Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Щуплый бледный человечек из «Ритуального агентства Севера», похожий на нездоровый тахион, возник как будто из ниоткуда. На лице его застыло странное выражение, в котором продуманно смешались сочувствие, печаль и профессиональная солидность. Он еще раз, с непринужденностью, которая достигается привычкой, принес молодым валкам свои соболезнования и пригласил следовать за ним. Все происходило в чистеньком парке, где одетые в темное семьи ждали своей очереди у двух крематориев, небольших, совершенно одинаковых зданий, архитектурный стиль которых как будто колебался между функциональной строгостью и неоклассическим кичем, не зная, на чем остановиться.
Над каждым из них высокая труба выпускала робкую струйку серого дыма.
– Кто-нибудь из вас приготовил речь? – спросил человечек.
Белый отрицательно покачал головой. Речи – это было не в их духе.
– Я… Я написал речь! – прозвучал голос Черного, похожий на камнепад в мраморном карьере.
Белый обернулся. Черный, очень прямой в костюме от Армани, показался ему комическим глюком, из тех, что посещали его порой в разгар кислотного прихода.
А тот факт, что Черный вдобавок держал в негнущейся от нервного напряжения лапе сложенный вчетверо лист бумаги, был уже из области чистой фантастики. Белый даже не знал, что его брат удосужился научиться писать.
Бурый и Серый ничего не сказали. Белый тоже. Никому не пришло бы в голову помешать Черному в чем бы то ни было.
– Хорошо, – кивнул человечек, – уже пора.
Белый, Серый, Бурый и Черный вошли в крематорий. Гроб матери, светлая и недорогая модель из целлюлозного волокна, возвышался напротив жерла печи на четырех алюминиевых ножках. Во второй раз за день Белый возненавидел свою эпоху. Серый пихнул его локтем.
– Смотри, кто пришел.
Белый узнал высокую фигуру Жака Ширака Усумо. Он повернулся к ним. Ссадина на его щеке заживала под толстой повязкой. Глаза были красные и распухшие, как будто он много плакал.
В глубокой тишине четыре молодых волка уселись в первом ряду. Щуплый бледный человечек сел рядом с Белым.
Распорядитель крематория чинно вошел через боковую дверь. Белый подумал, что это у него, наверно, двадцатая церемония за день и еще столько же таких осталось на после обеда.
– Вашему брату пора произнести речь, – сказал щуплый бледный человечек.
Белый сделал знак Черному. Черный поднялся, напряженный донельзя. Если бы не густая черная шерсть, наверняка было бы видно, как пульсирует артерия на лбу. Походкой автомата, как будто у него вдруг заболели все двигательные мышцы, он направился к пюпитру, за которым стоял распорядитель крематория.
Белый на минуту испугался, что Черный вдруг бросится на беднягу и вырвет у него сердце, просто так, повинуясь порыву, из-за блика, из-за сквозняка, из-за дурного вкуса во рту. Распорядитель, должно быть, почувствовал то же самое и осторожно посторонился, уступая место большой темной массе Черного.
Черный достал из кармана сложенный вчетверо листок. Белому с его места было видно, что листок дрожит.
Черный откашлялся и начал свою речь.
14
После ухода Бланш Кастильской ссора все-таки состоялась. По обыкновению жесткая и шероховатая, как пемза. Жан-Жан перетерпел ее, как мог. Подобно Мохаммеду Али в легендарном поединке с Джо Фрейзером, он держал защиту, оказывал минимум сопротивления и только вяло отступал к канатам, ожидая, когда противник утомится.
И, подобно Джо Фрейзеру, Марианна тоже, в конце концов, утомилась. Как это часто бывало, ее ярость сменилась непроницаемо надутой миной, а затем беспокойным сном. Жан-Жан, в нокауте, но живой, лег на диване в гостиной. Он уснул сном раненого в бою, сном, глубоким, как океанская впадина, сном, похожим на сломанный телевизор, без малейшего звука и без малейшей картинки.
Проснувшись, он увидел фигуру Марианны в строгом костюме, она покидала квартиру, отправляясь на очередное совещание. Психику жены он знал как свои пять пальцев: когда они встретятся вечером, она забудет эту ссору или притворится, что забыла, как притворяются, будто не замечают ляпсуса в разговоре, как если бы в их истории это было сущей мелочью.
Жан-Жан встал. Перед уходом на работу он удостоверился, что на лице не осталось отметин, и день начался.
День был странный, во рту стоял вкус черной краски, а в голове размытый образ лица Бланш Кастильской, склонившегося к ноутбуку. Жан-Жан закусил изнутри щеку: черт возьми, эта девушка ему по-настоящему нравилась.
Жан-Жан снял камеры над кассой и овощным отделом. Преемница Мартины Лавердюр оказалось тощей, совсем молоденькой девушкой с цветом лица, говорившим о том, что она выросла под голубоватым светом неоновых ламп. Кассирша постарше с безнадежным выражением морского животного в бассейне аквапарка объясняла ей азы ремесла. Они посматривали на него, ничего не говоря, и Жан-Жан не смог бы сказать, то ли им плевать на все, то ли они просто не в курсе случившегося. Директор по кадрам и старший кассир вышли на работу с ортопедическими повязками на шее. Как две раненые птицы, они весь день хоронились в своих кабинетах. Жан-Жан видел их лишь мельком, но успел узнать, что звонила секретарша следственного судьи и сообщила, что дело закрыто. Полицейские уже побывали в квартире Жака Ширака Усумо, но никого там не нашли. Для проформы директор по кадрам заполнил бумаги об увольнении за грубое нарушение трудовой дисциплины и попросил кадровое агентство найти замену.
Это был конец истории.
Приключение первого уровня по шкале анекдотов, которые заносятся каждый год в летопись торгового центра, от кражи с прилавка до обрушения пирамиды коробок с хлопьями.
Вечером Жан-Жан пришел домой и встретился с Марианной.
Он не смог бы сказать, в каком она была настроении.
Возможно, в хорошем.
Но он бы за это не поручился.
Марианна напомнила ему, что ее родители ждут их к ужину. Жан-Жан не помнил, чтобы она ему об этом говорила, но не стал заострять.
По большому счету ему было без разницы.
Он принял душ, оделся в строгой, с легким налетом дороговизны манере, которая нравилась Марианне, и они отправились в путь.
Они поехали на машине Марианны, мощном немецком седане, полученном ею в качестве бонуса в тот год, когда ей удалось убедить коммерческого директора одного из крупнейших закупочных центров подписать контракт на всю гамму «традиционного хлеба». По дороге почти не разговаривали. Девять динамиков музыкального центра «Blaupunkt» играли музыку по выбору Марианны из ее айпада: девушка с пронзительно-кислым голосом пела о любовном разрыве, который, похоже, не был для нее такой уж трагедией. Образ Бланш Кастильской вновь всплыл на поверхность памяти Жан-Жана.
Когда Жан-Жан в сотый раз готовился подвести итоги своей жизни, оказалось, что Марианна уже паркуется у дома родителей.
Им открыла девушка, маленькая и сухощавая, с темной, как тиковая доска, кожей. Жан-Жан задумался, сколько же может стоить держать домашнюю прислугу, но сказал себе, что Марианна выбрала этот вариант для своих родителей наверняка потому, что это обходилось дешевле, чем два места в «доме для престарелых и зависимых людей».
Для проформы Марианна спросила, «все ли в порядке». Крошка сказала, что «мадам закапризничала в начале недели, приходил доктор, прописал побольше ривастигмина, теперь все хорошо…».
Они прошли в гостиную. Анри и Симона, родители Марианны, похожие на два стареньких фикуса, молча сидели на бордовом диване, покрытом собачьей шерстью. На столе темного дуба ждали неизвестно кого две пустые тарелки.
Если не считать фотографии, напечатанной на полотнище метр сорок на девяносто и занимавшей почти всю дальнюю стену так самодовольно, как если бы речь шла о репродукции Боттичелли, вся обстановка дышала конформизмом.
Отец Марианны поднял на них желтоватые глаза и как будто глубоко задумался. Потом попытался улыбнуться.
– Вы директор? – спросил он.
Жан-Жан открыл рот, чтобы ответить, но старик уже углубился в созерцание невидимого дефекта на потертом ковре. Марианна села на свое обычное место, напротив родителей, которые не покидали дивана без крайней необходимости. Жан-Жан, как всегда, сел напротив нее, спиной к родителям, лицом к фотографии.
За его спиной мать Марианны кашлянула. Словно камешки зашуршали в прибое. Жан-Жан вздрогнул. Он невольно смотрел на фотографию: на первый взгляд на ней была запечатлена просто толпа. По верху шла надпись золотыми буквами: «Kylie Sparxxx – Erotic Festival Show and Market – Warsaw».
Если всмотреться, в центре самой освещенной точки кадра, той точки, к которой как будто стекалась вся толпа, можно было отчетливо разглядеть лежащую на спине женщину с широко раскинутыми ногами и мужчину, одетого в одну только футболку с номером 418, почти лежащего на ней. А за номером 418, стиснутая со всех сторон толпой фотографов, зрителей, секьюрити в черных блейзерах, целая колонна мужчин, тоже в одних футболках с номерами, ждала своей очереди, и те, что были уже близко, старательно мастурбировали, чтобы быть готовыми, когда придет их черед.
Семьсот восемьдесят два мужчины за двенадцать часов – такой перфоманс Кайли Спаркс с тремя иксами, будущая мать Марианны, осуществила полвека назад.
В тот же вечер пятьдесят лет назад, когда польская зима покрыла Вислу пятидесятисантиметровым слоем льда, она встретила номер пятьсот тридцать четыре – будущего отца Марианны.
Он специально приехал из городка на севере Франции. Официальный сайт www.lovekyliesparxxx.com, на котором он имел золотую карту (и мог смотреть в этом качестве озорные скетчи за двадцать евро в квартал), уже несколько недель предлагал льготные билеты. Он сел в автобус и ехал всю ночь по обледеневшим дорогам. В Варшаве он активировал золотую карту, чтобы внести свое имя, с небольшим опозданием, в список участников.
Продолжение было более классическим… Вернувшись домой с воспоминанием, изгрызшим ему мозг, словно бешеная белка, о нескольких влажных минутах, проведенных в лоне Симоны Верворт, она же Кайли Спаркс с тремя иксами, Анри Девель, будущий отец Марианны, решился послать ей электронное письмо с благодарностью.
Поскольку из семисот восьмидесяти двух мужчин, которые в тот день кончили ей во влагалище (семьсот), в рот (сорок четыре), на живот (восемь), на волосы и лицо (двадцать пять) и в анус (пять) Анри единственный написал ей, что «Это был один из лучших моментов в моей жизни»…
И поскольку сердце Симоны было в ту пору, как она поведала ему в ответном электронном письме, «раненой птицей, которая прячется в ожидании спасительной руки», дело сладилось.
Они писали друг другу (довольно регулярно, и все их электронные письма были об одном и том же, что они часто думают друг о друге, скучают и, как только появится такая возможность, хотят снова увидеться).
И они увиделись (когда закончилось пребывание Симоны в Польше, где ее удерживал кабальный контракт с «Vivid Entertainment»[16]16
Vivid Entertainment Group – самая большая в мире компания по производству фильмов для взрослых.
[Закрыть]).
Они открылись друг другу (однажды вечером в ресторане, который Анри стоило большого труда выбрать, потому что он хотел, чтобы заведение не было ни слишком шумным, ни слишком интимным, ни слишком дорогим, ни слишком дешевым, ни слишком китайским, ни слишком итальянским, ни слишком французским). Он остановился на американском гриль-баре, стены которого были украшены костюмами первопроходцев и внушительной коллекцией банджо. Если не считать одного посетителя, молча поедавшего алое чили, они были одни. Калифорнийское вино, заказанное Анри, помогло им расслабиться. И они открылись друг другу. Анри рассказал, как скучает на посту администратора компании резиновых изделий, основанной его прадедом, фигурой полулегендарной, и как мечтает о жизни, в которой «что-нибудь бы происходило» (он не смог в точности объяснить, что имеет в виду). Симона поведала о желании дать своей карьере «новый толчок путем капитализации своего рекорда» (она не уточнила, как именно).
Слегка покраснев, она предложила Анри проводить ее домой. Жила она в скромной, но уютной квартирке, где стоял сильный запах мясного рагу и чуть более легкий – крема для лица. Они не занимались любовью в ту ночь, у Симоны еще болели микротрещины на гениталиях, результат ее перфоманса, и гинеколог порекомендовал ей несколько недель «воздержаться от активности на нижнем этаже». Они уснули рядом, «без задней мысли», как сказала позже Симона, и пообещали друг другу две вещи: во-первых, теперь, найдя друг друга, больше они не расстанутся. Во-вторых, когда они поселятся вместе, у них будет ребенок, девочка, они назовут ее Марианной и дадут ей все самое лучшее.
Четыре года спустя, накопив денег, Анри и Симона сделали первый подарок Марианне, которая биологически еще не существовала: зачатие in vitro и апгрейд «Хьюлетт-Пакард». А спустя еще годы, в заключение долгой истории, в которой были плюшевые зверушки, куклы Барби, комната, выкрашенная в бледно-розовый, а потом в небесно-голубой цвет, модная одежда, горные лыжи, пони и детские автомобильчики с кожаным сиденьем, они сделали ей наконец самый лучший подарок: степень магистра по маркетингу со специализацией «менеджмент торговых отношений».
Жан-Жан закончил есть, наблюдая за этими двумя стариками, спрятавшимися друг за другом, похожими на два засохших плода на ветке, никому больше не нужных.
Теперь он понимал, какие чувства питал к ним почти с самого начала: он был на них в обиде. Он сознавал, что это чувство абсурдно и не их вина, что Марианна вошла в его жизнь и укоренилась в ней глубоко, как рак костного мозга. Сознавал, что виноват только он сам, что все дело в слабости характера, которая столько раз мешала ему попросту уйти от Марианны.
«Ведь объективно, – спросил он себя, вытирая рот, – что мне мешает?»
И, как бывало каждый раз, тотчас же сам себе ответил: «Страх».
Когда Марианна сказала ему, что пора домой, он кивнул и пошел за пальто.
15
Голос Черного походил на звук дизельного мотора, мощного, но выработавшего свой потенциал. Он с усилием разбирал слова, им же самим написанные с еще большим усилием, на листке, который он держал теперь перед собой, скомканном и дрожащем.
– Мама умерла… У нас никого больше нет… Мы осиротели… Мне кажется, я стою над пропастью и сейчас упаду… Мне кажется, я уже падаю и буду падать всю жизнь… Я никогда ничего ей не говорил… Я так хотел бы сказать ей хотя бы раз, что… Пусть она отдала нас соседке… Пусть не заботилась о нас… Я любил ее… Пришел человек и сказал нам, что ее убили… У меня как будто содрали кожу… Теперь, когда я тоже умер, я найду убийцу. Мы с братьями найдем убийцу… И убьем его… И съедим его… И убьем всю его семью… И тогда нам станет легче… Вот.
Во вновь наступившей в маленьком крематории тишине Черный вернулся на скамейку к братьям. От эмоций им всегда делалось не по себе. Эмоции Черного были на грани порнографии. Никто из них понятия не имел, что теперь делать, но каждый знал, что слова Черного не были фигурой речи: когда он говорил «убьем», это значило «убьем», а когда говорил «съедим», это значило «съедим».
Гроб из фальшивого светлого дерева, в котором лежало тело Мартины Лавердюр, мягко скользнул к жерлу печи. Сотрудник похоронного агентства убедился, что дверь печи закрыта, и включил музыку, принесенную Белым, – он особо не выбирал, взял первую классику, которая попалась под руку, чтобы было как в кино.
Четыре молодых волка ехали обратно молча. Белого слегка подташнивало. Он устал. Подготовка налета была долгой, и он до сих пор не смог дать своей нервной системе нескольких дней отдыха, в которых она нуждалась. Бурый вел семейный «Пежо-505».
Белый сидел рядом с ним. В зеркальце заднего вида он видел Черного, выглядевшего пугалом в костюме от Армани.
Белый обернулся и посмотрел брату в лицо.
– Мы сделаем это сейчас же… А потом позволим себе отпуск.
Он вложил в эти слова всю братскую теплоту, на какую был способен. Черный поднял на него глаза и кивнул. Рядом с ним Серый, как будто провода соединились в его мозгу, весь подобрался и достал из кармана карточку.
– Большой негр дал мне это. Здесь все: имя типа, его жены, адрес их квартиры, его расписание, даже адрес родителей жены…
– Убьем… Вместе… Быстро… – сказал Черный.
Белый сделал усилие, чтобы не поморщиться. Он ответил:
– Послушай… Мы найдем этого типа… Остальное не важно, тебе не кажется?
Семейный «Пежо-505» ехал на скорости сто тридцать километров в час по плохой дороге. Погода стояла странная, серая, как шифер. В нескольких сотнях метров над ними тяжелые тучи, нагруженные гектолитрами воды, зависли в неподвижности, как будто небо ожидало чего-то, чтобы пролиться дождем.
Крик Черного прозвучал как удар грома. Машина вильнула, но Бурый удержал руль.
– НЕТ!!!!! ВМЕСТЕ!!!!! БЫСТРО!!!!!
Черный стоял на заднем сиденье и, казалось, готов был вонзить когти в глаза Белого. Белый видывал своего брата в ярости и точно знал, что делать.
– Хорошо, – сказал он ласково. – Вместе и быстро.
Черный сел. Больше никто ничего не сказал. Сказать было нечего.
Крупные капли дождя, смешанного с пылью, застучали о ветровое стекло.
Бурый включил дворники.
16
На обратном пути Жан-Жан и Марианна едва обменялись парой слов. Полил грязноватый дождь. Без всякой на то причины Жан-Жан снова подумал о Бланш Кастильской. Вообще-то Жан-Жан и не переставал о ней думать.
И желание поцеловать долгим поцелуем ее изящные губки становилось час от часу все острее.
17
Семейный «Пежо-505» долго кружил по улицам, похожим одна на другую. Типичный квартал, в каких четверо молодых волков никогда не бывали. Маленькие коттеджи для пенсионеров среднего класса, домики с садиками, которые давно покинули дети, чтобы влиться в ту или иную категорию «Уровня 3» по данным Национального института статистики и экономических исследований (541а: Секретари и хостес, 543а: Работники бухгалтерских и финансовых служб, 552а: Кассиры в магазинах…).
Было начало вечера, дождь перестал, покрыв, словно слоем лака, трупики качелей, поблескивающих в искусственном свете уличных фонарей.
Четыре молодых волка остановились наконец перед домиком с закрытыми ставнями, из чего Белый сделал вывод, что хозяева уязвимые люди. Старики…
– Что будем делать? – спросил Бурый, не выпуская руля из своих больших рук.
Белый закрыл глаза. Он задался вопросом, что чувствовали Чарльз Уотсон, Патриция Кренуинкел и Сьюзен Аткинс, когда девятого августа 1969-го они припарковали свой «форд» перед домом 10 050 по Сьело-драйв в Беверли-Хиллз, за несколько минут до того, как убили пять человек, в том числе беременную на восьмом месяце Шэрон Тейт. Для этих хиппи, обдолбанных ЛСД, все было, наверно, похоже на сон. Но, вне всякого сомнения, Белый в данный конкретный момент воспринимал то, что должно произойти, как тяжкую и грязную работу. Он покосился на Черного и подавил желание разозлиться на брата.
– Пошли, а потом быстро домой, – сказал он и вышел из машины.
Было не так холодно, как он ожидал. Даже почти тепло. В воздухе витали запахи вареного мяса и хозяйственного мыла… В такой час иначе и быть не могло. Черный рядом с ним, казалось, только ценой мучительных усилий сохранял спокойствие. Четыре молодых волка бесшумно обошли дом. Белый отметил печальное состояние сада, где клумбы выглядели могилами безымянных цветов и громоздился всевозможный хлам еще с тех времен, когда хозяева строили планы: старый трейлер с изъеденным ржавчиной кузовом, садовая мебель с сероватым слоем грязи на белом пластике, доски, как память о строительстве флигеля, давным-давно заброшенном.
– Пройдем здесь, – сказал Серый, указывая на большое французское окно. Белый приник мордой к стеклу. Внутри было не совсем темно. Красный огонек телевизора в спящем режиме и лампочки мультимедийного приемника давали достаточно света, чтобы слой тапетум луцидум, находящийся за сетчаткой глаз, позволял ему видеть так же хорошо, как днем. Быть волком в человеческом обществе – это давало кое-какие преимущества.
– Их двое… Старики… Один спит, другой не может уснуть… Наверно, из-за какой-то фигни в бронхах… – сказал Серый.
Белый кивнул. Он услышал то же самое: один старик спал, другой не мог уснуть, воздух со свистом пробивался в ослабевшие легкие… Гены снабдили его не только ночным видением, но и исключительно чутким слухом. Он где-то читал, что волк может услышать своего собрата за десяток километров и распознать голос отдельного волка в вое целой стаи.
Черный попытался отодвинуть створку французского окна. Рама хрустнула, но не поддалась.
– Заперто, – сказал он.
«Разумеется», – мысленно кивнул Белый и на миг задумался, есть ли в доме сигнализация. Ему совсем не хотелось попасться на такой глупости, успешно осуществив налет века.
Черный обошел его и, взявшись за стык раздвижной двери, просунул когти в узкую щель.
– Сейчас откроем, – сказал он и повел плечами.
Что-то в механизме хрустнуло, и дверь с шипением сдвинулась.
Белый почуял характерный запах стариков: что-то вроде теплой сырости с нотками туалетной воды на спирту и моющих средств с синтетическим цветочным ароматом.
Войдя внутрь, Белый предоставил Черному найти хозяев. Кивком головы он сделал знак Бурому пойти с ним. Простая предосторожность. Серый со скучающим видом опустился на потертый кожаный диван, прикрыв глаза, словно засыпал. Белый на миг задумался, прикидывается ли его брат, сохраняя полное спокойствие, в то время как Черный готовится растерзать двух стариков в нескольких метрах от него, или он вправду спокоен. И Белого кольнули опаска и зависть, когда он сказал себе, что верен второй вариант.
– Смотри, – сказал Серый, показывая на афишу в рамке.
Белый рассмотрел афишу кричащих цветов, сварганенную с помощью допотопного фотошопа.
– Порнушка… – отметил он.
– Прикольно найти такое у стариков, – сказал Серый, потягиваясь.
– Они тоже были молодыми…
– Я не это хочу сказать…
Белый почувствовал легкую агрессивность в голосе брата. Агрессивность, в которой смешались раздражение и самодовольство. Белый вдруг понял, что ему совсем не нравится, каким становится брат: конкурентом в роли «альфа-самца». Белый знал, что это в порядке вещей, даже немного удивлялся, что этого не случилось раньше, но ему это не нравилось. Не нравилось примерно так же, как если бы он заметил проступающие на стенах пятна сырости: эту проблему трудно решить, и она реально угрожает стабильности дома.
– Я хочу сказать, – продолжал Серый, – что всегда можно ожидать сюрпризов, даже если ты постоянно начеку… я хочу сказать, что можно все предусмотреть, но обязательно случится какая-нибудь пакость.
Вернулись Черный с Бурым.
– Готово дело, – сказал Бурый.
– Можем ехать? – спросил Белый.
Черный покачал головой.
– Теперь надо найти остальных.
Белый попытался сосчитать, сколько времени он не спал, и сбился со счета. Ему хотелось покончить с этой хренотенью как можно скорее.
– Найдем остальных… – кивнул он.
Они бесшумно покинули дом, оставив за собой темноту и мертвецов.
18
Жан-Жан проснулся как от толчка.
Странный сон как будто зацепился за его сознание. В комнате была почти полная темнота. Только легкое фосфоресцирование радиобудильника служило ему ориентиром.
Еще даже не рассвело.
Был час, близкий к сердцу ночи.
Рядом с ним Марианна тихонько шевельнулась.
– Ты слышал? – прошептала она.
Не ожидая ответа, она зажгла лампу у изголовья и села в постели.
– Кто-то есть за дверью.
Жан-Жан прислушался, но тщетно. Его слуху было далеко до змеиной чувствительности Марианны.
Она встала. На ней были лиловые хлопчатобумажные тренировочные штаны и футболка с надписью: «What the fuck, is a Dolce Gabana». Жан-Жан не знал, что ему делать. Тоже встать или ждать в кровати? Он понимал, что за дверью ничего нет. Во всяком случае, ничего враждебного. Может быть, припозднившийся сосед, что-нибудь в этом роде… Но Марианна, с ее напряженной до предела психикой, была склонна к паранойе. Она покинула спальню и тихонько прошла в гостиную.
Поколебавшись несколько минут насчет дальнейших действий, он выбрал полумеру и сел на кровати, поджидая жену с сосредоточенным видом, говорившим: «я встревожен, но сохраняю хладнокровие».
Марианна вернулась в спальню. В руке она держала нож для разделки мяса, который успела прихватить из кухни. Она закрыла дверь и знаком приказала Жан-Жану сидеть тихо.
– Они пытаются отпереть дверь. Ковыряются в замке.
Жан-Жан открыл было рот, чтобы спросить, уверена ли она в том, что говорит, и в эту самую минуту отчетливо услышал, как – клик – щелкнула, открываясь дверь. Он посмотрел на Марианну. Она крепко держала нож на уровне плеча, готовая пустить его в ход. В ее взгляде была невероятная, подлинно военная решимость и ни капли страха.
На долю секунды Жан-Жану подумалось о генных инженерах фирмы «Хьюлетт-Пакард»: они и вправду свое дело знали. Потом, не успев толком понять, что происходит, он увидел, как жена распахнула дверь спальни и метнулась в гостиную с быстротой сорвавшейся резинки.
19
Все произошло до того быстро, что задним числом Белый так и не смог понять, что это было. Просунув в щель коготь, Бурый взломал замок квартиры убийцы их матери. Все четверо вошли. Белый уловил приятный запах, но природу его определить не мог. Потом он мысленно отметил, что квартира, в которую они проникли, была именно такой, какой у него никогда не будет: со вкусом обставленная, прибранная, чистая и тихая.
На долю секунды, на четверть удара волчьего сердца его внимание привлекло движение. Дверь, находившаяся точно напротив них, приоткрылась, и темная, безмолвная, почти размытая от скорости фигура быстро приближалась к ним.
Его братья тоже ее увидели, и все трое рефлекторно пригнулись. Тень врезалась в Бурого, и тот упал навзничь. Белый увидел, как блеснуло лезвие ножа, описав кривую к его боку. Почти наугад он нанес удар. Передняя лапа попала во что-то мягкое. Тень откатилась к стене, почти тотчас гибким движением вскочила на ноги, отскочила, как мячик, и зигзагом метнулась к ним со скоростью эпилептического смэша.
Он услышал, как пронзительно взвыл Бурый, и запах крови брата наполнил его ноздри.
Серый бросил на него взгляд, в котором читался ясный и неотложный месседж: им надо организоваться. Инстинкт стаи подсказал им встать в круг: Серый, Черный и Белый прижались к трем из четырех стен. Бурый лежал на полу. Белый знал, что он жив, он это чувствовал, но не мог бы сказать, насколько тяжела рана. Тем хуже… С этим придется подождать.
Первым перешел к действию Черный: рыча, он бросился на тень, та увернулась, приблизившись к Серому. Серый достал ее мощным ударом лапы, способным уложить кабана. Белый услышал стон и увидел, как невысокого роста женщина откатилась к дивану, заваленному подушками с фантазийным узором в золотистой гамме. Белый кинулся и схватил женщину за горло. Крепко сжал. Женщина смотрела ему прямо в глаза. Он успел увидеть, что она довольно-таки хорошенькая, но со странным зеленоватым цветом лица. И тут острая боль пронзила руку до самого плеча. Она его укусила. Даже не получив команды мозга, рука, сжимающая шею женщины, судорожно разжалась. Ощущение сильного ожога разлилось от кончиков пальцев до грудины. Горло перехватило, он упал на колени.
Краем глаза он успел увидеть, как женщина побежала в кухню, Серый и Черный бросились следом.
Потом тысячи черных пятен заплясали перед глазами.
20
Поначалу Жан-Жан был не в состоянии ни о чем думать и сидел, как парализованный, на кровати перед открытой дверью спальни, выходящей в гостиную. Он видел, как Марианна напала на четырех волков, только что взломавших дверь их квартиры. Он знал, на что способна его жена, и никогда не сомневался ни в ее чудовищной физической силе, ни в легкости, с какой инстинкты рептилии могли с ее позволения взять верх над человеческой природой.
Все это он знал, и тем не менее увиденное ужаснуло его не меньше, чем вторжение четырех волков.
Его жена бросилась на них, ранила одного ножом, другого укусила так, что он упал наземь, и убежала в кухню, куда за ней последовали два уцелевших волка.
Жан-Жан попытался переварить свой страх и настроиться на «рациональное мышление». Несколько бесконечных секунд он силился вспомнить тот день, много лет назад, когда психологиня с до смешного напыщенным видом проводила занятие по «управлению стрессом на предприятии». Вспомнив азы, он попытался «визуализировать» страх и дышать в мерном ритме волн горного озера.
Это не сработало.
Или, вернее, сработало, но не так.
Страх никуда не делся.
Хуже того.
Теперь он его вел.
В те несколько мгновений, когда два уцелевших волка бросились вдогонку за Марианной, Жан-Жан пересек гостиную и пулей вылетел из квартиры.
Лимбическая система затопила его организм литрами адреналина, а сознание между тем разрывали эмоции столь же мощные, сколь и противоречивые: сначала, когда он бежал, прыгая через ступеньки, вниз по лестнице, босиком, в трусах и футболке, накатило облегчение, что он унес-таки ноги. Потом на смену облегчению пришли чувство вины и стыд: он ведь оставил жену одну с четырьмя совершенно двинутыми волками, которые, по всей вероятности, оторвут ей руки, ноги и голову. Наконец, чувство вины улетучилось, уступив место странному ощущению хмеля. Так, наверно, чувствует себя муха, чудом выбравшаяся из липучки: ощущение свободы. Марианны больше не было в его жизни. То, на что он так и не осмелился сам, сделают за него четыре волка.
Да, эти четыре зверя сделают это за него, и его захлестнула бурная радость.
Он знал, что это абсолютно противоречит морали.
Он знал, что в ближайшие дни ему придется старательно напускать на себя убитый вид, знал, что коллеги будут к нему суперски добры, что старший кассир и директор по кадрам лично принесут ему соболезнования и скажут, что им «искренне жаль» его жену, что наверняка организуют сбор средств, чтобы оплатить ему несколько дней сверхурочного отпуска… Он все это знал и знал, что все это время в душе у него будет полыхать праздничный фейерверк в ознаменование его новой жизни.
Все так, но пока он не знал, куда идти.
Ему было холодно.
На дворе ночь.
Он стоял в одних трусах и футболке, босиком на грязном тротуаре.
И, убегая, он конечно же забыл захватить ключи, бумажник и телефон.
А потом, когда холодный ночной воздух начал когтить ему горло, Жан-Жан вдруг замер. Он кое-что понял.
Теперь, когда он мало-мальски успокоился, его мозг заработал достаточно нормально, чтобы глаза открылись на причинно-следственные связи.
Было очевидно, что четыре волка, которые сейчас сдирали шкуру с его жены, на самом деле имели зуб не на нее – на него.
И они будут его искать.
И значит, надо что-то делать.
Но он не знал что.
Понятия не имел.
Он заметил, что дрожит всем телом.
