Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Не вскрикнув, она упала на пол и сильно ударилась головой об угол стеклянного столика модели «Гранос» из «Икеи».
Упала и больше не двигалась.
Совсем.
Жак Ширак Усумо, видевший всю сцену, выпустил старшего кассира и директора по кадрам и склонился над телом Мартины. Оттуда, где стоял Жан-Жан, ему было видно пятнышко почти черной крови, расплывавшееся на голове кассирши и вскоре растекшееся по линолеуму «под дымчатый камень». Он глупо понадеялся, что Жак Ширак этого не заметит.
Но он заметил.
Он нагнулся ниже.
Погрузил пальцы в темно-красную жидкость и произнес одно слово на непонятном языке, должно быть, всплывшее из далекого детства.
Это слово пахло бедой и отчаянием.
Но это слово пахло еще и ненавистью.
Он выпрямился, шагнул к Жан-Жану и, как прежде старшего кассира и директора по кадрам, схватил его за горло. Жан-Жан почувствовал себя словно в тесной квартирке, где разом отключили газ и электричество.
Полная темнота.
Жан-Жан всегда верил в легенду о том, что перед глазами умирающего проносится в одну секунду вся его жизнь, но сейчас он убедился, что ничего подобного. Умирать было темно, холодно и ужасно больно. Ослепленный недостатком кислорода, он все же отчетливо почувствовал, что не касается ногами пола и невольно восхитился феноменальной силищей Жака Ширака.
Потом он упал на пол, и воздух ворвался в его легкие. Дрожа, он с трудом встал на четвереньки и сквозь мельтешащие перед глазами черные пятна разглядел Жака Ширака Усумо, который покидал кабинет директора по кадрам. Над головой звучал голос старшего кассира:
– Да вставайте же, наконец…
Жан-Жан мало-помалу пришел в себя. И, придя в себя, ощутил боль в шее, побывавшей в промышленных тисках.
Рядом с ним директор по кадрам еще держал в руках тяжелую стеклянную пепельницу: ей он ударил в лицо Жака Ширака Усумо, который после этого ретировался.
Все трое теперь стояли посреди того, что осталось от кабинета, а у их ног лежало безжизненное тело Мартины Лавердюр.
– Не может быть, ну и дура, черт побери! – воскликнул директор по кадрам.
– Есть и хорошая сторона, она ведь все равно что уволилась, верно? – заметил старший кассир.
– Да, но есть и плохая сторона, придется заполнять кучу бумаг.
10
Выслушав до конца рассказ Жан-Жана, Марианна подумала немного и заявила:
– Как бы то ни было, ты здесь ни при чем. Это несчастный случай. И есть два свидетеля.
Жан-Жан пожал плечами. Он предпочел бы, чтобы его спросили, как он себя чувствует, не достала ли его до печенок эта бессмысленная жестокость и не будет ли разбитая голова бедной запуганной женщины преследовать его в ночных кошмарах. Марианна провела рукой по лбу и села в кресло, имитацию Ле Корбюзье, которое она купила в прошлом году и считала внешним признаком социального успеха.
– Как же у меня болит голова.
Жан-Жан понял, что разговор окончен и Марианна вернулась к по-настоящему важным вещам, сиречь к Марианне.
Он, однако, не мог выбросить из головы образ Мартины Лавердюр, когда она бросилась на него. В действительности все произошло очень быстро, но в его памяти прокручивалось медленным слайд-шоу, под которое его мозг рефлекторно подложил драматическую музыку.
«Я убил человека», – подумал он. И отчетливо понял, что больше никогда не будет прежним. Понял, что это останется в нем невидимым шрамом и даже что однажды ему придется держать ответ.
Он стоял, рассеянно глядя на вид, открывавшийся с его восьмого этажа: сгущались сумерки над многоквартирными домами, почти такими же, как его дом, где люди проводили вечера, почти такие же, как его вечер. А чуть дальше торговые центры и гипермаркеты включили миллионы светящихся трубок, и гигантские буквы, образующие названия торговых сетей, замигали на фоне черного неба.
– А ты не спросишь, как прошел день у меня? – сказала Марианна.
Жан-Жан содрогнулся. Этот тон он знал наизусть. Это был тон Марианны после скверного дня, когда на нее орали мужики в закупочном центре. Это был тон Марианны, нарывающейся на ссору, потому что для нее это единственный способ дать выход накопившимся за день отрицательным эмоциям. Это был тон Марианны – зеленой мамбы, которой срочно требуется жертва.
– Что-нибудь случилось?
– Слушай, ты поздно спохватился. Звучит так фальшиво, что хочется расквасить тебе физиономию.
Жан-Жану очень хотелось избежать стычки. Он попробовал отвлекающий маневр, который иногда срабатывал:
– Ты не голодна? Я принес тайскую еду. Ты говорила, что тебе хочется чего-нибудь азиатского.
Марианна обернулась и устремила на него острый взгляд своих желтоватых глаз, и он понял, что никуда не денется.
– Я ненавижу, когда ты говоришь со мной таким тоном. Я не инвалид!
– Я просто хотел за тобой поухаживать.
– «Просто хотел поухаживать», – передразнила она. – Ты хоть понимаешь, до чего лицемерен?
Жан-Жан попытался предпринять стратегическое отступление в кухню. Он вынул замороженное тайское блюдо из картонной упаковки. Оно было коричневого, довольно неаппетитного цвета, в зеленых и оранжевых крапинках кусочков моркови и перца, сидевших в нем, как самородки в породе. В инструкции было написано: «10 минут, режим 60 ватт». Заурчала микроволновая печь.
Жан-Жан сам не мог бы объяснить, почему работающие микроволновки его всегда успокаивали. Приглушенный свет, вращающийся поднос, тихое потрескиванье молекул быстро разогревающейся пищи… Должно быть, это было связано с ранним детством.
Так он стоял в кухне, разогревая тайское блюдо с непроизносимым названием, и думал краешком сознания, где же эта замороженная глыба была создана. Вероятно, на безупречно отлаженном заводе где-то в Юго-Восточной Азии, являющемся субпоставщиком концерна «Крафт Фудс», а стало быть, компании «Алтриа Труп», той самой, что владеет также кофе «Максвелл», шоколадом «Кот д’Ор», бисквитами «Орео» и табачными изделиями «Филип Моррис». Около двух миллиардов товарооборота. Потом он задумался, где выросла эта морковь: наверно, в теплице другого агропромышленного концерна, работающего с машинами «Санфлауэр», выпущенными «AGCO Corporation». Все было разработано по рецептуре неизвестным тружеником, который, наверно, сейчас, когда Жан-Жан думал обо всем этом, в силу разницы во времени спал рядом с хорошенькой азиаткой. Может быть даже, если ему повезло, он не спал, а занимался любовью с девушкой, гладя ее длинные темные волосы и вдыхая запах амбры. А тем временем эта разработанная глыба была загружена вместе с миллионами других на один из огромных контейнеровозов компании «EverGreen Marine» или «Møller-Maersk», бороздила океаны много дней и ночей, качаясь на волнах, потом ее выгрузили, перегрузили, везли в грузовике-рефрежираторе, сдали на склад, и, наконец, она заняла место в холодильниках торгового центра, все с благословения банковского сектора, страховой компании и службы НДС.
На этой стадии своих размышлений Жан-Жан сказал себе, что мир слишком сложен, чтобы понять, что, собственно, ты разогреваешь десять минут при шестидесяти ваттах, и тут его грубо схватили сзади за волосы. Он понял, что маневр стратегического отступления в кухню не удался и вечер пройдет в непосредственной близости к аду.
Ему чудом удалось освободиться от хватки, он повернулся, больно ударившись об угол кухонного стола модели «Беквэм», который всегда терпеть не мог, и оказался лицом к лицу с Марианной.
Она была бледна. Глаза сузились от гнева и превратились в два крошечных игольных ушка.
Было бы преувеличением сказать, что Жан-Жан привык к приступам ярости своей жены, но с годами он набрался достаточно опыта, чтобы переживать их относительно без потерь, и уравнение было простым: он был слабее Марианны физически и морально и, не в пример ей, никогда не умел так срываться с тормозов, чтобы стать «способным на все».
А значит, ему оставалось только бегство.
И тут надо было полагаться на быстроту своих ног: сколько раз он не успевал добраться до входной двери и общего коридора, куда Марианна никогда бы за ним не последовала?
Семейная сцена на людях – увольте, это для четвертого мира.
И это глубокое убеждение, прочно укоренившееся в мозгу Марианны, было ее слабым местом.
А убеждение, что бегство требует жесткого графика, было сильной стороной Жан-Жана.
Прошло несколько секунд. Медленных и белых, как снег.
Потом микроволновка мелодично звякнула.
Мелодично, но достаточно неожиданно, чтобы отвлечь внимание Марианны.
Жан-Жан метнулся, едва увернувшись от рук, уже потянувшихся его схватить. Четыре прыжка – и он был у двери.
Куда пойдет, он не знал. Наверно, как обычно: попетляет на машине по пустым улицам квартала, может быть, сходит в кино, но фильма почти не увидит, так высок будет уровень адреналина после ссоры. Потом припаркуется у дома. Будет ждать, выключив зажигание, поймав на авторадио какую-нибудь музыку и рекламу. Наконец, когда будет уже достаточно поздно, чтобы надеяться, что Марианна уснула или слишком устала для второго раунда, он вернется домой. А завтра, хоть и вряд ли будет лучше, по крайней мере, улягутся гнев и ярость, оставив после себя лишь каплю обиды, каплю горечи, много грусти и изрядную дозу отчаяния.
В общем, депрессию по полной программе он будет носить на себе, как тяжелый мешок весь следующий день на работе, и мало-помалу мешок опустошится сам собой до следующей сцены.
Когда он открывал дверь, его мозг перечислял все необходимое: куртка, ключи, бумажник, мобильный телефон (как знать). Все это он ухватил одним движением.
И застыл на месте.
Перед ним, за открытой дверью, стояла женщина.
Красивая женщина.
Очень красивая.
Жан-Жан держал вещи комом в правой руке, а левой держался за дверную ручку.
За его спиной Марианна тоже застыла.
– Я не вовремя? – спросила красавица.
– Я собирался выйти, – выдохнул Жан-Жан.
– Мы собирались ужинать, – поправила Марианна за его спиной.
Красавица улыбнулась очень красивой улыбкой и достала из кармана куртки пластиковую карточку с фотографией.
Тоже очень красивой.
С текстом, набранным красными буквами: «Бланш Кастильская Дюбуа. Внутренняя безопасность».
– Я работаю на братьев Эйхман. Мы можем поговорить?
11
Братья Эйхман, Карл и Тео, были живыми легендами.
Братья Эйхман… За полвека они сумели превратить семейную бакалейную лавочку в городишке Хальтерн-ам-Зе на севере Рейнской области в империю мирового масштаба. Если вдуматься, они достигли этого довольно просто, путем абсолютного соблюдения принципов сетевой торговли, недопущения никаких лишних расходов и стратегии постоянного напряжения для всех служащих, от руководителей среднего звена до кассирш. За полвека братья Эйхман, начав практически с нуля, как-то незаметно выросли до второго или третьего места в шкале мировых состояний, но если другие миллиардеры жили в роскоши и купались в золоте напоказ, то братья Эйхман придерживались строгого аскетизма, по сравнению с которым Блаженный Августин показался бы русским гулякой на Лазурном Берегу. Рассказывали, что первым делом, войдя в комнату, они гасят свет, чтобы посмотреть, можно ли без него обойтись. Карл и Тео… В шестидесятых годах они отпечатали несколько тонн бланков для писем на дешевой бумаге, полученной бонусом при заказе упаковочных мешков, и пользовались ею так экономно, что, когда они оказывали кому-то честь послать письмо, адресат получал его на пожелтевшей бумаге, издававшей отчетливый запах плесени. В семидесятые, когда крайне левые в Германии еще мечтали о революции, Карла похитила группа террористов, вдохновленная примером «Фракции Красной Армии»[15]15
Немецкая леворадикальная террористическая организация, действовавшая в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах. Была названа в честь революционных армий СССР, Китая и Кубы.
[Закрыть]. Тео получил фалангу пальца и требование несоразмерного выкупа, который заплатил. В следующем году братьям Эйхман удалось вычесть сумму выкупа из своей налоговой декларации под тем предлогом, что это были «профессиональные расходы».
Со временем братья Эйхман стали настолько могущественны, что сумели заставить производителей наносить штрих-коды со всех сторон упаковки, чтобы кассирши не теряли времени, отыскивая их, а сразу подносили к сканеру. За исключением их короткой биографии, которую можно было найти в Википедии, и нескольких анекдотов, передававшихся из уст в уста, в подлинности которых никто не был на сто процентов уверен, о Карле и Тео не знали почти ничего. Они по-прежнему жили в Германии, в своих родных краях, но где именно и как? Это оставалось тайной. Их лица работники торгового центра знали по одной фотографии, сделанной тридцать лет назад и вывешенной на виду в мужских и женских раздевалках: Карл и Тео, невыразительные, как два дубовых пня, в строгих костюмах, позировали на фоне голубоватой стены, а над головами у них красовалась большими буквами знаменитая фраза Бернардо Трухильо: «Богатые любят низкие цены, бедные в них нуждаются».
Предприятие масштаба братьев Эйхман, на манер супердержавы с налетом автократии, требовало изрядной инфраструктуры, и в этой инфраструктуре работало изрядное количество людей в изрядном количестве офисов, и все эти люди во всех этих офисах предполагали целую иерархию, столь же сложную, как нервная система, которую непосвященный затруднился бы понять: так много было векторов власти, вертикальных, горизонтальных, иногда двусторонних, что схема управления походила на густой лес, в который едва проникает дневной свет. В конечном счете ясно было только одно: верхний ярус этого леса занимали Карл и Тео, выше не было ничего, никакой другой власти, никакого другого закона, никакого другого Бога. Небо над ними было пустым.
Все государства, в которых раскинулась сеть торговых центров братьев Эйхман, скрепи сердце мирились с этим. Торговые центры процветали на нищете. Чтобы продавать беднякам, они нанимали других бедняков и заставлял и их вкалывать в адском ритме. Это удерживало уровень безработицы на цифрах, которые политики могли считать приемлемыми для своего имиджа, а труженики выматывались так, что, вернувшись домой они вряд ли могли думать о чем-то, кроме ужина из замороженной мусаки, бутылки пива и сна перед телевизором. Таким славным манером поддерживалось спокойствие в обществе. Вообще-то закон был только один: гиперпроизводительность, измеряемая в евро на отработанный час. Этот закон орошал всю нервную систему организации, каждый иерархический уровень, сверху донизу, и каждый уровень подвергался такому давлению, что сам давил на нижний эшелон: региональные директора не давали житья руководителям среднего звена, те директорам магазинов, а те кассиршам.
Другие законы, государственные, были в конечном счете практически не нужны. Они представляли собой что-то вроде обоев на подгнивших стенах. Другие законы в лучшем случае прикрывали трещины.
А когда возникала проблема, ее по мере возможного решали, «не вынося сор из избы», подключая службы с такими экзотическими названиями, как «Синержи и Проэкшен», и руководителей среднего звена с несколько расплывчатыми обязанностями, как-то: «обеспечение безопасности, разрешение конфликтов».
Эти работники и эти службы составляли в действительности именно то, что рано или поздно требуется всякой значительной структуре: маленькую частную военную организацию.
12
Бланш Кастильская извинилась, что нагрянула «вот так, экспромтом», но дело, объяснила она, срочное: завтра, с началом рабочего дня, документы должны быть представлены юристу, обслуживающему район, чтобы он подтвердил, что ни магазин, никто из его работников, руководителей среднего звена и директоров не несет ответственности за сегодняшний несчастный случай. Это чистая формальность, старший кассир и директор по кадрам уже изложили свою версию фактов, нужно всего лишь, чтобы Жан-Жан издожил свою. Если три версии совпадут, а она ни минуты в этом не сомневается, досье будет полным, и адвокат завтра же днем передаст его следственному судье, который закроет дело, даже не открывая.
Пока Бланш Кастильская Дюбуа пристраивала свой маленький ноутбук на столе в столовой, Жан-Жан с любопытством наблюдал за ней. Впервые он своими глазами видел сотрудника служб «Синержи и Проэкшен». Он был наслышан о них и представлял себе крепких коренастых парней в военной форме, вооруженных пистолетами-пулеметами из композитных материалов, ребят, поднаторевших во всевозможных операциях «по обеспечению безопасности», когда речь шла, например, о магазинах, которые братья Эйхман открывали в странах, находящихся более или менее в состоянии войны, от Ближнего Востока до Кавказа, или об охране грузовиков с фуагра, двигавшихся с Юга на Север к новогодним праздникам.
Экран ноутбука Бланш Кастильской освещал ее лицо странным голубоватым светом. Жан-Жан почувствовал, как внутри у него что-то ёкнуло, и череда картин, достойных рекламы шампуня, проплыла перед глазами: он и Бланш Кастильская скачут по лесу на белых лошадях и смеются, он и Бланш Кастильская пьют белое вино на тиковой террасе южноафриканского отеля, он и Бланш Кастильская вместе принимают ванну в окружении шелковых покрывал и ароматических свечей, он и Бланш Кастильская на яхте в Индийском океане…
– Вы можете изложить мне как можно подробнее, что в точности произошло? – спросила молодая женщина.
Жан-Жан почувствовал, что краснеет. Картины, стоявшие в его голове, разлетелись, как стайка испуганных птичек. Он покосился на Марианну, которая упрятала подальше свои токсины и, похоже, снова надела маску образцовой супруги. Но этому внешнему спокойствию нельзя было доверять, и он это знал. Он знал, что Марианна ненавидит женщин еще пуще, чем мужчин, что она ненавидит женщин у себя дома, а больше всего ненавидит женщин, красивых, как Бланш Кастильская. Но знал Жан-Жан и то, что Марианна будет сидеть в своем углу, копить яд и держать все напряжение внутри, пока Бланш Кастильская здесь.
Марианна не любила свидетелей.
Жан Жан рассказал обо всем, что произошло. О камерах над овощиым отделом Жака Ширака Усумо, о камере над кассой Мартины Лавердюр, о вызове в кабинет директора по кадрам, о том, как Мартина Лавердюр бросилась на него, как он почти невольно разрядил тазер и как она упала и совершенно случайно ударилась головой об угол столика модели «Гранос» из «Икеи».
Пока он говорил, Бланш Кастильская быстро-быстро стучала пальцами по клавиатуре ноутбука. Под конец она кивнула, как будто все, что рассказал Жан-Жан, ее вполне устраивало, сохранила что-то на маленькую флешку и закрыла ноутбук.
Жан-Жан решил, что Бланш Кастильская закончила, но она не двинулась с места. Она как будто искала слова и наконец произнесла:
– Я должна сказать вам еще одну вещь.
– Да?
Жан-Жан спросил себя, заметила ли она его беспокойство. Она была здесь уже довольно долго, а Марианна так и сидела смирно в углу. Жан-Жан на расстоянии чувствовал нервозность жены, она обжигала ему лицо, как инфракрасные лучи.
– Эта женщина, которую… Эта женщина, которая умерла сегодня утром… У нее были дети…
Жан-Жан не нашелся что ответить, и ограничился гримасой, совместив в ней тот факт, что жизнь – паскудная штука, и свои искренние соболезнования. Бланш Кастильская отмахнулась от его рефлексий движением руки.
– Я хочу сказать, что… В общем… Вы слышали о налете на бронированный фургон несколько дней назад на севере?
Жан-Жан кивнул. Разумеется, он об этом слышал. Кровавое донельзя побоище, размытые кадры которого, снятые камерами видеонаблюдения, уже крутили на ютубе. Говорили, что директор торгового центра послал братьям Эйхман письмо с извинениями. Жест чистого отчаяния, потому что письма с извинениями братья Эйхман любили примерно как дохлую муху в чашке кофе. Любили они цифры, выстроенные ровненько в ряд в таблицах Excel, любили бухгалтерию, которую можно резюмировать одним словом «прирост», а не любили ошибок, потерь и, наверно, еще больше не любили, когда эти ошибки и потери сопровождались дурацкими извинениями. Этот директор наверняка был уже уволен, и пусть логика и здравый смысл хором вопияли, что он совершенно ни при чем, логика и здравый смысл братьев Эйхман так же хором отвечали, что уволить кого-то ничего не стоит, что это поддерживает коэффициент текучести на должном уровне и позволяет держать давление, а давление препятствует повышению зарплат.
Все в прибыль…
– Так вот, этот налет совершили дети той женщины, которая умерла сегодня утром, – сказала Бланш Кастильская.
Мозг Жан-Жана пытался связать одно с другим, но безуспешно. Он не понимал, какой должен сделать вывод.
– Это четыре человека… То есть не совсем… Они скорее волки… В общем, нечто среднее…
– Мартина Лавердюр взломала генетический код? – ахнул Жан-Жан.
Это его очень удивило, он плохо представлял себе, как тихая кассирша обратилась бы к биохакеру, чтобы тот поковырялся в ее матке и еще Бог весть где. Ну ладно, понятно, иногда женщина так сильно хочет ребенка… Впрочем, такие истории случаются часто.
Бланш Кастильская продолжала уже более внятно:
– Да. Но проблема не в этом. Проблема в том, что они опасны.
– Их не арестовали?
– Нет.
– Почему?
Бланш Кастильская аккуратно переменила позу.
– Я не знаю… Страховые компании заплатили семьям жертв, они же возместили убытки братьям Эйхман, для страховых компаний это реклама, и это успокоило и семьи, и братьев Эйхман, и полицию… Ну вот, полиция… Никто ничего с нее в этой ситуации не спрашивает, где искать, она толком не знает и вряд ли горит желанием воевать… у нее другие дела.
– Ублюдки эти легавые… Просто невероятно! – раздался голос из угла.
Бланш Кастильская посмотрела на Марианну. Словно отвечая ей, она открыла ноутбук и что-то быстро набрала.
– Смотрите! – сказала она.
Марианна вышла из темного угла, где так надолго затаилась, и подошла к столу, напустив на себя свой коронный надменный вид отраслевого менеджера, привыкшего помыкать своей командой силовыми методами. Она наклонилась через плечо Бланш Кастильской. Жан-Жан испугался, что она укусит ее в яремную вену, он знал, что ей наверняка этого хочется и она сдерживается ценой нечеловеческих усилий. В своем роде воли ей было не занимать. Жан-Жан тоже обошел стол, чтобы посмотреть на экран.
Это была крупнозернистая фотография, сделанная телеобъективом и увеличенная цифровым зумом компьютерной программы. Четыре массивные фигуры, четыре волка развалились в креслах в убогой гостиной. Бурый, черный, серый и белый. Жан-Жан вздрогнул, сам не понимая почему. От этих четырех фигур исходило что-то очень и очень угрожающее.
– И все-таки, какая связь с нами? – прошипела Марианна.
– Ну вот… Скажем так, ваш муж… в какой-то мере… стал причиной смерти их матери…
Жан-Жан почувствовал, как липкий ком заворочался в желудке. Этот ком ему не составило труда опознать: это был страх.
– Но вы сказали… что… В общем, это же не я… – пробормотал Жан-Жан.
Бланш Кастильская улыбнулась ему.
– Я знаю… Это не меня вам надо убеждать… Знаете, эти люди мыслят совсем не так, как мы с вами. Я не могу вам сказать, как они отреагируют на смерть матери, есть вероятность, что вообще никак или им не придет в голову искать виноватого, но…
– Откуда у вас эта фотография? Вы вообще кто? Сначала говорите, что пришли подписать бумаги, а потом начинаете стращать нас этими типами… Чего вам надо? – вмешалась Марианна.
Жан-Жан подумал было, что надо попытаться ее угомонить, но не успел он и слова сказать, как Бланш Кастильская подняла руку так властно, что Марианна умолкла с застывшим в глазах удивлением.
– Эту фотографию сделала я. Я работаю глобально. Когда мне поручают какое-то дело, я занимаюсь всеми его аспектами. А утреннее происшествие связано в этими четырьмя волками… Работая глобально, я предвосхищаю проблемы.
Бланш Кастильская встала. Она закончила. Она убрала ноутбук в изящный кожаный чехол. Улыбнулась Жан-Жану и Марианне, та в ответ издала ноту на низких частотах, которая могла означать что угодно, но, во всяком случае, ничего дружелюбного. Бланш Кастильская этого как будто не заметила, еще раз извинилась за беспокойство и направилась к двери.
Жан-Жан последовал за ней. У него немного кружилась голова, и из-за невыносимого напряжения, которое нагнетала Марианна, и из-за вполне реального страха, поселившегося в глубине его существа при виде четырех волков.
А особенно голова кружилась от бархатистого запаха Бланш Кастильской.
13
Белый помнил, как читал когда-то, что в древнем городе Уре, за двадцать пять веков до Рождества Христова, когда умирал царь, вместе с ним должна была умереть его свита. Недалеко от большого зиккурата, в иссушенных солнцем развалинах кладбища, археологи нашли рядом с телом владыки тела пятидесяти девяти мужчин, девятнадцати женщин и двенадцати быков. За исключением быков, которым перерезали горло, каждый из пятидесяти девяти мертвых мужчин и каждая из девятнадцати мертвых женщин держали в руке маленькую чашу, содержавшую, по всей вероятности, яд.
Белый невольно думал, что это высокий класс.
Белый знал, что в эпоху, в которую ему довелось жить, мало что осталось от тысячелетий духовности, мифологий, религии и философии. Нет, войны не было, не было резни, не было аутодафе или геноцида, людям просто стало наплевать на свою душу, слишком они выматывались на работе и слишком боялись эту работу потерять, попасть в зависимость от жалких социальных пособий и медленно подыхать перед телевизором, питаясь сублимированными супчиками.
Поэтому смерть, вместе со всем, что ей сопутствовало и что было или не было после нее, стала, как все остальное, как закатившийся под раковину косяк, проблемой, решаемой онлайн, на профессиональных сайтах ритуальных услуг. Белый хотел сам всем заняться, больше из чувства ответственности, чем по желанию. Он знал, что Серый будет тянуть резину, Бурый не сумеет даже сравнить ценовые предложения, а Черный… Черный, скорее всего, оторвал бы голову щуплому человечку, который пришел к ним и сидел очень прямо на диване в гостиной, объясняя, как функционирует кремация, и подробно сравнивая разные тарифные планы.
Почти наобум, возможно, потому, что на их интернет-сайте все было особенно ясно и наглядно, Белый позвонил в «Ритуальное агентство Севера», и по телефону ему ответил тот же человек, который «пришел с визитом». Белый не видел смысла в этом визите, все можно было решить по телефону и с помощью кредитной карты, но человек настаивал, утверждая, что «так принято».
«Принято»… Белый подумал, что это «принято» было, наверно, последним призрачным следом коллективных самоубийств в древнем городе Уре, и склонил голову перед этим жалким обрывком духовности.
В тот же день щуплый человечек в слишком широком костюме, с бледным лицом, явно нечувствительный к звериному запаху, сомнительной гигиене и тесноте квартиры четырех волков (но Белый говорил себе, что эта явная нечувствительность была на самом деле отменным владением основами техник продажи), объяснял им мягким голосом, что «резина, пластмасса и украшения» не допускаются, так как «это может создать проблемы при кремации». На вопрос Белого он ответил, что все сделает сам: заберет тело «мадам» из больничного морга, заполнит бумаги и договорится с крематорием. Белому нужно только расписаться здесь и здесь и продиктовать номер своей «Мастеркард».
Организация кремации и всех сопутствующих деталей заняла два дня, и в эти два дня самые неожиданные мысли вдруг полезли в голову Белого…
За тридцать последних лет, с тех пор как они сбежали от соседки-алкоголички, которая сидела с ними, пока их мать тратила свою жизнь за кассой торгового центра, он никогда всерьез о ней не думал. Он знал, что она не раз пыталась связаться с ними. Много лет назад, когда они были еще волчатами и жили в сквоте в подвале «Мокрощелок», кое-как перебиваясь рэкетом за счет редких олухов, упорно ходивших в школу, она пришла к ним, но не знала, что им сказать. Мать стояла в проеме помятой гаражной двери, увязая ногами в грязи, скопившейся темно-серыми сугробами у стен, она открыла рот, но единственным вылетевшим из него звуком было едва слышное: «Дети мои…» Серый вел себя надменно и агрессивно. Сорок кило весу, пятьдесят сантиметров в холке, но он сказал, что им ничего не нужно, что они и так прекрасно живут. Сейчас, со временем, Белому думалось, что те слова Серого были одновременно правдой и неправдой: материально четыре волчонка ни в чем не нуждались, они уже были круче вареных яиц, и ничто в мире людей было им не страшно. Но сейчас Белому думалось и другое, что их детство и отрочество без матери, когда они сами махнули на нее рукой и послали в кассу, когда, позже, не отвечали ни на ее звонки, ни на записочки неуклюжим почерком, где теснились извинения и просьбы дать о себе знать, что все это теперь, когда она умерла, навсегда останется чертовой маленькой занозой в их четырех головах, в которых тягались друг с другом закидоны людей и зверства валков.
Чертовой маленькой занозой, которую невозможно вытащить.
Разве что вызвать какой-нибудь катаклизм.
Разве что найти виноватых и заставить их заплатить, в надежде таким манером избыть горе, чтобы оно забылось, и жизнь для четырех молодых волков стала прежней: просто большим праздником.
После смерти матери три дня назад что-то изменилось. Белый знал, что он один это сознает, Белый знал, что он один видит легкую дымку в таких всегда ясных глазах Бурого, один замечает, что Серый говорит меньше обычного, и один, наконец, чувствует, как глухие и глубокие пульсации безумия Черного становятся еще глуше и еще глубже. А ему, Белому, было просто грустно. Это чувство не посещало его так давно, что казалось, будто это случилось впервые. И эта грусть словно вымывала то, чем он дорожил больше всего на свете, – его жизненную энергию.
А это для Белого было совершенно неприемлемо.
Кремацию назначили на четырнадцать часов, щуплый человечек с бледным лицом позвонил Белому и сказал, что быть надо на полчаса раньше, «на всякий случай». Еще человечек спросил, надо ли ему разослать приглашения. Белый отказался, он не хотел никого видеть, к тому же, кроме этого здоровенного негра, к которому не испытывал ровным счетом никаких чувств, ничего о жизни матери не знал.
Белый, Бурый, Серый и Черный, небывалое дело, явились вовремя, почти чистые, почти нарядные в костюмах от Эмпорио Армани, одного размера и одного цвета «Ebony Black», которые Бурый купил накануне. Небо было цвета оксидированного металла с бледно-голубыми прорехами там и сям. Это были последние вздохи лета, осень уже близко со своим рационом опавших листьев и сушеных фруктов. Белый и его грусть стояли, прислонившись к «Пежо-505», машине Серого. «Семейная» модель 1985 года, бесконечно безобразная, ядовито-оранжевая, она имела большое преимущество: два ряда задних сидений.
Можно расположиться вольготно.
Серый, Черный и Бурый сидели внутри и молча ждали дальнейших событий.
