелы за толстыми бетонными стенами, что отделяют остальной мир от служащих стадиона. Он думает об Эдвине, прежде чем успевает понять, что означают эти глухие удары. Но, как только до него доходит, он встает и бросается навстречу звукам. Он пробегает через дверь, которая ведет к киоскам. Чувствует запахи пороха, травы и земли. Смесь ужаса и долго дремлющей отваги перед лицом опасности струится по коже ручейками нервного пота. Билл мчится вперед. Кровь стучит в висках. Он перепрыгивает через ступеньки, спускаясь на поле. Когда он приближается к стенке инфилда, в кармане вибрирует телефон. Он замедляет шаг. Это могла быть Карен. Может быть, ей позвонил Эдвин. Может, ему звонит Эдвин. Билл опускается на колени, ползет между вторым и первым рядами. Заглядывает в телефон. Это Карен.

– Карен.

– Я уже еду к вам, милый.

– Нет. Карен. Остановись. Разворачивайся.

– Но почему? Что?..

– Тут стреляют. Вызови полицию. Встань на обочине. Позвони им, – просит Билл.

Билл прижимает телефон к животу и высовывает голову, чтобы проверить обстановку. И тут же чувствует, как в правой части головы взрывается жгучая боль. Он прикладывает руку к уху. Оно плоское. Мокрое. Горячее. Даже не думая о том, чтобы приложить трубку к другому уху, Билл подносит ее к зияющей дыре на месте прежнего уха.

– Кар… – начинает Билл, но не может закончить. Еще одна пуля. Эта попадает ему в лоб, пробивая чистую дырку над правым глазом. Мир переворачивается.

Билл падает, ударяясь головой о бетон. Телефон лежит перед ним. Он смотрит, как мелькают на экране цифры счетчика – время их разговора. Голова пульсирует, но не от боли, а от сильных ударов, которые превращают ее в огромную опухоль. Его голова – как растущий воздушный шар. На ум приходит слово «прокол». Все звенит. Откуда-то снизу, из-под него, доносится глубокий свистящий звук волн или белый шум, и вибрация отдается в зубах. Он смотрит, как кровь сочится из головы, растекаясь полукругом. Он не может пошевелиться. Интересно, чем они это почистят? Порошок перекиси натрия лучше всего оттирает пятна на бетоне. Билл думает: «Пожалуйста, только не это». Карен все еще на связи, секунды отсчитываются. Он закрывает глаза. Видит только зеленое пятно, все утопает в зеленой дымке, и ему кажется, что он снова смотрит на поле. Но его глаза закрыты. Он вспоминает, как однажды уже видел такое же зеленое пятно. Рядом упала граната. Кто-то крикнул ему, чтоб бежал в укрытие, но он оцепенел. Тогда он тоже оказался на земле. Тот же звон в голове. Тот же гул в зубах. Ему интересно, удастся ли выкарабкаться на этот раз. Это уже не имеет значения. Пятно тускнеет. Он покидает поле. Билл уходит.

Опал Виола Виктория Медвежий Щит

По всему стадиону гремят выстрелы. Воздух наполняют крики. Опал уже бежит так быстро, как только может, вниз по лестнице на первый уровень. Ее толкают сзади. Она шаркает вместе со всеми. Опал удивляется, как ей раньше не пришло это в голову, и достает свой телефон. Сначала она звонит Орвилу, но слышит бесконечные длинные гудки. Она звонит Лутеру. Тот берет трубку, но связь все время прерывается. До нее долетают лишь обрывки слов. Треск. Она слышит его короткое: «Ба». Она закрывает рот и нос рукой, всхлипывает в ладонь. И продолжает вслушиваться, в надежде, что связь восстановится. В голове проносится мысль: «Неужели действительно кто-то пришел, чтобы добить нас здесь? Сейчас?» Она сама не понимает, что имеет в виду.

Опал наконец-то выбирается на поле и видит своих мальчиков. Но их только двое: Лутер и Лони. Она бежит к ним. Лутер все еще держит в руке телефон и жестом показывает ей на экран. Она не слышит, что он говорит, но читает по его губам: «Мы пытаемся ему дозвониться».

Джеки Красное Перо

Рука Харви лежит на плече Джеки, толкает ее вниз. Он пытается убедить Джеки пригнуться вместе с ним. Джеки бросает на него взгляд. Его сильно нахмуренные брови говорят о том, насколько серьезно он воспринимает угрозу. Джеки идет на звук, и его рука соскальзывает с ее плеча.

– Джеки, – доносится сзади его шепот-крик. Джеки слышит пули, грохот и свист. Где-то совсем близко. Она слегка горбится, но продолжает идти. На земле куча тел. Они выглядят мертвыми. Она думает об Орвиле. Она только что наблюдала за ним во время торжественного прохода.

На секунду в голове мелькает мысль, что, возможно, это какой-то перформанс. Все эти люди в регалиях, на земле, как будто идет бойня. Она помнит, как мама рассказывала им с Опал об Алькатрасе: небольшая группа индейцев, человек пять-шесть, впервые захватила Алькатрас во время перформанса – за пять лет до того, как это произошло в действительности. Джеки всегда это завораживало. Что все началось именно так.

Она видит стрелков, обводит глазами поле тел, пытаясь обнаружить цвета регалий Орвила на земле. Они особенные, потому что в них присутствует ярко-оранжевый, почти розовый оттенок оранжевого, который обычно не встречается в регалиях. Ей не нравится этот цвет, что облегчает задачу различить его в этом пестром море.

Прежде чем Джеки смеет признаться себе, что это он, прежде чем может почувствовать, подумать или решить что-либо, она устремляется к своему внуку. Она знает, как рискованно идти по полю. Идти под пули. Но для нее это не имеет значения. Она не замедляет шага. Ее взгляд прикован к Орвилу.

Его глаза закрыты, когда она подходит к нему. Она прижимает два пальца к его шее. Пульс есть. Она кричит, взывает о помощи. Но в ее крике нет слов. Этот звук идет из-под ног, вырывается из самой земли, и с этим звуком Джеки поднимает на руки тело Орвила. Она слышит выстрелы за спиной, пока несет тело внука к выходу.

– Простите, – говорит она, пробираясь сквозь толпу. – Пожалуйста.

– Кто-нибудь! – слышит она свой крик, когда выходит на свободу. А потом она видит их. Прямо у входа. Лутера и Лони.

– А где Опал? – спрашивает она. Лони плачет. Он показывает в сторону парковки. Джеки переводит взгляд на лицо Орвила. У нее трясутся руки. Лутер подходит и обнимает ее за плечи, смотрит на своего брата.

– Он белый, – говорит Лутер.

Когда подъезжает машина Опал, Джеки видит Харви – он бежит к ним. Она не знает, зачем он здесь, почему она зовет его по имени, машет ему рукой. Они все загружаются на задние сиденья фургона «Форд Бронко», и Опал жмет на газ.