Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
– Я… Я не знаю, – выдавил из себя Жан-Жан.
– Вот и я не знаю… Вы когда-нибудь видели директора по кадрам – калеку? Нет? Калеки – обуза для общества… Он всегда терпеть этого не мог, и я тоже! Я не понимаю, как можно быть калекой.
Девочка нашла наконец то, что искала, извлекла и приклеила под стулом.
– Карла! – прикрикнула женщина, и девочка вздрогнула. – Пойдем, он все равно будет спать еще долго…
Женщина покинула палату, не взглянув на Жан-Жана. Если бы не движения грудной клетки, директор по кадрам выглядел бы мертвецом.
Жан-Жан полежал еще немного и взял телефон, лежавший на прикроватной тумбочке. Бланш сняла трубку после второго гудка.
– Я хочу уехать с тобой… Здесь у меня больше ничего нет, – сказал он.
Повисла пауза.
– Там тоже ничего нет.
– Если мы будем вместе, это немного больше, чем ничего.
– Боюсь, это уже не будет похоже на игру.
– Я постараюсь быть забавным!
Он услышал короткий смешок Бланш, легкий, как пух.
– Я подумаю, перезвоню тебе.
С бешено колотящимся сердцем Жан-Жан повесил трубку. Не прошло и минуты, как телефон зазвонил.
– Ты можешь быть готов завтра? – спросила Бланш.
– Я готов сегодня!
Вешая трубку во второй раз, он улыбался.
На самом деле оказалось очень просто взять жизнь в свои руки.
58
Марианна ждала в машине, пока они делали свое черное дело с Бурым.
Она закурила сигарету, она устала, злилась, она знала, что была на волосок от чудесной новой жизни, в которой, сидя на мешке денег, открыла бы свое дело по прямым маркетинговым консультациям, которое бы ее озолотило.
На волосок!
Вместо этого все обломилось, а обломилось потому, что она предоставила идиотам решать за нее.
Ей нельзя было дать Белому впутаться в эту историю с местью.
Ей нельзя было позволять ему пойти на поводу у Черного с его бредовыми идеями только ради того, чтобы пресечь растущий авторитет Серого.
Она должна была велеть Белому взять деньги, уехать с ней и порвать эту чертову противоестественную связь с братьями.
Она не сомневалась, что ей бы это удалось, и все было бы проще.
Но теперь, когда Белый потерял власть над стаей, приходилось признать, что она не знала, на каком она свете. Можно было просто вернуться завтра на работу и придумать какую-нибудь байку о похищении и заключении.
Только не об изнасиловании, имидж жертвы в стенах предприятия ей ни к чему.
Тут в машину вернулись волки. Они были все в грязи и пахли потом. На этот раз за руль сел Черный.
Перед тем как тронуть машину с места, он с силой хватил кулаком по приборному щитку и подавил рыдание.
– Теперь надо хорошенько подумать. Хватит действовать с кондачка!
– Рано или поздно мы его найдем… – сказал Белый.
– Да, – кивнул Черный, успокаиваясь.
– Это только вопрос времени… – вставил Серый.
– Времени, да… – повторил Черный.
С Марианны было достаточно, ей осточертели эти бредни.
– Ладно, ребята, я теперь вас оставлю. Делайте что хотите, только сначала завезите меня ко мне домой… Мне надо принять Душ.
В машине воцарилась тишина.
– Но ты же с Белым, – удивился Черный.
– Я с кем хочу и когда хочу, – отрезала Марианна.
– Черный хочет сказать, – вмешался Серый, – что ты теперь с Белым. Ты не можешь вот так бросить ни его, ни нас. Ты член семьи…
– И это хорошая новость! – добавил Черный.
– Отвезите меня домой, – не унималась она.
– Мы не можем отвезти тебя домой, – сказал Белый, – слишком поздно.
Марианна поняла, что ситуацию заклинило, как ржавый болт в двери, и ей ничего не остается, только ждать.
Ей захотелось что-нибудь разбить, но разбить было нечего, и она лишь прикусила изнутри щеку.
Оставалось надеяться, что волки доберутся до Жан-Жана быстро. После этого она попытается внушить Белому, каков потенциал прямого маркетинга в «постоянно меняющемся мире, где только и нужно дать предприятиям средства для амбиций».
Марианна почувствовала, как рука Белого обняла ее плечи. Этот нежный и покровительственный жест вызвал у нее легкое раздражение, но она его не выказала.
Наоборот, крепче прижалась к нему.
Она знала, что это прибавит ей уверенности в себе.
И чем увереннее она в себе, тем восприимчивее он будет к ее аргументам.
Черный тронул машину с места.
Он явно не знал, куда едет.
59
Жан-Жан провел еще целый день в палате рядом с директором по кадрам, который так и не пришел в сознание. Больше всего на свете Жан-Жану хотелось покинуть больницу, но, как он ни настаивал, не смог переупрямить молодого врача, слепо цеплявшегося за больничные правила. Наконец, ранним утром второго дня, подписав расписку, он смог уйти.
Сердце набухло от радости, жизнь казалась ему полной обещаний, когда он доехал на такси до дома Бланш Кастильской и нашел ее в почти опустевшей квартире. Остались только стол, кровать, пара стульев и два набитых одеждой чемодана.
– Я все выбросила, больше сюда не вернусь, – сказала она. – У меня здесь больше ничего нет.
– У меня тоже.
– Ты не знаешь… У тебя еще есть где-то жена…
– Когда-нибудь я расскажу тебе про мою жену…
– Я никогда не понимала, как можно прожить столько лет с человеком, которого не любишь?
– Бывает, встречаешь кого-то, и все мало-помалу устраивается само собой, помимо твоей воли… Как западня… Я знаю, что хвалиться нечем, но это так…
Бланш ничего не ответила, просто обняла его. Он не знал, значит ли это, что она понимает, или нет, но было приятно. Ему подумалось, что, может быть, они все-таки станут парой, просто парой, когда засыпают вместе и вместе просыпаются, любят друг друга и ссорятся иногда. Чем-то нормальным.
Ему бы это понравилось.
Он помог Бланш прибрать то, что еще оставалось, и пошел к отцу попрощаться.
Ему показалось, что старик взволнован. «Когда вернешься?» – спросил он, и Жан-Жан пожал плечами.
– Вот и хорошо, – сказал отец, – поступай как я… Однажды ты поймешь, для чего ты создан, и сделаешь это!
Жан-Жан поцеловал отца. Он не целовал отца с детства и даже не мог точно припомнить, когда это было в последний раз. Когда они обнялись, нахлынуло странное чувство, воспоминания и ощущения всплыли из глубины лет смутным множеством, как косяк морской мелочи, попавший в рыболовную сеть.
У него сжалось горло.
Потом он забежал в свою квартиру. Двери были еще опечатаны, он сорвал печати и вошел.
Было холодно, должно быть, отключили отопление. В воздухе витал легкий запашок – из кухни тянуло гнилью. Идти смотреть, в чем дело, не хотелось, хоть обвались завтра потолок у этой квартиры, ему глубоко плевать.
Он направился в спальню, увидел кровать, которую никто не застилал с той ночи, когда на них напали четыре волка. Ему вспомнилось, как он изредка занимался с Марианной любовью на этих пурпурных тергалевых простынях. Гордиться было нечем, это никогда не было любовью, его всегда преследовало странное чувство, как бывает, когда кормишь рыбу: холодное тело, холодный взгляд, чисто органическая деятельность.
Ему стало немного стыдно.
Он сунул кое-какую одежду в спортивную сумку и ушел.
60
Белый с двумя братьями и Марианной переночевали в машине.
Было холодно. Плохо пахло. Время от времени Черный запускал мотор, чтобы немного согреться.
До этого они остановились на заправке, и по просьбе Черного всем этим пришлось заняться Марианне: купить сандвичей, кока-колы, залить полный бак. На таких заправках полно камер наблюдения, было ясно, что если их засекут, то узнают в мгновение ока.
Они проехали еще немного, потом поели, не выходя из машины, на площадке для отдыха, где несколько больших грузовиков казались в темноте принявшими жестокую смерть слонами.
В какой-то момент, не вытерпев, Марианна отошла пописать на грязный газон, кое-как спрятавшись за щитом с указателем.
Вернувшись в машину, она уснула, надутая. У Белого опять стоял, и он задумался, каков был бы ответ, предложи он ей трахнуться, но понял, что она не в настроении.
Вероятно также, что ее охлаждала близость Черного и Серого.
Он знал, что такого положения вещей она долго не выдержит.
Что-то должно было произойти.
Белый размышлял добрый час, борясь с унынием, к которому не привык и которое от этого особенно пугало.
Ему подумалось, что это могло быть первым признаком выгорания.
Он знал, что это болезнь века.
Он продолжал размышлять.
И наконец, когда заря гранатового цвета встала над автострадой, его осенила идея.
Совсем простая идея.
Хорошая идея.
Настоящая.
61
Машина Бланш Кастильской была такой же грязной и захламленной, как ее квартира. Обертки от печенья, конфет, сандвичей, пустые банки и жирная бумага образовали культурные слои на ковриках и на заднем сиденье, в салоне стоял тяжелый запах звериного логова. Жан-Жану, однако, было здесь хорошо: этот запах вкупе с дальней перспективой автострады на Германию будоражил все его чувства и делал наступивший день похожим на самый прекрасный сон.
Они выехали около полудня, погода стояла никакая, ни ясно, ни пасмурно, ни жарко, ни холодно, из тех погод, что даже не пытаются быть на что-то похожими.
Они миновали большой пригород с его чередой торговых центров, промышленных парков, жилых башен и коттеджных поселков. Потом, уезжая все дальше, вырулили на большую трансъевропейскую автостраду, пролегающую прямо, как стрела, через унылые сельскохозяйственные пейзажи Северной Европы. Длинные желтоватые поля чередовались с длинными тускло-зелеными полями, засеянными бесплодными семенами рапса, пшеницы, кукурузы, генетический код которых был тщательно разработан в лабораториях агропромышленными гигантами, такими, как «Монсанто» и «Басф».
Жан-Жан попытался представить себе прежний мир, в котором геномы еще не были приватизированы. Мир, где женщины не вносили никаких модификаций и их потомство, по образу и подобию пшеницы, кукурузы и рапса былых времен, не было защищено копирайтом. Это наверняка давало некоторые преимущества, чувство воли (возможно), свободу воспроизводства в мире, где бесплодие еще не было закреплено законодательством об интеллектуальной собственности. С другой стороны, какой же это был бардак: гектолитры инсектицидов и дефолиантов, выливавшиеся на немодифицированные растения, женщины, подверженные всякого рода болезням… Во всяком случае, так ему говорили.
В конце концов, он не слишком много знал и, сказать по правде, не особо интересовался. В Средние века люди редко задумывались об Античности. В эпоху Возрождения плевать хотели на Средние века, все и всегда жили в настоящем, иногда думая о будущем и почти никогда о прошлом.
Беда, конечно, в том, что, когда кто-то пытается обойти копирайт, как это сделала Мартина Лавердюр, появляются на свет такие выродки, как эти четыре волка, перевернувшие его жизнь.
– Как ты думаешь, что они сейчас делают? – спросил он у Бланш.
– Ну, как минимум один из них ранен… И теперь их действительно ищут… Думаю, они попытаются скрыться или бежать… Если им это удастся, мы о них больше не услышим. Надеюсь.
– Ты надеешься?
– После всего, что произошло, я больше ни в чем не уверена.
Они ехали еще добрых четыре часа и, судя по указаниям навигатора, пересекли границу. Пейзаж, поначалу не менявшийся, постепенно стал более урбанистичным, таким, к какому привык Жан-Жан: бесконечным пригородом, где сменяли друг друга в монотонной партитуре перпендикулярность паркингов и обширные пространства торговых центров, зоны погрузки-разгрузки, офисные и жилые здания, иной раз украшенные светящейся рекламой.
День понемногу клонился к вечеру, и, по мере того как убывал свет, движение становилось оживленнее. На дорожных указателях, которым следовала Бланш, значились населенные пункты со сложными названиями: Ганновер/Арнем, Кройц/Реклингхаузен, Вольфен/Липпрамсдорф.
– Тебя не тревожит предстоящая встреча с братьями Эйхман?
– Нет… Я их знаю… Уже встречалась с ними не раз… Они очень внимательны к сотрудникам моей службы…
Жан-Жан попытался представить, что бы это значило. Бланш продолжала:
– И что будет, я уже знаю. Пресс-конференция, скорбный вид, извинения, их и мои, а потом меня уволят.
– Ты думала, что будешь делать дальше?
– Наверно, позволю себе отпуск… Знаешь, меня уволят, но существует страховка для такого рода… проблем… В общем, я получу большую сумму денег.
Она посмотрела на него и улыбнулась.
– Я надеюсь провести отпуск не одна.
– А куда ты собираешься?
– Моя бабушка была русская, я тебе говорила, где-то есть семейный домик, в котором никто больше не живет. Я давно хотела посмотреть, в каком он состоянии.
– Я рукастый, – сказал Жан-Жан.
Бланш тихонько засмеялась, и Жан-Жан погладил ее по волосам.
Он был счастлив.
Так счастлив, что ему вдруг стало немного страшно.
Он вспомнил, что счастье имеет один ужасный недостаток: рано или поздно оно кончается.
62
Марианна выслушала план Белого и нашла его провальным и глупым, но, поскольку Серый никак не отреагировал, а Черный, облеченный новой властью, заявил, что план «суперский», она ничего не сказала.
Так что Белый сделал все, что надо было сделать, и это сработало.
После этого они отправились в путь.
Марианна злилась, Марианна не желала разговаривать, Марианну все достало, Марианне хотелось врезать по этим чертовым волчьим мордам, но при этом что-то в Марианне шалело от Белого, и это что-то, кажется, начинало брать верх над ее рассудком.
Марианна была сама не своя. Марианна чувствовала себя как «Лигомм Тач Оптимум», дерьмовое вещество, изобретенное в агропромышленных лабораториях Каргилл в Миннесоте, – эта смесь крахмала, желирующих средств и ароматизаторов в совершенстве имитировала моцареллу. Сегодня все идиоты, которые покупают замороженную пиццу или ходят в «Пицца Хат» и думают, что едят пиццу «Каса Ди Мама Кватро Фромаджи», печенную на камнях, с «аутентичным вкусом», на самом деле заглатывают изрядное количество этого «аналога», бездушного теста, имеющего к коровам не больше отношения, чем планер к носорогам.
Марианна чувствовала, что аутентичность всего, что она делала в жизни до сих пор, все ее ценности – эффективность, результативность, гибкость, конкурентоспособность, дух соревнования и культура предприятия, – сегодня исчезли, как не было их. Она становилась кем-то другим, похожим на заменитель сыра для пиццы «Лигомм Тач Оптимум»: еще пыталась быть как Марианна, говорила и двигалась как Марианна, но душа у нее была не Марианнина.
Про свою душу Марианна теперь и не знала, из какого она теста.
И это выводило ее из себя.
Если это и есть любовь, то будь она проклята, эта любовь.
Размышляя обо всем этом, пока машина катила по безымянной автостраде сквозь ночь чернее шерсти Черного, она оперлась о плечо Белого.
В ответ Белый обнял ее одной рукой.
Они сидели вдвоем на широком заднем сиденье семейного «Пежо-505» Серого. Серый вел машину, а Черный рядом с ним, расплющив нос о стекло, спал сном, по виду близким к смерти.
Марианна положила голову на колени Белому и почувствовала, что у него встает.
Это впечатляло, причиндал Белого был размером с бутылку «Дрефта», это, если кто не знает, средство для мытья посуды.
Ей захотелось у него отсосать, и она отсосала.
Белый блаженно вздохнул, и она подумала, что, наверно, сосать у нее получается хорошо.
Она это обожала.
Она ненавидела это обожать.
Как «Лигомм Тач Оптимум», она больше не знала, кто она.
63
Они добрались до места в ночи, расцвеченной неоновыми огнями и похожей от этого на видеоигру первых поколений. Провели несколько часов в отеле «Формула-1», где Бланш обычно останавливалась, когда ее вызывали к братьям Эйхман. В номере стояла стужа от кондиционера, чье жалобное урчание напоминало плач агонизирующего теленка. Было так холодно, что Жан-Жан остался в куртке, проклиная себя, что не захватил одежду для поездок в горы. Бланш, напротив, от холода, похоже, ничуть не страдала, она, не дрогнув, приняла душ и сидела полуголая, глядя новости по немецкому каналу. Говорили о крушении рыболовецкого судна, о затянувшемся экономическом кризисе в зоне евро, о какой-то далекой войне… Жан-Жан вслушивался, но не мог сосредоточиться и махнул рукой. Какое-то время он пытался представить себе сотни или, может быть, тысячи менеджеров, агентов, торговых представителей, аналитиков, советников, маркетологов, девелоперов и прочих, вращающихся в огромной туманности рынка, которые останавливались в этом отеле и проводили холодные одинокие ночи в мандраже от завтрашних совещаний и ненадежности преимуществ своих должностей, позволяя себе наскоро подрочить перед нарытой в Интернете порнушкой, что только и помогало хоть немного снять напряжение и облегчить накопившиеся за день отрицательные эмоции.
Дорога вымотала Жан-Жана, и он нырнул в кровать, под холодные, жесткие простыни. Вскоре Бланш, ласковая и теплая, как Гольфстрим, легла к нему под бочок.
Утром, когда он пробудился от сна без сновидений, она сидела на краю кровати, причесанная, в строгом костюме, которого он раньше на ней не видел, и перечитывала записи от руки, теснящиеся круглые буковки.
– У меня встреча с братьями Эйхман через час. Хочу быть во всеоружии, если они будут задавать вопросы.
– Хочешь, я провожу тебя туда?
– Да. Конечно. Но боюсь, ты заскучаешь, это вряд ли будет интересно.
– Наоборот. Увидеть офис братьев Эйхман, пусть даже только приемную, это все равно что заглянуть на Олимп!
Бланш улыбнулась.
– Это будет мало похоже на Олимп.
Они снова сели в машину. Бланш выглядела напряженной и сосредоточенной, и Жан-Жан, чтобы не отвлекать ее, загляделся на пейзаж, в котором, однако, не было ничего необычного: голые бетонные фасады стареньких жилых домов, приземистые здания, напоминающие коренастых тяжелоатлетов. Движение становилось все оживленнее, машины еле тащились в розовом утреннем свете. За опущенными стеклами Жан-Жан различал водителей и пассажиров, коротко стриженных мужчин, кое-как одетых женщин. Наверно, большинство ехали на работу в торговые центры или товарные склады, которые он видел вчера на пути сюда. Их обогнал шкальный автобус, он мельком увидел смеющиеся лица, играющих детей, маленькую девочку с почти белыми волосами, ковыряющую в носу, толстого мальчика с застывшим взглядом.
Жан-Жану пришло на ум выражение «человеческий материал», и его захлестнула неудержимая волна грусти.
64
Наконец Бланш остановилась.
– Это здесь? – немного удивился он.
– Да. Именно здесь. Ты разочарован?
– Нет. Но я такого не ожидал.
Бланш указывала ему на одно из небольших зданий, каких он видел множество по дороге. Унылое здание, единственной роскошной деталью которого была медная дощечка с надписью, сообщающей о присутствии дантиста.
– Как ты знаешь, братья Эйхман не любят лишних расходов. Здесь они родились, здесь живут и не видят никаких причин переезжать.
– А офис… все это?..
– Дело у них большое, но это не значит, что и офис должен быть большим. Иди за мной.
Бланш нажала на серебристую кнопку, рядом с которой было написано T und K Eichmann. Дверь издала электрическое жужжание. Им открыли.
Они вошли в крошечный холл, где витал стойкий запах жавелевой воды. Часть коридора загромождали детские велосипеды из разноцветного пластика. На батарее лежала целая кипа рекламных буклетов.
– Нам на четвертый этаж, – сказала Бланш.
Лестница оказалась узкая, деревянные ступеньки, отчаянно скрипевшие под ногами, были когда-то, в незапамятные, должно быть, времена, покрыты небесно-голубым линолеумом. На четвертом этаже Бланш постучала в дверь, которая почти тотчас открылась. В проеме стоял сурового вида старик.
– Здравствуй, Бланш, заходи, – сказал он по-французски.
– Я пришла с другом, – Бланш показала на Жан-Жана, державшегося позади.
Старик протянул ему руку и представился:
– Тео Эйхман.
Жан-Жана удивило, какая мягкая у него кожа, можно было подумать, что много лет руки служили ему только для того, чтобы гладить кошек.
Они вошли. Квартирка была маленькая, немного допотопной мебели там и сям: коричневый стол с блестящей в солнечном луче пластиковой столешницей, почти пустой буфет. В приоткрытую дверь Жан-Жан увидел маленькую кухоньку, обставленную из «Икеи», в мойке из нержавейки скромная посуда, казалось, ждала добрых рук.
В почти по-монашески простой гостиной сидел в кресле, обитом искусственной кожей цвета красного дерева, второй старик, явно поджидая их.
– Карл, Бланш привела друга!
Карл Эйхман встал, вежливо поздоровался с Жан-Жаном, вышел в кухню и вернулся с металлическим кофейником и разномастными чашками.
Все сели.
– Мы знаем, что в этом нет твоей вины… – начал Тео Эйхман. – Знаем, как это бывает.
– Да, знаем… Всякое случается. Иногда события выходят из-под контроля, и никто ничего не может поделать, – добавил Карл.
Жан-Жан завороженно смотрел на них: в этих стариках не было абсолютно ничего особенного. Два немца в годах, с тонкой морщинистой кожей, обширными лысинами и белоснежными волосами, которые, казалось, грустили, что занимают так мало места сзади и по бокам. Таких стариков миллионы – с той лишь разницей, что эти правили миром. Удивительно было то, что власть их не изменила, Жан-Жан едва уловил легкий блеск уверенности в глазах Карла, как и в глазах Тео. И то сказать, войти в десятку мировых состояний по списку «Форбс» – это не могло не придать уверенности.
– Ладно, но нам надо все обсудить, это ты знаешь… – сказал Тео.
– Знаю, – кивнула Бланш и изящно выпятила губки, коснувшись ими обжигающе горячего кофе. Жан-Жану отчаянно захотелось ее поцеловать.
– Итак, мы обсудим твое увольнение и возложим на тебя всю ответственность за события. Клиентура не должна ассоциировать случившееся с нашими магазинами, а коль скоро ей надо с чем-то его ассоциировать, это будешь ты. Наше хорошее к тебе отношение не изменится, мы надеемся, что ты это знаешь.
– Знаю.
Карл и Тео кивнули. Им обоим явно было искренне жаль Бланш.
– В ближайшие дни появятся статьи об этом в печатной прессе, речь пойдет о твоей ответственности, о твоей плохой подготовке. Об этом же скажут и на телевидении, и в этом направлении будут ориентированы комментарии в социальных сетях, для этого у нас есть специальная команда, – сказал Карл.
– И она дорого стоит! – добавил Тео.
– Мне очень жаль, – вздохнула Бланш.
Тео вяло отмахнулся, давая понять, что ничего страшного. На Жан-Жана нахлынула волна гнева, все это вдруг показалось ему глубоко несправедливым.
– Извините меня, – начал он, – но… У вас столько денег… Это же вам решать… Что изменится, если…
Жан-Жан почувствовал, что эмоции берут верх, и запутался. Все лица повернулись к нему, первым лицо Бланш, и удивленное выражение на нем повергло его в состояние, близкое к панике.
– Почему вам ее не оставить? Она великолепно работает! – почти выкрикнул он и тотчас устыдился. Повисла короткая пауза, во время которой как будто громче стал гул уличного движения.
– Позвольте, я расскажу вам одну историю, – улыбаясь, сказал Тео Эйхман.
– Я догадываюсь, что Тео сейчас выдаст нам свою знаменитую историю, – отозвался Карл, тоже улыбаясь.
– Да… Я эту историю очень люблю. Это история Роберта С. Бейкера. Расскажите мне о Роберте С. Бейкере! – приказал он Жан-Жану.
– Я… Я его не знаю.
– Вы его не знаете? Что ж, это нормально, никто не знает Роберта С. Бейкера, а между тем Роберт С. Бейкер на свой лад изменил мир.
– Не слишком длинно, Тео! – сказал Карл брату, убирая со стола чашки. Жан-Жан отметил, что не было подано ни сахара, ни печенья. Экономия даже в мелочах… Тео продолжал назидательным тоном:
– История произошла в Соединенных Штатах в начале шестидесятых годов, а Роберт С. Бейкер был скромным преподавателем «пищевых наук» в Корнелльском университете. Да… Я знаю, термин «пищевые науки» вам странен, но это так… Короче говоря, специализировался он на организации разведения кур. Что еще надо знать, так это то, что на нем, как и на всех его ровесниках, оставила глубокий отпечаток Великая депрессия тридцатых годов. Он помнил эти ужасные годы, когда большинству людей не хватало на еду, помнил, как его мать пыталась прокормить семью Бейкер скудной пищей, которую только и позволяли покупать подработки его отца. Вы представляете себе антураж?
– Представляю.
– Ну вот, поэтому у Роберта С. Бейкера сформировалось убеждение, что, когда речь идет о питании, главное – производить максимум калорий за лучшую цену. Это глубоко запечатлело в нем его детство. И еще надо знать, что в ту эпоху, когда он стал славным университетским преподавателем, спрос на кур пребывал в свободном падении…
– Не очень-то удобно готовить целую курицу, особенно для послевоенного поколения женщин, которые начали работать, и им просто некогда было всю неделю чистить и разделывать куриные тушки! – вмешался Карл.
– Да, очевидное неудобство, и Роберт С. Бейкер, зная пищевые качества курицы, хотел оказать услугу фермерам и сделать продукт привлекательнее в глазах потребителей, вот так ему и пришел в голову наггетс!
– Наггетсы любят все, – кивнула Бланш, которая явно знала историю не хуже Тео и Карла.
– Да, все! Но производство наггетсов оказалось серьезной проблемой для пищевой промышленности: надо было сделать так, чтобы рубленное куриное мясо не расползалось, не используя при этом куриную кожу…
– Иначе получились бы сосиски, а люди предпочитают наггетсы, – снова вставил Карл.
– И к тому же панировка должна была держаться, несмотря на изменение размеров куриного наггетса, когда его замораживают или жарят.
Тео сопровождал свои слова жестами, изображая руками различные фазы процесса.
– Было сделано множество образцов, и мало-помалу проблемы решили. В рубленое мясо добавляли соль и уксус, чтобы оно не было слишком сырым, добавляли также порошковое молоко и муку.
– Так все держалось!
– И проблему изменения размера Роберт С. Бейкер тоже решил, он понял, что, если придать наггетсам форму палочек, а не кругляшей, дело в шляпе: панировка не осыпается!
– Открытие века!
– Да! Почти! И вот тут-то, когда история становится по-настоящему интересной, я задам вам еще один вопрос: что, по-вашему, сделал Роберт С. Бейкер? Что он сделал со своим открытием? – Голос Тео Эйхмана задрожал от эмоций, когда он повторил свой вопрос.
– Я не знаю.
– Он опубликовал статью в научном журнале! Статью, в которой изложил весь процесс. Он опубликовал ее в бесплатном журнале, который рассылался во все агропромышленные компании Соединенных Штатов!
– Ну и? – спросил Жан-Жан.
– Ну и? Ну и он так и не зарегистрировал патент, никогда!
– Самое удивительное, что никто не ухватился за идею сразу, – заметил Карл.
– Да, пришлось ждать двадцать лет! Но двадцать лет спустя Рэй Крок, владелец «Макдоналдс», в поисках возможностей продавать помимо говядины курятину, наткнулся на эту статью и – бинго! В 1980-м «Макдоналдс» выпускает на рынок чикен макнаггетс!
– Невероятный успех!
– Миллиардные прибыли!
– А что Роберт С. Бейкер, как вы думаете?
– Этого я тоже не знаю, – ответил Жан-Жан, чувствуя, как в нем поднимается легкое раздражение.
– Очень просто: все о нем забыли, и он ничего не получил. Ни цента!
– А это противоестественно! Это не в порядке вещей! Роберт С. Бейкер не сумел держать под контролем то, что породил, ему и в голову не пришло, что есть такая простая и прекрасная штука, которая называется «копирайт»! – заключил Тео.
Наступило молчание. Карл и Тео, казалось, медитировали над этой историей как над строфой из Священного писания.
– Я все же не вижу здесь связи с Бланш, – решился Жан-Жан.
Тео прикрыл глаза, будто раздумывал, как лучше объяснить разницу между кругом и квадратом четырехлетнему ребенку.
– Что вам нужно, так это перестать мыслить в сегментарной манере, попробуйте посмотреть на вещи глобально, необходимость расстаться с Бланш косвенно связана с порядком вещей. Когда Рэй Крок защитил рецепт наггетсов копирайтом и дал разрешение сотням других марок, за приличные роялти, продавать замороженный эквивалент в крупных торговых сетях, это повлияло на рост упомянутых сетей, а стало быть, на цифру товарооборота в этих сетях, а следовательно, на количество рабочих мест и зарплаты служащих, и, таким образом, на благосостояние их детей, которые сами, получив образование, стали активными потребителями, шестеренками, так сказать, глобального роста. Все содержится во всем, если мы не расстанемся с Бланш, это подорвет имидж нашей марки, что грозит снизить, пусть даже немного, норму прибыли, таким образом, из двух миллионов людей, работающих у нас или прямо или косвенно от нас зависящих, кто-то рискует потерять свое место, снизив тем самым качество нашей работы и опять же имидж нашей марки.
– Процесс фидбека, – вставил Карл.
– Чертов процесс фидбека, – уточнил Тео.
У Жан-Жана пересохло в горле. От кофе во рту остался угольный привкус. Он мечтал о стакане воды, но попросить не смел. Он спрашивал себя, насколько же еще затянется встреча, и молился, чтобы не слишком долго, но Тео Эйхман далеко еще не закончил.
– Как ни крути, единственный возможный ответ на вопрос о существовании человека на земле таков, что он существует, чтобы держать под контролем систему, это он делает лучше всего, в этом его главный талант. И контроль над живым был лишь этапом в куда более обширном процессе, в процессе, уходящем корнями в долгую эволюцию, начинающуюся с укрощения огня, освоения земель, рыночной экономики, копирайта Рэя Крока на рецепт наггетсов, приватизации питьевой воды маркой «Нестле», приватизации морской воды маркой «Эппл», приватизации размножения человека и колоссального рынка, который она открыла всем промышленным группам… Живое – лишь этап, и другие вещи происходят на очень, очень высоком уровне!
– На очень, очень высоком уровне, – повторил Карл.
С Жан-Жана было довольно. Неумолимая логика братьев Эйхман угнетала его донельзя. Он хотел выбраться из этой душной квартирки, хотел сесть в машину с Бланш и уехать как можно дальше от всего этого. Чтобы никогда больше не слышать о «рынке», «нормах прибыли», «торговых сетях» или даже просто «коммерции». Он просто больше не мог, он дошел до предела.
Он встал, наверно, слишком резко, Тео и Карл Эйхманы посмотрели на него с некоторым удивлением, как две лисицы, потревоженные в курятнике. Должно быть, нечасто их вот так перебивали.
Как бы то ни было, Жан-Жан уже плевать хотел на производимое им впечатление.
– Я думаю, нам пора, – сказал он, – все это очень интересно, но у нас впереди долгая дорога.
Карл и Тео тоже встали, с аристократическим изыском пожали ему руку и расцеловали Бланш.
– Позаботьтесь о ней, – сказал Тео.
На секунду Жан-Жан задался вопросом, была ли в этом совете ирония. Ему так не показалось.
Они покинули квартиру. На улице светило солнце, ослепительное, как галогенная лампа.
– Странные они, немного замкнутые, но я их очень люблю. Они многому меня научили… и много для меня сделали. На свой лад они великодушны, – сказала Бланш.
