Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Минутами, после которых ничто не будет как прежде.
В машине царила сонная тишина. Серый, Бурый и Черный, полузакрыв глаза, казалось, еще досматривали ночные сны, прерванные ранним подъемом. Своими мохнатыми руками они держали стальное оружие, которое изрыгнет огонь в ближайшие минуты. Они рассеянно поглаживали его, как поглаживал бы плюшевую игрушку ребенок, которого ведут в ясли.
В какой-то момент, без видимой на то причины, словно продолжая мысль вслух, Жак Ширак Усумо обронил «будет ужасно» и снова замолчал.
В уме Белого, еще занятом мыслями о Толстом, о дремучих лесах России и гибельном походе Бонапарта, вдруг всплыл текст Луи Виардо из «Воспоминаний охотника», текст, особенно его поразивший, когда он прочел эти строки впервые. Он так на него подействовал, что врезался в память слово в слово, наверно, потому, что там шла речь о валках:
«В роковой приснопамятный 1812 год взвод солдат (говорят, их было восемьдесят человек), расквартированный в центральном губернаторстве, был атакован ночью многочисленной стаей волков, и все были съедены на месте. Среди обломков оружия и обрывков формы, устилавших поле битвы, нашли трупы двух или трех сотен волков, убитых пулями, штыками и ружейными прикладами; но ни один солдат не выжил, подобно тому покрытому позором спартанцу при Фермопилах, чтобы поведать страшные подробности битвы. Могильный камень, воздвигнутый над останками жертв, хранит память об этом невероятном событии».
Белый помнил, какую гордость испытал, читая этот текст, гордость за своих предков-волков: этот зверь так хитер, что может прикинуться бабушкой, лечь в ее постель, пропитанную старушечьим запахом, и подражать ее голосу, чтобы пожирать маленьких девочек. Этот зверь так решителен, что может обратить в бегство целый взвод вооруженных солдат.
Жак Ширак Усумо был прав: то, что сейчас произойдет, будет ужасно. Он еще не знал, как именно ужасно, но иначе быть не могло: ужасно. Быть ужасными – такова судьба волков, и то, что должно случиться, прежде всего, в порядке вещей.
Белый понял, что Жак Ширак Усумо и братья ждут, чтобы он что-нибудь сказал. Они вышли из машины и стояли под теплыми лучами утреннего солнца. Перед ними, четко вырисовываясь на синеве неба, торговый центр походил на Сфинкса.
Белый подумал о теле Марианны, о ее невероятном запахе, и о жизни, которую ему предстоит прожить с ней, когда эта последняя повинность будет исполнена.
Это будет идеальная жизнь, которую он выиграет как битву.
– Пошли, – сказал он.
И они пошли.
53
Сначала Жан-Жан увидел высокую фигуру Жака Ширака Усумо. Это было так ни на что не похоже видеть его здесь, вздымающегося, как кварцевая стела, в просторном холле торгового центра, у самой линии касс, посреди мельтешения покупателей, катящих тележки, полные до краев разноцветными покупками, что он не сразу понял, что происходит.
Ему надо было увидеть радом с ним мохнатые лица Черного, Серого, Бурого и Белого, чтобы волна адреналина, мощная, как оплеуха, вывела его из ступора.
На миг ему подумалось, что надо подойти и поговорить с ними, чтобы рассеять «недоразумение», но он вспомнил, что говорила Бланш: эти волки живут по своим законам и своими ценностями, среди которых нет никакого шанса на то, что «разумный разговор» позволит решить все проблемы.
Чувствуя себя столь же жалким, сколь и смешным, Жан-Жан все же попытался заползти за голубой щит с рекламой витаминов «Жувамин», где надпись под фотографией лыжника на спуске гласила: «Откройте в себе жизненные силы». Четыре морды четырех волков повернулись в его сторону, и он с ужасом увидел палец Жака Ширака Усумо, указывающий на щит.
Его увидели.
Он попытался сохранить хладнокровие. Не хотелось поддаваться той же панике, что заставила его бежать из своей квартиры несколько дней назад.
Он должен был сделать что-то полезное.
Что-то умное. Что-то достойное мужчины, который осмелился поцеловать такую девушку, как Бланш Кастильская.
Он встал, решив предупредить Бланш и пятерых сотрудников службы «Синержи и Проэкшен».
Встал и побежал.
За спиной он услышал крик, обернулся и увидел, что четыре волка тоже бегут, бешено сверкая глазами, и на бегу выхватывают из-под спортивных костюмов что-то похожее на огнестрельное оружие. Жан-Жан перепрыгнул через барьер выхода без покупок, который отчаянно зазвонил.
«Никогда, – убеждал он себя, – никогда они не посмеют стрелять в толпе».
В следующее мгновение он услышал хлопок выстрела, и прямо перед ним сорокадюймовый экран телевизора «Самсунг» по акционной цене 299 евро разлетелся вдребезги. Его внутренний голос возопил:
«Черт побери, они стреляют! Стреляют!»
Люди кричали. Толстая дама рядом с ним рухнула наземь со стоном проколотой шины, поодаль мужчина лежал на полу и плакал.
Где-то надрывался младенец.
Жан-Жан успел свернуть в отдел, где сотни сковородок и кастрюль украшали пятнадцать метров островных прилавков, как украшали бы ограду крупные цветы гибискуса. За спиной застрекотала автоматная очередь, пули ударялись в чугун, керамику, алюминий и сталь с мелодичным перезвоном.
Жан-Жан был так глубоко убежден в неминуемой смерти, что спиной уже чувствовал пулю. Сквозь завесу ужаса, толкавшего его вперед с небывалой энергией, он понимал, что должен еще пересечь отдел замороженных продуктов. Оттуда он доберется до задов магазина, в хлебный отдел, туда, где витал синтетический запах ацетилпиридина в аэрозоле, имитируя дух горячего хлеба. Флагманский отдел для торгового центра, отдел, вытянувшийся во всю его длину, двадцать горделивых метров, ломящихся от багетов, традиционных и деревенских, хлеба «семь злаков», круассанов с шоколадом и всевозможной выпечки, золотистыми липкими каскадами красующейся за пластиковыми шторками. А за этим отделом был служебный выход, подсобки, улица, его спасение.
Но Жан-Жан не добежал: раздался хлопок, и мощное дуновение приподняло его, оторвав от пола. Он тяжело рухнул среди осколков пластика, вспоротых пакетов с жареной картошкой, рассыпанных биточков, затвердевших от холода, как камешки. Наверно, он на долю секунды потерял сознание, все вокруг словно перекосилось, в ушах стоял электрический звон, одна барабанная перепонка, похоже, вышла из строя.
Он обернулся. Густой черный дым окутывал островные прилавки, спринклеры лихорадочно выплевывали воду, но это не оказывало никакого действия на языки пламени, которые лакомились горючими жидкостями в отделе бытовой химии: ряды бутылок со скипидаром, уайт-спиритом, ацетоном, синтетическим клеем, баллончики с краской и антифризом плели огненные ковры, переливающиеся от ярко-оранжевого до густо-синего.
Вокруг бежали, кричали. Слева, в отделе текстиля, загорелся целый прилавок с белыми спортивными тапочками, плавились колготки, полиамид превращался в отвратительный черный соус, капавший на девственно чистый пол.
Впереди сквозь ядовитый черный дым, как танк сквозь туман, неслась высокая фигура, и Жан-Жан узнал Жака Ширака Усумо.
Он понял, что никто не придет ему на помощь.
Жак Ширак Усумо наступал с решимостью бога-громовержца, карающего смертных. Его руки, каждая размером с энциклопедию, сжимались и разжимались, им не терпелось стиснуть шею того, кто убил женщину, которую он любил, и сломал ему жизнь.
– Это был несчастный случай! Никто не виноват! – пролепетал Жан-Жан, и ему стало почти стыдно за свой испуганный голос, срывающийся на визг. Как бы то ни было, в какофонии выстрелов, пожара, криков и взрывов услышать его все равно было невозможно.
Рвануло еще раз, теперь совсем близко, взрывом небывалой силы вышибло дверь большого холодильного шкафа, и по проходу разноцветной радугой разлетелась большая часть содержимого отдела мороженого. Эфирный запах тетрафторэтана разлился по торговому центру. Должно быть, электрическую сеть холодильников замкнуло от жара.
Жак Ширак Усумо остановился, словно от неожиданности.
Он тупо смотрел на развороченный шкаф, перед которым лежали смятые коробки «Хаген Дас Снэк Сайз» и «Кофе Олмонд Храня».
Потом он упал на колени и рухнул ничком, расплющив широкое черное лицо о белую плитку.
Немного крови вытекло из раны на виске, там, где литровая коробка мороженого «Фермет», твердая, как стальная чушка, врезалась в него на скорости двести метров в секунду.
Жан-Жан попытался встать, но едва смог шевельнуться. Ноги не слушались и, казалось, превратились в гипс. Он увидел разбрызганную вокруг кровь, множество звездных отметин удивительно яркого красного цвета.
Волки не заставят себя ждать, подумалось ему.
Он снова попытался подняться, но безуспешно.
Должно быть, что-то у него было сломано.
Он понял, что ничего не может сделать, кроме как ждать смерти.
Эта очевидность повергла его в глубокую печаль: именно теперь, когда что-то хорошее случилось в его жизни, когда он столько всего понял, начиная с того факта, что он, Жан-Жан, не такой уж никчемный, не такой убогий и, может быть, даже немножко сексуальный. Теперь, когда он почти избавился от всей этой чуши, которую вдолбила ему в голову Марианна.
Теперь, когда все обещало быть только лучше, он умрет из-за дурацкого недоразумения!
Сквозь поврежденные барабанные перепонки пробивались искаженные звуки, крик, мужские и женские голоса, еще выстрелы, и ужасная боль начала ощущаться где-то на уровне ног. Он подумал, что спрятаться за пакетами с замороженной фасолью в экономичной расфасовке по три кило, пожалуй, хорошая идея. Подумал и попытался доползти до них.
Безуспешно.
Он лежал на спине и не мог двинуться с места.
В поле его зрения появилась спортивная обувь.
Он поднял голову и узнал одного из сотрудников службы «Синержи и Проэкшен». Тот вращал обезумевшими глазами, похожими на двух рыб, готовых выскочить из головы, сжимая в дрожащей руке что-то, по оценке Жан-Жана похожее на мелкокалиберное оружие, и стрелял в сторону невидимой цели.
Вдруг голова его лопнула, как проколотый воздушный шарик.
Снова брызнула кровь.
Чья-то крепкая рука ухватила Жан-Жана выше локтя и с силой потянула за рукав.
Его протащили несколько метров, как мясную тушу, круглые светильники, встроенные в навесной потолок, убегали назад на бешеной скорости.
Когда ему удалось повернуть голову, он увидел, что это Бланш Кастильская, согнувшись пополам, пытается дотащить его до укрытия.
И вот, наконец, очень нежно, несмотря на все напряжение, она усадила его, прислонив к холодильнику в мясном отделе.
– Ты теряешь кровь, – сказала она спокойно.
Жан-Жана захлестнуло приятное чувство, что-то мягкое и теплое разлилось в голове, словно тихая река накрыла его и унесла с собой боль.
– Ты теряешь кровь, – повторила Бланш.
– Скажи мне что-нибудь хорошее… Я, наверно, сейчас умру… Будет хорошо, если ты скажешь мне что-нибудь хорошее…
– Ты не умрешь!
– Ты в этом не уверена. Я же вижу… Так скажи мне что-нибудь хорошее.
Бланш задумалась. Совсем близко прогремел новый взрыв и следом несколько выстрелов.
Она выглянула из-за холодильника.
– Твою мать, – сказала она сама себе и посмотрела на Жан-Жана: – Ты красивый, я это сразу заметила. Как только я тебя увидела, я поняла, что ты красивый и захотела тебя.
Жан-Жан почувствовал, что улыбается.
От этого стало больно.
Бланш поцеловала его.
– Я сейчас, – шепнула она и исчезла.
А он потерял сознание под прищуренным взглядом публики, состоявшей из полусотни мертвых цыплят.
54
Приняв ванну и выпив количество ибупрофена сверх разумного, Марианна погрузилась в липкий химический сон без малейшего намека на сновидения.
Она не знала, сколько времени прошло, как вдруг этот сон разом прорвал странный шум, прозвучавший, казалось, в голове, и она услышала голос Белого, кричавший из гостиной:
– Уложи его сюда! Уложи сюда, твою мать!
Она встала. Спина болела меньше, но боль еще не совсем прошла. От прерванного сна вкупе с приемом анальгетиков немного кружилась голова. Она едва не потеряла равновесие и удержалась за стену спальни.
Из гостиной снова донеслась брань Белого:
– Твою мать!
Странно, ей казалось, что Белый из тех, кто всегда держит себя в руках.
Она вышла в гостиную.
Белый, Серый и Черный окружили диван, на котором лежал кто-то, в ком она узнала Бурого.
Она подошла ближе.
Белый прижимал окровавленное полотенце к животу Бурого на уровне печени. Бурый не шевелился. Лицо его было совершенно бесстрастным, белая струйка слюны вытекала из темных губ. Остекленевшие глаза замерли, только чуть косили.
Марианна поняла, что он мертв.
Белый отступил. На его мохнатом лице было написано глубокое отчаяние. Он заметил Марианну и со скорбным видом кивнул.
– Это было ужасно, и все попусту…
Марианна поняла, что Жан-Жан жив. Это ее разозлило.
И, ощутив эту злость, она сказала себе, что у нее душа убийцы.
И, сказав себе, что у нее душа убийцы, почувствовала, что ее переполняет гордость: ее гены зеленой мамбы и учеба в высшей коммерческой школе сделали ее машиной, запрограммированной на успех в продажах. Белый продолжал:
– Мы пришли, увидели его, и он нас увидел. Он запаниковал, побежал. Мы тоже побежали, и…
Черный перебил его:
– Я стрелял с дальнего расстояния. Я хорошо стреляю с дальнего расстояния.
– Но не в этот раз, – уточнил Белый.
– От волнения, я думал о маме… Наверно, поэтому…
Серый схватил его за лацканы куртки и заорал:
– Гранаты! Твою мать, ты бросал гранаты в этом, мать его, супермаркете. Ты убил кучу народу? Ты соображаешь, что натворил? И он, – продолжал Серый, указывая на тело Бурого, – тоже умер из-за тебя. И из-за тебя! – рявкнул он, повернувшись к Белому.
– Он умер не из-за меня. Там были вооруженные парни, они начали в нас палить!
– Если бы мы подумали две секунды, прежде чем идти туда, этого бы не случилось! А мы пошли из-за тебя! – крикнул он, обвиняя на этот раз Черного.
Все произошло очень быстро: Черный бросился на Серого, выставив вперед когти. Его огромные темные челюсти щелкнули, как клещи, когда он попытался вцепиться брату в горло.
– Прекратите! Прекратите это! – разорялся Белый, пытаясь разнять их. – Черт, Бурый же умер. Он умер, наш брат умер.
Черный отпустил Серого. Он вздохнул, все его тело, казалось, сотрясали мощные невидимые волны.
Он плакал.
– Этого не должно было случиться… Этого не должно было случиться, – повторял он тонким, каким-то детским голосом.
Белый обнял его. Марианне показался странным этот жест для волков, но Черный успокоился.
– Нам теперь больше нечего терять… Нам нечего больше терять… Мы будем преследовать его… Пусть на это уйдут годы… Мы будем преследовать его, и убьем его, и съедим…
– Нет, – спокойно сказал Белый, – больше мы ничего не будем делать. Возьмем деньги и уедем подальше отсюда, навсегда.
– Нет, – возразил Черный. – Мы не уедем… Мы будем его преследовать, убьем и съедим. После этого можно будет жить дальше, если захочется… Но сначала мы будем его преследовать, убьем и съедим, потому что так поступают волки!
Белый повернулся к Серому, который, похоже, был еще в шоке от нападения брата. Казалось, он только сейчас обнаружил, до какой степени Черный сильнее их обоих. Серый ничего не ответил. Чутье подсказывало Марианне, что он боится.
– Послушай… – еще раз попытался Белый урезонить брата. Но Черный перебил его тоном, не допускающим возражений:
– Я сказал: будем преследовать, убьем и съедим!
Белый долго молчал. Он смотрел в пол с несчастным видом, потом, не глядя Черному в глаза, проворчал:
– Хорошо, мы это сделаем.
Марианна почувствовала, что произошло нечто странное. Нечто совершенно неожиданное: структура власти изменилась.
Появился новый лидер.
То, что безуспешно пытался сделать Серый, Черному удалось.
Марианна понятия не имела, как такое могло случиться.
Она задумалась, изменит ли это что-нибудь для нее, но быстро пришла к выводу, что это маловероятно: Черный не походил на самца, для которого представляли бы интерес секс или любовь.
Черного интересовал только мир, который рисовало ему его безумие.
В каком-то смысле это ее обезопасило.
С другой стороны, если ей не удастся убедить Белого бросить братьев, она будет вынуждена последовать за ними.
Идти на попятный слишком поздно.
55
Еще не открыв глаза, Жан-Жан понял, где находится.
Запах капусты, смешанный с запахом дезинфекции, проникающий сквозь веки голубоватый свет, прикосновение шершавой простыни, которую, должно быть, стирали жавелевой водой и кипятили бессчетное количество раз, урчание допотопного кондиционера, гонявшего миллиарды мерзких микробов: он был в больнице.
Жан-Жан напрягся.
Он ненавидел больницы. В больницах ему всегда было не по себе, он вспоминал отрочество и первые признаки болезни матери. Вспоминал несколько дней, которые она провела на обследовании, без всякого результата. В эти дни он навещал ее с отцом, который, едва переступив порог больничного холла, сильнее сутулился.
А больше всего Жан-Жан ненавидел больных – такие находились всегда, оставлявших дверь палаты приоткрытой. По дороге в палату, где лежала мать, он мельком видел за этими приоткрытыми дверями куски старой плоти, дряблые тела, живые скелеты, тощие руки, тянувшиеся к подносам с кошмарной едой. Жан-Жан никогда не понимал, почему никому не приходит в голову закрыть эти двери раз и навсегда.
И главное – со смертью матери, которая пришла так же неотвратимо, как дождливый сезон, и почти не вызвала интереса врачей, Жан-Жан уверился, что от больниц нет никакого толку. Они могут разве что немного оттянуть момент смерти, но смерть все равно приходит. Больница в конечном счете – это просто убогое место, где страдают, и еще более убогое место, где умирают.
Жан-Жан открыл глаза. Он действительно был в больничной палате: белесые стены, желтоватые занавески, выбранные за качество текстиля, который легко отстирывается, маленький телевизор под потолком, наклоненный под странным углом, словно распятый на металлическом кронштейне.
Физически он ничего не чувствовал, ну, почти.
Только небольшую тяжесть в ногах, напряжение на уровне живота…
Он задумался о своем состоянии: может быть, он никогда больше не сможет ходить. Возможно, что-то сломано в позвоночнике. Он быстро представил, как придется устраивать дальнейшую жизнь: придется сделать дома ремонт, возможно, нанять кого-то ухаживать за ним, он где-то читал, что теперь дрессируют обезьянок, чтобы те помогали паралитикам в повседневной жизни. Обезьян он не любил. Особенно маленьких, которые наверняка кусаются направо и налево. А может быть, задет живот. Тогда придется носить искусственный анус, как тот Папа, в которого стреляли. Как ходить с искусственным анусом? А запах? Сколько раз в день надо опорожнять мешок? И может ли женщина влюбиться в мужчину с мешком дерьма на боку?
Какое-то бормотание заставило его повернуть голову.
Он был в палате не один.
Параллельно его койке стояла еще одна, на которой кто-то лежал.
Он не решался двигаться, одновременно боясь, что не получится (и тогда подтвердится паралич, которого он так страшился), и что будет больно, что откроется плохо затянувшаяся рана, отключится аппарат, поддерживающий в нем жизнь, оторвется искусственный анус.
Он даже вообразить боялся, каковы могут быть последствия отрыва искусственного ануса.
С тысячей предосторожностей он все же привстал на локте.
Этого было недостаточно для хорошего вида на соседнюю койку, но хватило, чтобы угадать вырисовывающийся под простыней силуэт. Виден был только затылок: затылок со следами от прыщей.
Затылок, выбритый машинкой.
Затылок директора по кадрам.
Человек под простыней снова что-то пробормотал, очень тихо, мелодично и одновременно тоскливо.
Жан-Жан не знал, надо ли вступить в разговор.
– Извините? – сказал он. – Как вы?
Молчание было ему ответом. Он подумал, что сосед, должно быть, спит или без сознания.
И вдруг человек на койке закричал.
Душераздирающим криком.
Крик был странный, высокий, пронзительный, не вполне человеческий.
Такой крик мог бы издать в отчаянии и ужасе пойманный в капкан зверек.
Жан-Жан вздрогнул.
И, вздрогнув, сказал себе, что, кажется, все-таки не парализован.
И снова воцарилась тишина.
Страшная тишина после крика.
Жан-Жана прошиб пот: он хотел знать, который сейчас час, он хотел знать, что произошло в этом окаянном гипермаркете, он хотел знать, придет ли хоть кто-нибудь.
При мысли, что придется провести еще много часов на этой койке, наедине со всеми этими вопросами, мало-помалу превращавшимися в глубинный ужас, он чуть не заплакал.
Дверь открылась. Вошла усталая медсестра с мрачным лицом и бросила мрачный взгляд на директора по кадрам. Она посмотрела на часы, что-то сделала с капельницей, подвешенной, как свиной пузырь, на металлической стойке, что-то записала и пошла к двери.
– Извините! – сказал Жан-Жан.
Медсестра остановилась.
– Вы проснулись?
– Да…
– Вы в больнице. Вас ранило в бедро, вы потеряли довольно много крови, вам сделали переливание и зашили артерию. Вам придется полежать здесь несколько дней. Я принесу вам бумаги для социального страхования, заполните. У вас есть страховка?
– Я не парализован?
– Нет.
Директор по кадрам снова застонал.
– А он? – спросил Жан-Жан.
– Ему раздавило ноги. Там стиральные машины по акции поставили в два ряда, один на другой. Был взрыв, одна машина упала. Прямо ему на ноги. «Миеле Дуостар». Сто десять кило немецкой стали.
– А… Он выкарабкается…
– Да… Состояние стабильное. Но ноги ему отрезали на уровне середины бедра, и сейчас он под морфием. Правда, ему все равно больно. И потом, его мозг не понимает… Нейроны, я хочу сказать… Поэтому он кричит… Так всегда бывает…
– А что произошло… Сегодня утром?
Лицо медсестры закрылось и стало непроницаемым, как кусок свинца.
– Я скажу, что вы проснулись. К вам придут.
И она ушла.
Жан-Жан ждал. Желтоватый свет робко просачивался сквозь занавески. Должно быть, рассвет. Кто же к нему придет?
Наверно, отец.
Он ждал, надеясь уснуть, но сон не шел.
Прошло время, показавшееся ему бесконечным, и наконец дверь открылась, и вошла Бланш Кастильская. У нее было измученное лицо человека, пережившего большие неприятности. Но все-таки она ему улыбнулась.
– Как ты? – спросила она.
– Что произошло?
– Они явились средь бела дня. Я никогда бы не подумала, что они осмелятся. Явились средь бела дня, с оружием, с гранатами. Палили куда попало… Двадцать убитых и больше сотни раненых… Точных цифр пока нет, но это катастрофа…
– Черт, – только и сказал Жан-Жан.
– И это целиком моя вина.
– Но…
– Да… Я думала, что, если распылить в их доме феромоны, это ослабит единство стаи… Что они будут колебаться, а если придут, то вечером, плохо подготовленные, и мы их легко возьмем…
– Это не твоя вина… Они больные на голову… Вот и все…
– Нет. Раньше они бы так не поступили. Если бы я все это не затеяла, они бы раскинули мозгами, организовались и пришли вечером, и тогда мы бы их взяли. Я должна была сообразить. Мне нельзя было этого делать. Во всем моя вина, я это знаю, и все это знают!
– А…
– Из секретариата братьев Эйхман мне уже позвонили. Меня вызывают в их офис в конце недели.
– Как… настоящие братья Эйхман? Ты их увидишь… Живых?
– Да… Дело такое неслыханное, что, думаю, они захотят сделать его примером. Показать, что лично заинтересованы в решении серьезных проблем. Сейчас маркетинговая служба наверняка уже задействовала всех своих маленьких гениев, чтобы попытаться расхлебать эту кашу. Они пошлют деньги пострадавшим, публично принесут извинения, примут меры по укреплению безопасности своих сетей и главное, главное… распнут виновного… то есть меня.
Бланш Кастильская перевела дыхание. Она была на грани нервного срыва.
Перед тем как уйти, она запустила пальцы в волосы Жан-Жана.
– Я счастлива, что ты уцелел.
Жан-Жан остался один с огромной тяжестью на сердце. В нем крепло печальное убеждение, что его жизнь подошла к какому-то краю.
Как ни странно, он вспомнил о Марианне и задался вопросом, жива ли она. Ему подумалось что, если она мертва, изнасилована и расчленена этими четырьмя волками, то для нее теперь все проще: пари себе в абсолютном небытии, без забот, без страданий, свободная от всех тягот, которые приносит жизнь.
Он ощутил почти зависть и задумался, что же станется с ним. И ясно увидел, как будет стариться рядом с отцом, в его крошечной квартирке, в тех самых стенах, которые видели смерть его матери и скоро увидят его в самой жалкой роли: старой развалиной, которая рано или поздно станет говорить сама с собой и ходить под себя.
Жан-Жан жалел себя. Он понимал это и был себе противен.
Но все равно жалел себя.
А потом наконец уснул.
56
На этот раз они зашли слишком далеко.
Белый это знал, и Серый это знал. Знал даже Черный, правда, более смутно. Он знал это сквозь пары ярости и безумия, туманившие ему мозг, но тоже знал: они зашли слишком далеко. Почти полное разорение гипермаркета, смерть десятков человек, среди которых женщины и дети, – это совсем не то, что чисто проведенный налет.
Полиция, а может быть, и армия не замедлят установить личности авторов бойни, и за ними придут сюда, в эту квартирку, к которой Белый так прикипел за долгие годы, придут и выкурят их отсюда слезоточивым газом и пластиковыми пулями.
И это будет конец всему.
Белый предложил Черному, новому лидеру, уехать всем и немедленно.
Черный, весь дрожа от непомерной злости, согласился.
После чего они поспешно и в почти полном молчании загрузили в «Пежо-505» все необходимое (немного одежды, деньги от налета, бутылки воды) и отправились в путь.
Пока Белый вел машину, последние миллилитры адреналина, с утра насыщавшего его организм, медленно испарились, и ситуация предстала ему со всей ясностью.
Веселого было мало: они потеряли Бурого. Верного Бурого. Любимого брата Бурого. Бурого, который, с его молчаливостью, его простотой и ровным настроением, его задором, был глубинно структурирующим элементом братства. Элементом, который с течением лет принес немного легкости, может быть, даже немного радости в горькую жизнь четырех волков.
Далее, как будто этого было недостаточно и по причине, совершенно для него непостижимой, Белый знал, что лишился власти. Это было странное чувство, будто какая-то таинственная усталость взяла его в полон, что-то неосязаемое завладело его природным авторитетом и, таким же таинственным образом, передало его Черному.
И наконец, была полная неизвестность впереди: им придется скрываться, передвижения будут проблемой. Купить билеты на самолет теперь совершенно невозможно, придется рассчитывать на убывающую энергию старого «Пежо», который вряд ли сможет увезти их на край света.
У него оставалось одно утешение: Марианна все еще была с ним. Это было что-то одновременно неожиданное и сказочное. Чувствовать ее присутствие на пассажирском сиденье, когда машина рассекала туманную ночь в одном из чахлых лесков, казалось, забытых урбанизацией, было равносильно чуду.
Он готов был увидеть в этом доказательство любви.
Ему так хотелось видеть в этом доказательство любви.
– Остановись здесь! – сказал за спиной голос Черного.
Белый затормозил и вышел из машины.
Перед ними лежала голая полянка, окруженная рахитичными кустами, чьи соки, пропитанные свинцом и углекислым газом, не давали им расти. Было холодно, от рыхлой земли поднималась сырость, наполняя атмосферу запахом брожения. Если бы не свет фар, которые он не погасил, темнота была бы полной.
Серый достал из машины тело Бурого, завернутое в одеяло. Осторожно положил его на землю. Трое волков начали копать яму. Лопаты у них не было, и они копали лапами.
Белый вдруг, словно при вспышке, увидел себя на коленях копающим липкий чернозем. До чего же абсурдно было заново проигрывать эту сцену, которая повторялась испокон веков. Когда люди начали проявлять заботу о трупах? Пятнадцать или двадцать тысяч лет назад, последние неандертальцы, первые гомо сапиенс. Ему вспомнилась формулировка Марселя Мосса, этнографа и социолога: «Говорить людей научила смерть». Якобы потребность реагировать на первозданную абсурдность смерти была отправной точкой всякой культуры. Белый стиснул зубы, он не знал, правда ли это, но как теория звучало хорошо. Тем временем яма уже была достаточной глубины, Черный встал, грязный, весь в поту, и принес мусорный мешок, в который заранее сложил личные вещи Бурого: игровую приставку, жесткий диск, под завязку загруженный музыкой и фильмами, постер с Рианной в чулках в сеточку, линялые джинсы, толстовку с камуфляжным рисунком… Черный выложил все на дно ямы.
Всегда одна и та же история: начиная с первых похорон, интуиция подсказывала людям, что умершему понадобятся эти вещи на том свете. Иногда эта интуиция имела жутковатые последствия: в Габоне с вождем племени хоронили заживо четырех его рабов. Им ломали руки и ноги и сталкивали двоих в могилу. Потом опускали тело усопшего, а сверху еще двух живых рабов с переломанными руками и ногами. После этого могилу закапывали.
Белому подумалось, что Бурого, наверно, надо было похоронить с живой красивой девушкой, чтобы он мог вечно заниматься любовью. Потом он сказал себе, что они же волки и что это абсурдно, чтобы волки так заботились о трупах своих собратьев, ведь волки не должны чувствовать того, что Юнг назвал «нуминозностью», ощущения первозданной тайны. Волк бросает свои трупы.
Он к ним равнодушен.
Для волка в конечном счете, есть только жизнь.
Остального не существует.
Черный, настоявший на этом подобии похорон, был, наверно, самым из них человечным.
И возможно, это и было корнем его безумия.
57
Жан-Жан проснулся как от толчка.
Яркие лучи дневного света пробивались сквозь занавески больничной палаты. В телевизоре мужчина с упоением брился под стройное пение хора: «Жиллетт! Лучше для мужчины нет!»
Он покосился на директора по кадрам. Рядом с его койкой сидели женщина и маленькая девочка, неподвижные, как две куклы, посаженные на деревянные стулья. Женщина, на вид лет тридцати, была одета с большим вкусом в наверняка очень дорогие вещи, а судя по ее прическе, замысловатому сооружению из искусственно блондинистых волос оттенка светлой соломы, крепко дружила со своим парикмахером. На лице ее было написано выражение крайней досады. Совсем иначе выглядела девочка, хоть и тоже со вкусом одетая, она явно находила ситуацию скучной и, развалившись на стуле, сосредоточенно искала у себя в носу что-то чрезвычайно важное.
Взгляд женщины встретился со взглядом Жан-Жана. Она нахмурила тонко выщипанные брови.
– Это все ваша вина, имейте в виду, – сказала женщина.
Жан-Жан не нашелся что ответить. Она продолжала:
– Это была не его работа – заниматься всем этим. Это ваша вина. Что мне теперь с этим делать? – вопросила она, указав подбородком на нижнюю часть тела директора по кадрам.
