Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
– Эхм… Спасибо… Но что мы будем теперь делать?
Бланш села перед ними на пол. Пробившийся в квартирку луч света лег на ее щеку под замысловатым углом, и кожа приобрела золотистый оттенок.
– В ходе обучения я прослушала несколько семинаров коучинга. Азы, конечно, в основном все было ориентировано на «безопасность» и тому подобное… Но все-таки было кое-что интересное. Например, системный подход… Я знаю, что это не ново, но полезно в кризисных ситуациях… Классический подход конструктивен, он четко различает два уровня реальности ситуации: с одной стороны, уровень объективных фактов, ну вот, а с другой – уровень ценностей, смысла, интерпретации… Сами понимаете.
Жан-Жан с отцом кивнули. Она продолжала:
– А есть подход системный, который не рассматривает реальность человеческих отношений как нечто линейное, где элемент «а» приводит к элементу «б», но скорее как нечто циркулярное: «а» оказывает действие на «б», «б», в свою очередь, оказывает обратное действие на «а» и так далее. Ученые называют это «фидбек». Таким образом, ситуация рассматривается не как совокупность элементов, но как экосистема.
Бланш выдержала паузу, как будто ожидала вопросов. Вопросов не последовало, и она продолжала:
– Я хочу сказать, что в какой-то момент, если мы хотим «разрулить кризис», а не переживать его, нам, наверно, надо задуматься о том, кто мы, кем была Мартина Лавердюр, кто эти молодые волки, что ими движет, задуматься об их желаниях и их страхах. Нам нужно системное видение ситуации, понимаете?
Жан-Жан поставил пустую чашку на кипу старых газет.
– Кажется, да… Но конкретно я не очень понял, к чему вы ведете…
Бланш Кастильская улыбнулась: наверно, это был правильный вопрос. Она встала, долго рылась в шкафчике из «Икеи», который явно разбирали и собирали много раз, и наконец достала пластиковую папку.
– Смотрите, – сказала она с ноткой гордости в голосе.
Жан-Жан открыл папку. В ней была обычная фотография на документ, увеличенная до формата A4. Снимок пожилой женщины с суровым лицом, серые волосы собраны на затылке в бесформенное подобие шиньона, очки в дешевой оправе и верх передника.
– Это соседка Мартины Лавердюр! – сообщила Бланш.
– Ок, – кивнул Жан-Жан, не понимая.
– Она воспитала четырех братьев, она знает их лучше всех.
– Попытаться узнать их интерпретацию, их уровень смысла… – сказал отец Жан-Жана.
– Точно. Располагая этими данными, мы сможем лучше представить себе будущий сценарий.
– Вам не кажется, что мы усложняем себе жизнь? Не лучше ли будет, ну, не знаю… Остаться на время здесь… Подождать, пока все утрясется? – спросил Жан-Жан.
При виде выражения лица Бланш Кастильской он тотчас пожалел о своем вопросе. Она ответила с назидательными нотками, словно давала урок:
– Приведу пример, если угодно: в середине двухтысячных годов один американский президент ввязался в войну на Ближнем Востоке. У него было лучшее оружие, у него было больше денег, на его стороне была вся мощь и поддержка СМИ, однако войну он проиграл. И знаете почему?
– Нет, – признался Жан-Жан.
– Он проиграл войну, потому что, хотя разведка всесторонне информировала его о реальных силах этой страны, он ни на минуту не учел символического уровня, уровня смысла. Поэтому президент был неспособен вообразить, что произойдет, когда он начнет бомбить эту страну, он не понимал, что нападение на эту страну изменит ее глубинную природу и что это изменение в силу фидбека изменит природу его, президента… Эта война, которая должна была быть оздоровительной прогулкой, обернулась кошмаром. Все пошло не так, как предполагалось. Все пошло наперекосяк. А президент потерял в этой истории все, даже поддержку своей собственной партии, которая через несколько лет проиграла выборы.
– Я понимаю, – сказал Жан-Жан, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. Бланш улыбнулась.
– Так что, в той мере, в какой вы хотите выжить, в той мере, в какой вы хотите, чтобы выжила ваша жена и чтобы вся эта история закончилась хорошо, мы вынуждены немного усложнить себе жизнь. Вы согласны?
– Да… Как скажете, – пробормотал Жан-Жан.
Сказав это, он отчетливо ощутил то самое чувство, которого так боялся.
То самое чувство, которое он уже ощутил, когда Бланш Кастильская вошла в его квартиру меньше двух суток назад: легкое головокружение и укол иглы печали в сердце.
Ощущение, замешанное на экзальтации, прокручивавшейся вхолостую, и непосредственной близости смерти.
Он был влюблен.
По-настоящему влюблен.
Влюблен безнадежно.
Меняло ли это что-нибудь в истории, в которую он влип?
Он решил, что да.
Но не знал, что именно.
33
На короткий миг после появления Серого, Черного и Бурого Марианне показалось, что произойдет что-то страшное. Она думала, что один из ублюдочных волков набросится на нее, или Белый, который был сам не свой после выданной ей тирады, мол, «хорошо пахнет», подерется с братьями. Она не знала в точности, что произойдет, но все ее тело заранее напряглось, как кабель лифта.
Но ничего не произошло. Три волка, конечно, удивились, но Белый встал и просто сказал:
– Все путем, ничего. Не трогайте ее.
Волки расслабились. Серый ушел в кухню и вернулся с банкой пива. Бурый развалился на диване и доел остатки лазаньи. Черный, правда, выглядел чуть более напряженным, но враждебности к ней не проявлял. Марианна предположила, что между ними существует невербальное общение. Ей подумалось, что такая штука в управлении кадрами крупного предприятия была бы куда эффективнее, чем все эти уик-энды мотивации и прочие штуки, которые штатные психологи выдумывают, чтобы оправдать свою зарплату.
– Мы съездили на место, – сказал Серый. – Хотели посмотреть, не вернулся ли он.
Марианна, уже взявшаяся за ручку двери, остановилась.
– Вы говорите о… о моем муже?
Серый повернулся к ней.
– Да. Мокрая курица, одно слово. Вчера вечером, когда мы вас навестили, он воспользовался бардаком, который вы там устроили…
Он помолчал и, улыбнувшись, указал подбородком на толстую повязку на боку Бурого, а тот пожал плечами.
– Короче, улизнул под шумок, а вас бросил, как кусок дерьма.
– Будь я женат, никто бы пальцем не тронул мою жену, – проворчал Бурый с дивана.
– Он жив? Вы его не убили? – вырвалось у Марианны.
– Нет. Мы никого не убили. Мы потому и забрали вас с собой вчера, потому что он смылся. Подумали, что вы поможете… Дадите нам информацию, где он может быть.
– Я бы вам все равно ничего не дала! – отрезала Марианна.
– Мой брат перебил бы вам руки и ноги. Выковырял бы глаза чайной ложечкой. Все сказали бы как миленькая. Вы не сердитесь, никому не хочется терпеть боль… – возразил Бурый.
– Особенно чтобы защитить мокрую курицу! – вмешался Серый. – Короче, мы вернулись туда сегодня утром. Тайком, я хочу сказать. И он там был, со старым хрычом, легавыми и какой-то девкой… Блондинка, красивая. А потом легавые отчалили, и он тоже уехал со стариком и девкой.
– Девка такая славянского типа? Бледная со светлыми глазами? – спросила Марианна, чувствуя во рту вкус холодного металла.
– Типа польской шлюшки, – ответил Бурый.
– А что было потом? – продолжала она расспросы.
– Да ничего особенного. Ваш муж уехал с этой шлюшкой и старым хрычом.
У Марианны слегка закружилась голова. Эту тварь из «Синержи и Проэкшен» она возненавидела с первой секунды, когда та переступила порог ее квартиры. Возненавидела ее повадку, ее запах и вообще ее «тип». Но больше всего она возненавидела то, что прочла в глазах Жан-Жана: у Жан-Жана встал на эту девку, встал торчком, как только он ее увидел. Черт! Он ее муж, а у ее мужа не должен стоять ни на кого, кроме нее! А теперь он куда-то уехал с ней, они будут вместе, он, конечно, «распустит хвост», будет «строить куры». Он наверняка будет обхаживать эту девку, и она, возможно, не устоит. Черт, черт, черт! Вот урод. Он бросил ее, когда она в нем нуждалась, сбежал, как «мокрая курица»!
Гнев охватил Марианну, заполыхал, как большой костер, разведенный скаутами для ритуального жертвоприношения. Она никак не пыталась ему воспрепятствовать, наоборот, подбрасывала в огонь самые горючие мысли: Жан-Жан трус, Жан-Жан никогда ее не любил, Жан-Жан ни к чему не стремится, у Жан-Жана жалкая работенка без будущего, тогда как она, Марианна, делает карьеру и будет региональным менеджером меньше чем через два года. А теперь Жан-Жан ей изменил, нет, она не сумасшедшая, она знает жизнь, знает, как это бывает, Жан-Жан изменил ей с польской шлюшкой. Так продолжаться не могло. Он ее муж, и ей решать, что ему делать и чего не делать. Ей решать, быть ему счастливым или несчастным, с ней или без нее, живым или мертвым. Жан-Жан ей принадлежит. Тысяча чертей. Надо что-то делать. Арнольд Шварценеггер говорил в «Pumping Iron», что «самое главное в жизни – не выпускать из рук штурвал. И если разобьешь самолет, тоже хорошо, коль скоро ты так решил».
У Марианны возникло отчетливое и очень приятное чувство, что наступил такой момент жизни, когда она держит штурвал двумя руками и сама решила резко изменить курс. Что она готова рискнуть, как рискнул Фредерик У. Смит из «Федерал Экспресс», садясь за стол в казино.
– Эта девка из служб «Синержи и Проэкшен», – сказала она Белому.
– Понятно, – ответил он.
– Я сказала вам неправду. Я знаю, как ее зовут.
Белый устремил на нее странный взгляд. Невероятно ласковый взгляд хищника. Дрожь пробежала по ее телу. Она поняла, что приняла верное решение:
– Ее зовут Бланш Кастильская Дюбуа.
Черный повернулся к ней, у него были пустые и жуткие глаза ночного кошмара.
– Мы поедем к ней. Мы убьем ее и убьем твоего мужа. Но тебя мы не убьем. Ты правильная девочка.
– Прими это за комплимент, – заметил Белый.
Марианна села на диван рядом с Бурым.
– Я бы, пожалуй, выпила кофе, – сказала она.
34
Отец Жан-Жана уснул сидя, уткнувшись подбородком в грудь и распустив губы, с легким похрапыванием, похожим на шум ремонтных работ в соседней квартире.
Вечерело, и серое небо, кажется, готовилось пролить что-то мокрое.
Они оставили отца Жан-Жана спать и вдвоем отправились на встречу с Беранжерой Мулар, бывшей соседкой Мартины Лавердюр, женщиной, вырастившей четырех волчат.
Бланш вряд ли пришлось очень стараться, чтобы добыть эту информацию, достаточно было задать пару вопросов бывшим коллегам кассирши из Кабо-Верде. У нее не было секретов, поболтать она любила, и Бланш без труда разузнала, что она не имела возможности заниматься своими детьми, как ей того хотелось, и жалела, что была вынуждена доверить их соседке.
Выяснить имя и адрес было чистой формальностью.
Бланш молча доехала до подъезда дома, где жила Мартина Лавердюр, бездушной бетонной глыбы, которую безымянный архитектор счел нужным украсить геометрическими узорами из оранжевого кирпича.
Жан-Жан по дороге толком не знал, что сказать. Ему хотелось расспросить Бланш: откуда она, как оказалась на этой работе, есть ли у нее кто-нибудь и все такое, но он не решился и вздохнул почти с облегчением, когда она припарковала машину.
Беранжеры Мулар не было дома. Мальчишка в грязной толстовке, украшенной логотипом игры «Call of Duty» сказал им, что она, наверно, в «парке» с «мелюзгой».
Парк оказался игровой площадкой с песочницей посередине, в последний раз ее чистили, вероятно, в прошлом веке. Пара скрипучих качелей, карусель с головой собаки из мультика, у которой не хватало ушей, зеленая пластмассовая горка с отбитым краем наверху, острым, как лезвие «Опинель». Вокруг бегали запущенные детишки, им, похоже, было так же весело, как если бы они заблудились в больничном холле.
Беранжера Мулар сидела на скамейке, исписанной изрядным количеством нецензурщины, уставившись в крошечный экран старенького айпада.
Когда Бланш и Жан-Жан подошли ближе, она подняла на них рыбьи глаза.
– Добрый день, – поздоровалась Бланш, доставая банкноту в двадцать евро, – мы хотели бы с вами поговорить.
В рыбьих глазах на миг мелькнула опаска, но женщина убрала айпад в пластиковый пакет из торгового центра, протянула руку и схватила белесыми пальцами банкноту.
– Только недолго, я хочу досмотреть серию, пока не пора разводить мелюзгу по домам, – сказала она, кивнув на детей. – Последний сезон «Экспертов». Я люблю этот сериал. Хоть полицейские есть.
– Мы не задержим вас надолго, – успокоила ее Бланш, улыбаясь мягко и ласково. – Мы хотели узнать, помните ли вы детей Мартины Лавердюр.
Выражение глубокого отвращения на миг исказило лицо Беранжеры Мулар.
– Еще бы мне их не помнить. Четыре злющих ублюдочных волчонка. Я ничего не могла с ними поделать. Уроды. Я сидела с ними два года, потому что их мать работала в гипермаркете.
– Я хотела бы знать, какими они были… По жизни… Между собой… С другими…
– С другими… Не знаю… Когда я с ними сидела, они никуда не ходили… С их-то мордами, все над ними смеялись… Так что я держала их дома и усмиряла как могла. Между собой… Ну, верховодил белый. Так было сызмальства.
– А остальные?
– Серый был самый испорченный. Я вообще-то их всех не любила, но его особенно. Злобный, подлый, завистливый… Я уверена, что он всегда ненавидел белого. Бурый малыш – ни рыба ни мясо, куда все, туда и он. Ну, и черный. Мне кажется, черный был ку-ку, – закончила она, постучав себя по лбу.
Бланш поблагодарила ее, и они покинули игровую площадку с грязными детишками.
– Это подбросило вам какую-нибудь идею, – спросил Жан-Жан, – я хочу сказать, с системной точки зрения?
– Не пойти ли нам куда-нибудь поесть? Я умираю с голоду, – предложила Бланш вместо ответа. – Поговорим по дороге.
В машине Жан-Жан долго молчал, задействовав всю свою энергию на поиски темы для разговора. Он пытался придумать что-нибудь кроме этой истории, что-нибудь такое, что приблизило бы его к Бланш, он хотел вызвать ее на откровенность, чтобы, может быть, суметь стать в глазах молодой женщины не только «работой».
– А вообще, как вы попали в службу «Синержи и Проэкшен»?
– Послала резюме, прошла собеседование.
– А… – выдавил Жан-Жан, чувствуя себя идиотом.
– Извините меня… Это правда работа довольно необычная. Скажем так, у меня своего рода призвание.
– Призвание к внутренней безопасности?
– В каком-то смысле. Но это вряд ли может быть интересно.
– Мне очень интересно!
– Ладно… Если хотите… История долгая, начать придется с моей бабушки… Моя бабушка была русской, вся моя семья из России…
– А, вот откуда ваш славянский тип?
Бланш улыбнулась.
– Конечно. Итак. В то время Советский Союз придавал большое значение своему имиджу за границей, а вы же знаете, что один из лучших способов добиться хорошего имиджа – блистать в спорте на международном уровне. Олимпийские игры, например, были идеальной витриной для «социалистического чуда».
– A-а… Знаменитые русские пловчихи! – подхватил Жан-Жан.
– Нет, пловчихи были болгарские. Русские девушки блистали в гимнастике… Как, кстати, и румынские.
– А…
– Ладно, короче, для русских фишка состояла в том, чтобы дать совсем юным девушкам шанс стать чемпионками. Это значило, что команды рекрутеров разъезжали по стране в поисках девочек пяти-шести лет из бедных семей, для которых они были обузой, и этим семьям предлагали вырастить их дочерей за государственный счет. Одной из них была моя бабушка.
Перед глазами у Жан-Жана встал образ крошечной русской девочки шести лет от роду, садящейся в черную машину и покидающей родителей навсегда. Бланш продолжала:
– Что ожидало этих девчонок? Ничего хорошего. Долгие часы тренировок и каждодневная боль в надежде сделать из них машины по добыванию медалей. Моя бабушка была крепкой и ловкой, и ее включили в сборную на чемпионат мира. Ей было четырнадцать лет.
– Ваша бабушка участвовала в чемпионатах мира по гимнастике? – впечатлился Жан-Жан.
– Да. Только она еще не знала, что делали с девочками, чтобы довести их до пика формы.
– Им давали допинг?
– В каком-то смысле. Скажем так, эта наука была еще не на высоте, и методикой спортивных врачей было делать девочек беременными.
– Беременными?
– Да, перед самыми соревнованиями. Беременность вызывает в организме гормональный взрыв, делающий женщину наиболее «конкурентоспособной». После соревнований достаточно было сделать аборт, и дело в шляпе.
– Но от кого они беременели?
– От кого придется… От мальчиков из команды, тренера, самого врача… Им объясняли, что речь не идет ни об удовольствии, ни о любви, что это продолжение их тренировок… Забивали им головы всякой идеологической чушью, и в большинстве случаев девушки не артачились.
– В большинстве случаев?
– Моя бабушка поддалась в первый раз. Во второй раз она забеременела от массажиста, типа лет пятидесяти, который разминал девушек после тренировок, и решила сбежать и сохранить ребенка. Этим ребенком была моя мать.
– Невероятно!
– Мне пришлось рассказать вам все это, чтобы вы лучше поняли дальнейшее. Надо понимать, как моя мать была воспитана: как выжившая, в скрытности и в нищете. Бабушка была очень молода, не знала толком, как растить ребенка, многое упустила. Моя мать выросла с ощущением, что ее жизнь держится на волоске. Поэтому, когда она в свою очередь забеременела, ей хотелось, чтобы ее ребенок был… как можно выносливее…
– Она сделала апгрейд?
– Да… Лучше сказать, взяла то, что давали… В России первым на этот рынок вышел промышленный конгломерат «Газпром». Он выкупил копирайты на большинство грызунов и мелких млекопитающих, которые водятся на Востоке: крысы, мыши, барсуки и так далее.
– И что же выбрала ваша мать?
– Выдру.
– Выдру? У вас гены выдры?
– Именно…
– Но почему выдра? У моей жены были… В общем, она со змеей… зеленой мамбой… Ее родители боялись врожденных заболеваний. Но выдра?
– Выдра – она неубиваема, – сказала Бланш, паркуясь у «Пицца-Хат». – Я мечтаю о пицце, – добавила она, выключив мотор. – А теперь я должна вам объяснить, как я рассчитываю поступить с четырьмя волками.
35
Прошел целый день, потом целая ночь.
День был странный и, Марианна должна была признать, жутковатый, но в этот день, открывший перед ней новые перспективы, она почувствовала себя конкистадором, готовящимся покорить неведомый континент. День разительных контрастов: было ощущение свободного падения, последовавшего за ее окончательным решением остаться с четырьмя волками, которые были ей чем-то омерзительны, но чем-то и завораживали. Был жгучий гнев на Жан-Жана, представлявшегося ей теперь тяжелым якорем, глубоко зарывшимся в тошнотворный ил, который удерживал ее в стоячих водах столько лет. На Жан-Жана, который своей инертностью, своей мягкотелостью, своим недостатком амбиций испортил ее, как она полагала, «лучшие годы жизни». Было и еще одно чувство, которое ей не хотелось называть ревностью, оно было много больше, много глубже, ее отвращение на клеточном уровне, неприятие кожей этой Бланш Кастильской Дюбуа, с которой Жан-Жан проводил время уже двадцать четыре часа.
Она, разумеется, узнала о смерти родителей. Эту новость ей сообщил Белый. «Я предпочитаю быть честным, хочу, чтобы ты знала, что можешь мне доверять, так что я скажу тебе одну вещь, это уже произошло и ничего не изменишь. Мы с братьями кое-что сделали, когда все еще было иначе». И он рассказал ей про их ночную вылазку, как они вошли через сад, как нашли их спящими и как старики не мучились. Ей стало немного грустно, не очень, не так, как должно быть, когда умирают родители, скорее как если бы она потеряла пару сережек, которые давно не носила, и знала, что никогда их не найдет. А потом, не успела она открыть глаза, эта капелька грусти перекочевала в желудок, и он ее успешно переварил.
Она сказала себе, что «это, наверно, лучшее, что могло с ними случиться», что они «уже давно болели», что «для них это была не жизнь» и что «ей это стоило бешеных денег».
Черный, как ей показалось, был искренне тронут сдержанностью ее реакции. Он рассказывал ей про свое несчастливое детство, про отца, которого не было, про злую соседку, которой мать оставляла их, уходя на работу, изо дня в день, сумрачным утром, и того, что она зарабатывала за девять часов за кассой едва хватало, чтобы их прокормить и кое-как одеть, про мать, которую он обожал просто потому, что она его мать, и которая не заслужила такой смерти, как корова на бойне, при общем равнодушии скотного двора.
Что касается жалоб, извинений и признаний, Марианна и четыре молодых волка на том и остановились. Все понимали, что все сказано, больше говорить ни к чему, дальше заходить не стоит, теперь важнее смотреть вперед, а не назад и постараться сделать так, чтобы для них всех будущее было счастливее прошлого.
Остаток дня Марианна провела, глядя, как убогая жизнь городка идет своим убогим чередом, в окно убогой квартиры четырех волков. Но все это убожество ее не слишком тяготило, в глубине души она чувствовала, что этот смутный момент ее жизни со всеми его побочными эффектами близок к «переломным моментам» любой жизни, что, наверно, надо коснуться дна, чтобы оттолкнуться и выплыть, что важна не эта декорация социального дна, которую являл ей вид из окна, а жар того огня, что загорелся внутри ее и так хорошо согревал вот уже несколько часов.
Этот жар, этот свет, этот огонь станут ее путеводной нитью. Таково ее решение, она и так потеряла слишком много времени и не изменит его.
Глядя в окно на медленно текущую в городке жизнь, похожую на бледный гной на поверхности раны, Марианна размышляла о практических аспектах своего решения. На самом деле ей, собственно, ничего не грозило. Жан-Жан пока считает ее похищенной, в плену, возможно, уже мертвой. Если верить Белому, полицейские вряд ли станут особо надрываться, чтобы ее найти. Скорее всего, они вообще палец о палец не ударят или в лучшем случае будут ждать, когда «похитители объявятся». Но даже это не наверняка. «А что легавые… – объяснял ей Белый, – соки из них тянут, как из всех, и платят такие же крохи. Вот они и делают строгий минимум. Ни за что не займутся расследованием, которое требует расхода энергии. Легавые нужны на то, чтобы арестовывать олухов, которые воруют в супермаркетах, потому что воровство в супермаркетах – вот что подрывает систему. А предположительно похищенная женщина ничего на хрен не подрывает».
Самые неприятные мысли Марианны были связаны с ее работой. Она полагала, что весь этот день, прошедший на работе без нее – а у нее, между прочим, в этот день была назначена презентация проекта перекрестных продаж в отделе выпечки торгового центра, – коллеги сначала ругали ее за опоздание, а потом всерьез забеспокоились. Наверняка пытались ей дозвониться, она не знала, сколько раз, ведь телефон остался в квартире, но, скорее всего, были настойчивы, уж она-то их знала. Она хотела было позвонить прямо сейчас в отдел кадров, сказать, что нездорова и будет отсутствовать несколько дней, но раздумала. Это никак не вязалось с нападением, жертвой которого она стала вчера. Лучше вообще затаиться. Она была уверена, что Жан-Жан, этот идиот, сам позвонит в кадры и объяснит ее отсутствие. Или из кадров в конце концов позвонят Жан-Жану.
В общем, Марианна решила не подавать признаков жизни в ближайшие несколько дней. Она была кругом в выигрыше: пойдут слухи о нападении, похищении и заключении. Вернувшись, она будет держаться достойно и флегматично. В проявленном ею хладнокровии увидят высокопрофессиональное качество человека, не допускающего, чтобы его личные проблемы, как бы важны они ни были, нарушали принятые перед обществом обязательства.
Когда же эти мысли и рассуждения закончили круговорот в ее мозгу и пополнили компост решенных проблем, когда ей удалось отправить туда же эмбрион чувства вины, который, к ее несказанному отвращению, возник в недисциплинированном уголке сознания, и принять как данность мысль о близкой смерти Жан-Жана, труса, предателя, лжеца, лицемера, укравшего ее жизнь, она расслабилась и стала думать о двух вещах:
– о Белом,
– о Белом и мешке денег от налета, который был где-то спрятан.
36
Они остановились у «Пицца-Хат». Бланш сказала, что обожает пиццу. Она заказала «Свит Чикен Карри Медиум Чизи Краст» и уплела ее, запивая кока-колой. Поймав взгляд Жан-Жана, она сказала, что выдры всеядны, это настоящий помойный бак, может переварить что угодно и не заболеть и что, как большую белую акулу для океанов, выдру можно в какой-то мере рассматривать как природного мусорщика. Жан-Жан предпринял попытку комплимента:
– Будь побольше таких мусорщиков и поменьше больших белых акул, на мир было бы одно удовольствие смотреть…
Но, сказав это, он сам понял, что сморозил бессмыслицу и что, наверно, это даже прозвучало глупо. Бланш все же улыбнулась.
Жан-Жан попытался вернуться к действительности:
– Вы сказали, что у вас есть идея… Я имею в виду… чтобы все это кончилось.
Бланш кивнула.
– Да… Думаю, да… Хотя это не совсем еще уложилось у меня в голове, полной ясности нет…
Она надкусила ломтик пиццы. Расплавленный сыр капнул на брюки. Она не обратила на это внимания и наконец ответила:
– Эта ужасная кумушка Беранжера Мулар своим рассказом подтвердила то, что я уже знаю: четыре волка составляют семью, стаю, «систему», и эта система, похоже, функционирует как все волчьи стаи, то есть с доминирующим альфа-самцом во главе, которому подчиняются остальные.
– Ок.
– Так… Я не знаю, слышали ли вы о Грегори Бейтсоне?
– Это не фотограф?
– Нет, это был ученый, он в своих исследованиях совмещал антропологию, биологию, этологию и психологию.
– Как подумаю, что я даже не поступил в коммерческую школу…
– Тем лучше для вас. Коммерческие школы – могилы для ума! Короче, Грегори Бейтсон – один из отцов кибернетики. Между 1942-м и 1952-м он регулярно принимал участие в конференциях Мэйси[22]22
Встречи ученых в Нью-Йорке под руководством Франка Фремонт-Смита в Фонде Джозии Мэйси-младшего с 1941 по 1960-е годы.
[Закрыть] как кибернетик и больше интересовался связями между элементами системы, чем отдельными элементами. Этот рефлекс остался у него от биологического образования: его учили обращать больше внимания на связи между различными элементами организма, чем на каждый элемент в отдельности. То есть канарейка способна летать, каждый отдельный элемент канарейки летать неспособен. Только связь между различными органами канарейки мобилизует энергию и делает возможным полет.
Бланш прервалась на минуту, чтобы заглянуть в карту десертов. Остановившись на «Трио блинчиков с ванильным мороженым», она продолжала:
– Придя к кибернетике, к изучению систем, Бейтсон скажет, что существуют два типа систем: системы живые и системы неживые. Канарейка – живая система, семья – живая система, радиатор – неживая система, двигатель внутреннего сгорания тоже. Неживые системы подвержены энтропии, то есть имеют физическую тенденцию двигаться от равновесия к хаосу. Радиатор рано или поздно остывает, двигатель внутреннего сгорания ломается. С живыми системами все наоборот, они имеют тенденцию самостоятельно, «естественным образом» поддерживать равновесие, статус-кво, он назвал это негэнтропией.
Принесли блинчики, и Бланш принялась за них с энтузиазмом.
– Разумеется, в частности, в лоне столь сложной системы, как семья или общество, равновесие динамично, то есть существуют элементы, имеющие тенденцию сохранять статус-кво, и другие, которые могут быть носителями перемен. Это он назвал системогенезом. Системогенез – самый интересный пункт теории Бейтсона для тех, кто хочет изучать поведение индивидов. Как он сам говорил, социальная психология является в конечном счете «изучением реакций индивидов на реакции других индивидов». Этот диалог, эта постоянная коммуникация между тенденциями к статус-кво и тенденциями к переменам.
– Системогенез! – рискнул Жан-Жан.
– Точно!
– И что нам со всем этим делать?
– Ну что, я ведь уже сказала, рассмотрим четырех валков как живую кибернетическую систему. Из того, что рассказала нам Беранжера Мулар, думаю, можно заключить, что Белый, будучи лидером, является тем элементом, который противится переменам, тогда как Серый, озлобленный, наоборот, имеет тенденцию к переменам стремиться.
– И?
– И… я думаю, поскольку система, образованная четырьмя волками, является на данный момент нашей проблемой, нам надо… подтолкнуть ее к переменам. Стимулировать системогенез.
– Супер. Я с вами на сто процентов, но конкретно не очень понимаю, что это дает.
– Надо посеять смуту во властных структурах.
– Да. Понятно. Но как?
– Вы когда-нибудь слышали о феромонах?
37
Белый весь день размышлял и пришел к выводу, что все всегда сложнее, чем можно было себе представить. Что планы, проекты, стратегии и программы, которые вырабатываются в какой бы то ни было области, будучи воплощены на практике, всегда находят в действительности тысячу причин, чтобы не реализоваться в точности так, как хотелось. Он это знал, это, впрочем, знали все, однако именно это он забыл, как и все это забывали.
Так оно всегда.
Ограбление фургона было делом простым, ясным, стройным, как расчет интеграла с помощью примитивных функций, но потом откуда ни возьмись начались осложнения, все загрязнил сор реальности, новые, неожиданные векторы стали тащить дело в прямо противоположные стороны и отклонять в незнакомые и опасные направления.
Все всегда сложнее, чем можно предусмотреть.
Все всегда дается труднее.
И все всегда занимает больше времени.
После операции с фургоном Белый решил, что они с братьями выждут немного, максимум несколько месяцев. Что потом они разумно распорядятся этими деньгами, «как достойные отцы семейства», чтобы капитал приносил плоды, вложат их с умом, и тогда жизнь наконец изменится. Что они все четверо свалят из этого городка, из этой квартиры, из вонючего ландшафта и будут жить по-другому, в комфорте, достойном компании торговых менеджеров с пятнадцатилетним стажем.
А потом случилась эта история с их матерью.
А потом случился негасимый пожар в голове Черного.
А потом случилась Марианна.
Белый переживал мучительный парадокс любви, одновременно дарящей упоение и повергающей в хаос. Когда испытываешь счастье, открыв что-то новое, и печаль, оставив позади целый мир.
Переварив все это, Белый пришел к выводу, что всякий хаос рано или поздно находит новое равновесие, за эту простую идею был даже удостоен Нобелевской премии один тип, давший ей громкое имя «диссипативных структур».
Однако прежде чем найти это новое равновесие, надо было попытаться без потерь пройти через зоны турбулентности.
Надо было попытаться «выработать привычку».
Бурый спал тяжелым сном на диване в гостиной.
Сидя на полу перед телевизором, Черный и Серый с кислыми минами играли в «Call of Duty» без идентификации.
Ко всему этому Белый привык.
Но рядом с Бурым сидела Марианна, просматривая почту в ноутбуке, который одолжил ей Белый.
К этому Белый совсем не привык и сейчас, глядя, как эта женщина в его гостиной читает свою почту, не знал, что ему делать.
