Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"

Автор книги: Томас Гунциг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Прежде чем сесть в машину, Жан-Жан поцеловал ее. От прикосновения ее губ и тела вкупе с солнечным теплом он почувствовал себя бессмертным.

– Поехали, – сказал он, – нас ждет дом и ремонтные работы.

Бланш радостно вскрикнула и открыла дверцу.

65

Сначала все было легко.

Идея, которую Белый предложил Черному, новому авторитету того, что осталось от стаи, оказалась замечательной: Марианна дала им адрес отца Жан-Жана, и оставалось только ждать, спрятавшись в «Пежо-505» на углу его улицы.

Ждать пришлось долго, Белый уже думал, что ошибся, но через несколько часов произошло именно то, что он предвидел: появился Жан-Жан, очень возбужденный, вошел в дом и почти сразу вышел, таща за собой чемодан, по виду тяжелый.

Потом достаточно было проследить за ним до дома Бланш Кастильской Дюбуа, этой сучки из «Синержи и Проэкшен», снова ждать в молчании, во все более спертой атмосфере машины, а потом, когда Жан-Жан и девушка вышли и укатили в неизвестном направлении, достаточно было последовать за ними.

Просто как дважды два.

Черный был в восторге, ему казалось, что он лично провел блестящую операцию, безумие его, похоже, перешло в позитивную фазу, когда он видел мир в наилучшем свете, без сомнения, потому что близок был час, когда он сможет совершить то, что считал своей судьбой: оторвать голову человеку, отнявшему у него мать.

Развалившись на заднем сиденье, поглаживая большой волосатой лапой волосы Марианны, Белый немного завидовал брату и простоте его чаяний. Он, который еще не так давно вел группу к идеальному преступлению, уверенный, что обеспечил богатство себе и братьям, думавший, что вправду сможет изменить жизнь, теперь понимал, что на самом деле от него ничегошеньки не зависело и что жизнь оказалась сильнее духа.

Серый вел, следуя за машиной Бланш Кастильской. Он был напряжен и сосредоточен, ведь потерять ее из виду в сложной системе автострад и развязок означало бы конец надежд Черного на месть. У Серого, впрочем, хорошо получалось следить за машиной, имитируя то, что он миллион раз видел в фильмах: пропустить ее вперед как минимум на две машины, стараться угадать, куда она свернет, и не сводить с нее глаз.

Не было ничего монотоннее этих часов пути, а день между тем медленно клонился к синеватым сумеркам вечерней автострады. Ум Белого, оцепеневший от недостатка движения в тесноте салона, рождал мысли столь же странные, сколь и пронзительные.

Белый вспомнил, как хотел почитать Фридриха Ницше, немецкого философа, в названиях книг которого, казалось, крылись ответы на вопросы, которые он часто себе задавал: он пробовал начать «Человеческое, слишком человеческое», «Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла», «Сумерки богов», но ни одну ему не удалось дочитать до конца. Каждый раз он чувствовал, что должен остаться на пороге этих книг, чей глубинный смысл оставался скрыт от него слишком сложными словесами и чересчур замысловатыми рассуждениями.

Зато он хорошо помнил, как был потрясен, узнав о конце этого философа: третьего января 1889 года в Турине тот увидел, как крестьянин бил кобылу, которая не желала идти дальше. Ницше, охваченный внезапной и неодолимой жалостью, бросился животному на шею и, с глазами полными слез, рыдая, как ребенок, целовал большую лошадиную морду. А потом, как будто для него это было чересчур, как будто пробки вылетели от напряжения, рухнул на мостовую Турина, бормоча невнятные слова.

Продолжение истории еще более трагично: его поместили к матери, потом к сестре, и все оставшиеся годы он ждал смерти, не произнося больше ни слова, постепенно усыхая, как усыхает выкорчеванный из земли пень, и показывая редким посетителям лишь свое жалкое тело, застывшее в гротескных позах.

Что поразило Белого во всей этой истории, так это роль кобылы и ее хозяина. Много лет десятки толкователей изощрялись на предмет безумия Ницше. Был ли его причиной сифилис? Отравление, умело устроенное Церковью? Психоз, коренившийся в нем всю жизнь и под воздействием жестокой сцены третьего января подорвавший его рассудок раз и навсегда? Экзегеты философа писали обо всем этом, но никто никогда не упомянул ни о кобыле, ни о ее хозяине. Однако именно о них невольно думал Белый. Так много думал, что в его воображении отчетливо представала сцена: январь месяц 1889 года был особенно холодным, север Италии походил на забытый в леднике плод. Зима высосала всю энергию из окрестных полей, и их затвердевшие земли не кормили больше ни людей, ни животных. И там, в сумрачной долине у первых отрогов Альп, была ферма, каких множество: убогий домишко, где перебивалась с хлеба на воду, страдая от непогоды и нескончаемых войн в Европе, семья, отупевшая от труда и лишений. Союз голода и усталости – отец всех на свете зверств, и когда, после нескольких дней пути по заиндевевшим дорогам, старый фермер пришел в Турин, чтобы продать немного красного картофеля, какой можно было найти в Италии в старину, и его кобыла, тоже голодная, тоже измученная, вдруг заартачилась и отказалась идти дальше, старый фермер дал выход всей своей ярости: ярости на годы, приносившие одно несчастье, на Бога, не отвечавшего на молитвы, на жизнь, слишком долгую и слишком тяжкую, на истинную любовь, которой он всегда был лишен, на свои старые сабо и обмороженные ноги, на свое тело, болевшее от изнеможения.

И он ударил свою кобылу.

Хуже того, он ее избил.

И вдруг откуда ни возьмись явился этот полубезумный немец из элегантного отеля, где подают булочки в серебряных корзинках и можно позвонить, чтобы девушка принесла тебе кофе в постель.

И он омочил своими слезами бурую шерсть кобылы.

А потом во все это вмешалась Философия, пометив черным камнем этот день и это место, оплакивая судьбу Фридриха Ницше и потерю, которой стало его погружение в безумие, ни разу не задавшись вопросом, что сталось со старым фермером и его кобылой, как они пережили зиму, голод и изнурение, что ей было до них, как будто дело попросту не в этом.

Как будто это вообще пара пустяков.

Белый нутром чуял, что эта история похожа на его собственную, что она иллюстрирует действительность со всеми ее составляющими: хаос, энтропия, неуправляемое, неожиданное, случайное всегда, как ни крути, возьмут верх над рассудком.

Он родился с желанием войти в мир людей – и был волком.

Он всегда хотел быть любимым – и его бросила мать.

Он организовал преступление века – и был вынужден пойти на поводу у безумия брата.

Он был вожаком стаи – и лишился своей власти.

А потом, как будто чтобы окончательно спутать жалкие карты его рассудка, его угораздило влюбиться.

Ницше не предусмотрел одну кобылу, он же имел дело с целым табуном.

Серый остановил машину перед убогим отелем «Формула-1» самой дешевой сети компании «Аккор». Машина Бланш Кастильской была припаркована чуть дальше, на стоянке. Черный повернулся к Белому, словно спрашивал мнения брата. «В конечном счете, – подумал Белый, – власть сделала его разумнее».

– Надо еще немного подождать. Дождаться подходящего момента, – сказал Белый.

– Больше никаких катастроф… – согласился Черный.

– Да, больше никаких катастроф.

Серый, утомленный долгими часами за рулем, уснул.

Что до Марианны, она уже несколько часов как погрузилась в сон, такой глубокий, будто могла и вовсе не проснуться. Казалось, от скуки долгого пути ее змеиные гены вспомнили, как впадать в спячку.

66

Бланш и Жан-Жан несколько раз сменяли друг друга на водительском месте.

Они давно сбились со счета, сколько часов маленькая машина катила по автострадам, темным и прямым, как взлетно-посадочные полосы. Сопровождаемые стадами огромных грузовиков, они выехали из Германии через польскую границу и пересекли Польшу за один день, останавливаясь, только чтобы заправиться и купить безвкусных сандвичей, которые ели в машине.

К концу дня местность стала ровнее, они въехали в Литву, вокруг раскинулись казавшиеся бесконечными поля. Они остановились на несколько часов в мотеле для дальнобойщиков, поспали в пахнущих бензином постелях и, едва занялся рассвет, снова отправились в путь.

Несколько часов они провели в Латвии, где почти соленый дождь падал на дорогу крупными липкими каплями. Наконец, когда чахлое солнце пыталось пробиться сквозь тучи, они въехали на территорию России. Островки грязного снега, оставшиеся от зимы, цеплялись за жизнь в неглубоких канавах по обочинам шоссе, а воздух, вдруг ставший холоднее, наполнился запахами капусты и рассола.

Они ехали все дальше и дальше.

Кончился день, начался другой, и температура падала так стремительно, что казалось, земля приближается к космической пустоте.

Пейзаж вокруг менялся, он стал мокрым и каким-то ноздреватым: речки вытекали из отверстий, пробитых за века в скальной породе слабенькими, но упорными водами, текли, извиваясь, по хвойным лесам и терялись в их сумраке под темно-бурой землей. Были и озера, последней темной синевы перед черным, причудливых очертаний вроде формирующегося эмбриона, эти озера уходили глубоко в землю, и Жан-Жану казалось, что оттуда, из недр мира, на них смотрят нездешние создания.

И вот, в конце узкой, растрескавшейся от мороза дороги, они оказались перед постройкой из бетона и дерева.

– Это здесь? – спросил Жан-Жан.

– Да, – просияла Бланш. – Это здесь!

67

Марианна стояла одна на обочине безымянного шоссе, которое змеилось и петляло среди темно-зеленой с бурым отливом хвои. Ей было холодно, вокруг ни души, и она ненавидела то, что с ней происходило.

Марианна никогда не любила путешествий, этих затратных и бесполезных дней, проведенных в неуютных краях, полных бедности и дикости. Марианна всегда была домоседкой, и, когда по дурацким правилам компании ей полагалось брать отпуск, она все равно сидела дома и перечитывала досье.

Стоя на обочине шоссе, Марианна вспоминала последние часы и сжимала кулаки при мысли о том, сколько работы могла перелопатить за этот отрезок времени, но нет, были эти долгие часы в машине, волки, из которых слова не вытянешь, унылый пейзаж, словно нарисованный черным фломастером рукой безработного, и, наконец, поломка.

Сначала в моторе «Пежо-505» что-то заскрипело. Серый сказал, что ничего страшного. Но потом скрип перешел в протяжный свист, напоминающий рев верблюда в агонии. И вот, после нескольких сухих щелчков и пары содроганий, мотор заглох, в салоне стало нечем дышать от запаха горелого пластика.

– Черт! – выругался Серый.

– Что это? – спросил Черный.

– Приводной ремень полетел, – определил Белый, похоже, лучше всех разбиравшийся в скрипах-свистах, щелчках и содроганиях.

Вместе с Марианной, которая чувствовала, как в ней закипают гнев и разочарование, они вышли из машины и осмотрели мотор, откуда валил густой серый дым.

– Пипец, – сказал Черный. – Пипец, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ!!! – повторял он как заведенный, сопровождая каждое слово ударом кулака по кузову.

– Мы что-нибудь придумаем, вот увидишь, мы всегда выходили из положения! – попытался успокоить его Серый.

– МЫ В ЛИТВЕ, ТВОЮ МАТЬ, В ЛИТВЕ! В ЛИТВЕ НИЧЕГО НЕТ, ВСЕ ПРОПАЛО, НАМ ПИПЕЦ, ПИПЕЦ, ПИПЕЦ!!! – орал Черный.

– Вообще-то ничего не пропало… Мы просто задерживаемся… Я думаю, можно голосовать, мы вроде на национальном шоссе, здесь должно быть движение. И потом, мы в России, а не в Литве, – ласково объяснил ему Белый.

– ГОЛОСОВАТЬ? ГОЛОСОВАТЬ? ГОЛОСОВАТЬ? И ТЫ ДУМАЕШЬ, ЛИТОВЦЫ ОСТАНОВЯТСЯ РАДИ БАНДЫ ВОЛКОВ С ПОЛОМКОЙ?

– Русские… – поправил Серый.

– Голосовать будет Марианна. Ради женщины остановятся все.

– Марианна? – спросил Серый.

Черный успокоился, теперь он как будто размышлял, анализируя все возможные выходы из сложной ситуации. Наконец он сказал:

– Отличная мысль! Так и сделаем!

– Нет, могли бы все-таки спросить моего мнения! – запротестовала Марианна.

– Могли бы, – мягко ответил Белый, – но не спросим. Ты наш единственный шанс выбраться отсюда, так что делай, что я сказал. Потом, когда все это кончится, я спрошу твоего мнения обо всем на свете, но не сейчас.

Что-то приятно завибрировало внутри Марианны, что-то, чему нравилось, когда с ней говорят властно. Она сказала себе, что надо будет разобраться в этом внимательнее, потом, когда будет время. А пока она просто ответила Белому:

– Хорошо.

Это было больше часа назад, трое волков ждали ее, спрятавшись в канаве на обочине шоссе, и сидели тихо-тихо, она была почти уверена, что они уснули.

Это было больше часа назад, и Марианна начала думать, что никто никогда не ездит по этой дороге, разве что раз или два в неделю – времени хватит, чтобы умереть от голода и холода.

Когда Марианна уже решила, что разбудит волков и велит им придумать что-нибудь другое, чтобы выбраться отсюда, послышался шум. Негромкий шум мотора, и он приближался. Сначала ничего не было видно, потом сквозь туман отчетливо проступили два желтых круга, похожих на глаза насекомого.

– Машина! Машина! – прокричала она волкам, которых не видела. Она от души надеялась, что они ее слышат.

Марианна встала посреди дороги, пытаясь выглядеть одновременно беззащитной и сексуальной, это было нелегко, она задумалась, и в голову пришел образ Джессики Лэнг в «Кинг-Конге» Джона Гиллермина: она замерзла, она была одна, ей грозило что-то страшное, и она готова была подарить свое тело тому, кто ее спасет.

Пока приближалась машина, маленькая, черная, трескучая, она вертелась так и этак, пытаясь соответствовать своему мысленному образу. Поравнявшись с ней, машина притормозила. Внутри сидел мужчина с недовольным видом, а с заднего сиденья смотрели два любопытных личика в обрамлении светлых, почти золотистых волос: дети.

Мужчина вышел, сказал что-то по-русски, Марианна не поняла. Она лишь указала на заглохший «Пежо-505».

Водитель еще что-то сказал, она, кажется, поняла, хоть и не была уверена: «Пежо кака», дети тоненько засмеялись, словно пять нот проиграли на крошечных клавишах, и мужчина указал ей на пассажирское сиденье. Очевидно, он хотел ее куда-то отвезти.

Марианна улыбнулась.

Она не представляла, что еще может сделать.

Потом все произошло очень быстро: трое волков выскочили из канавы, грязные, перепачканные землей, со зверским видом. Даже Марианна, хорошо их знавшая, испугалась. Мужчина вытаращил глаза, сказал какое-то слово, должно быть ругательство, а дети, два крошечных создания при виде приближающейся смерти, съежились от ужаса на заднем сиденье.

Белый схватил водителя за горло и резким рывком сломал трахею. Серый открыл заднюю дверцу и сгреб в охапку обоих детей. Он с силой ударил две светловолосые головки о кузов, раздался звон тамбурина, брызнула кровь, почти золотистые волосы окрасились красным.

Марианне пришло на память украшение от Шанель.

Дети в лапах Серого больше не шевелились.

Все было кончено.

Марианну затошнило, темная пелена заволокла глаза, она потеряла равновесие, но удержалась за машину.

– Как ты? – спросил Белый.

– Ничего.

– У нас не было выбора.

– Я знаю.

Марианна спросила себя, сколько времени ей понадобится, чтобы забыть лица этих двух детей.

– Садись, – приказал Белый, указывая на заднее сиденье.

Она села, Белый устроился рядом.

Она вся дрожала и злилась на себя за то, что дрожит. Белый обнял ее и поцеловал.

Большой волчий язык, обвившийся вокруг ее языка, привел Марианну в себя.

Она поняла, что забудет быстро.

68

Дом выглядел старой забытой развалиной, но на поверку оказался не в таком уж плохом состоянии. Разумеется, внутри стояла стужа. Разумеется, в комнатах витал острый запашок плесени, а от того, что когда-то было краской, остались болезненные проплешины, изображавшие на стенах карту диковинного мира. Но в общем, жить было можно. Бланш занялась маленьким электрическим бойлером, который чудесным образом соблаговолил включиться.

– Советское значит отличное, – сказала она с ноткой гордости, – эти штуки были задуманы, чтобы работать несколько веков и выдержать ядерную зиму.

– А откуда электричество? – удивился Жан-Жан.

Бланш снова улыбнулась и показала ему маленькое бетонное сооружение между деревьями в сотне метров.

– Мы здесь недалеко от побережья, и после падения Берлинской стены моя бабушка вынесла маленький атомный генератор с заброшенного маяка на Карском море. Это тоже построено на века.

– Смекалистая у тебя была бабушка…

– В Советском Союзе все, знаешь ли, были немного инженерами.

Температура в доме понемногу поднималась. Бланш распахнула окна и впустила лесной воздух.

Они провели большую часть дня, расчищая первый этаж дома от прогнивших, проржавевших, разъеденных годами сырости вещей, которыми он был завален: тут были металлические ящики, колченогий стул с резиновым сиденьем, заросшим грибком, ведро со всяким мусором… Под вечер они положили у почерневших чугунных труб радиатора большой походный матрас, валявшийся в багажнике машины.

Жан-Жан лег рядом с Бланш, оба устали, в доме теперь было по-настоящему тепло. Она прижалась к нему. Жан-Жан смотрел на ее лицо, в электрическом свете кожа приобрела красивый оттенок меда, он погладил ее по щеке.

– Ты не должен тревожиться, – сказала она, – голодать мы не будем, за домом есть огород, надо только расчистить. В озерах полно рыбы. А потом, когда тебе надоест, есть город всего в двух часах езды…

– Я ни о чем не тревожусь. Я никогда не был так спокоен.

Она поцеловала его.

– Ты не жалеешь о своей прежней жизни?

– В моей прежней жизни не было ничего хорошего.

– Правда, ни сожалений, ни тревог?

– Нет. Ничего подобного.

– Это было так ужасно?

– Нет, не ужасно… Это… – Жан-Жан задумался. – Это было, как надевать каждый день брюки и жилет в клетку. Работаешь, встречаешься с людьми, живешь своей жизнью, но чувствуешь, что с тобой что-то не так. А потом однажды вдруг понимаешь, что просто-напросто не любишь клетку, берешь и переодеваешься.

– Выглядит очень просто, – протянула Бланш.

– Может быть, это неважный пример, но я устал.

И он тоже поцеловал ее.

Потом незаметно на лес опустилась ночь. Светлая, потому что полярный круг был недалеко, и уже наступила весна.

69

В какой-то момент Белому показалось, что все пропало.

Из-за поломки «пежо» они потеряли драгоценное время, и машина девки из «Синержи и Проэкшен», которую они так старались не терять из вида три дня, как в воду канула.

Потерять их было катастрофой, он знал, что Марианна этого не поймет, но она не понимала и сложного переплетения побуждений, обуревавших разум Черного, и шаткого равновесия, еще связывавшего Серого со стаей, и того, как жизненно важна была эта стая для него, Белого. Потерять их значило, что огонь, сжигавший душу Черного после смерти их матери, никогда не погаснет и что языки его пламени пожрут всю действительность, включая их самих, в самый короткий срок.

Белый, почти опротивев себе, чувствовал, как проникает в него отчаяние с неотвратимостью опухоли, уверенность, что это конец всему, укоренилась в нем и так разрослась, что он готов был заплакать. Потом, когда маленькая машинка, угнанная у русской семьи, еле тащилась посреди нескончаемого колючего леса, раскинувшегося, казалось, на многие тысячи километров, и Белый чувствовал, как, подобно раскаленной магме вулкана, закипает нервозность Черного, севшего за руль, Серый вдруг крикнул:

– Стоп!

Черный ударил по тормозам, Серый велел ему выключить мотор, и гнетущая тишина накрыла эту часть мира.

Серый вышел, полузакрыв глаза, окутанный туманом, ставшим в сумерках цвета индиго. Черный последовал за ним с видимым недоверием, но вдруг Белый увидел, как на лице брата проступила улыбка.

– Выходи! – скомандовал ему Черный.

Белый повиновался и тоже вышел из машины.

Было хорошо размять ноги и почувствовать, как ласкает лицо прохладный воздух сумерек. За дорогой из густого мрака леса слышались тысячи негромких звуков ночной жизни: бегали мелкие грызуны по подстилке из сухих листьев, садилась на ветку хищная птица, полз жук-навозник в поисках материала для лепки.

Белый закрыл глаза: Боже, до чего ему стало хорошо. Что-то в этом лесу говорило в точности на одном языке с его волчьими генами, и это было восхитительно.

И тогда среди запаха ферментации, который витал, невидимый, вокруг них, Белый почувствовал еще что-то: словно фальшивую нотку в концерте симфонического оркестра, легкую обонятельную шероховатость, что-то чуть тошнотворное по контрасту с окружающим его пиршеством для носа. Он понял, что почуяли Серый и Черный: они почуяли их, девку и парня.

До них было далеко, несколько километров, но они были здесь.

Без малейшего сомнения.

Он пошел будить Марианну, которая спала, свернувшись клубочком, на заднем сиденье.

– Мы нашли их, идем.

Марианна застонала, надулась, но из машины вышла.

– Холодно!

– Пройдемся пешком. Тебе пойдет на пользу.

Бросив машину на обочине, они пошли напрямик через лес.

Сырая земля под их ногами была мягкой, как живот старухи. Марианна, ничего не видевшая в этой темноте, то и дело цеплялась ногами за колючие побеги и сухие сучья, спотыкалась и бранилась.

– Дай мне руку, – сказал Белый.

Они шли больше часа. Марианна поначалу сетовала вслух на холод, на неудобные туфли, на нелепость ситуации. Белый слышал, как она бормочет упреки, предупреждения и просто ругательства, но никак не реагировал, только держал ее за руку, и она в конце концов замолчала.

Они шли еще долго, и Белый почти удивлялся, понимая, лес, ночь и погоня за дичью, след которой они чуяли, – все это ему очень нравится.

Он надеялся, что это не в последний раз.

Он обещал себе, что это не в последний раз.

Наконец, когда эта странная северная ночь подходила к концу, став из темно-синей светло-серой, а запах, на который они шли, ощущался теперь четко, как удар сабли, они вышли из леса на опушку широкой поляны.

Перед ними, меньше чем в сотне метров, полуразвалившийся дом как будто ждал их.

Они были у цели.

70

Марианну окончательно достала вся эта катавасия. Она раз за разом повторяла это Белому, пока он тащил ее за руку сквозь ледяной и вонючий лес, но добилась только того, что у нее заболело горло, а Белый все равно не отвечал, так что она, в конце концов, замолчала и только переставляла ноги.

Они шли несколько часов, и она начала уставать. Усталость имела свои преимущества: она меньше думала, а чем меньше думала, тем меньше злилась. Усталость свела ее к простейшему выражению своего «я»: она была просто организмом, действующим, чтобы поддержать свою структуру.

– Мне очень холодно, – услышала она себя в какой-то момент.

Белый остановился, потрогал ее шею, руки.

– Ты закоченела.

Он отдал ей свой свитер и куртку. В темноте его шерсть выглядела почти блестящей.

Это была их единственная остановка. Потом они еще долго шли, пропустив вперед Серого и Черного, она слышала их осторожные шаги, но не видела их.

И наконец они вышли на поляну.

И она увидела дом.

Черный не стал выходить из-за деревьев, он держался в тени, скрытый сумраком леса. За его спиной Серый и Белый размышляли.

– Пойдем. Их двое, нас трое. У нас оружие, и мы сильнее.

– Да, – сказал Белый.

– Да, – сказал Серый.

71

Жан-Жан проснулся и увидел склонившуюся над ним огромную волчью морду, покрытую белой шерстью.

Он открыл было рот, но лапища, державшая его за горло, не дала ему закричать.

И было больно.

Он много бы дал, чтобы вздохнуть.

За спиной волка, сжимавшего его шею, он увидел второго, черного, как смерть, а рядом с черным маячил еще один, серый, как шифер.

А рядом с двумя волками, серым и черным, он различил женскую фигуру.

Несмотря на слезы, застилавшие глаза, и недостаток кислорода, мутивший рассудок, он узнал Марианну.

И тогда он все понял.

И ему стало страшно.

72

Сначала все было легко.

Белый, Черный и Серый вошли в дом. Благоразумно держась в нескольких метрах позади, Марианна с любопытством вытягивала шею.

Слабый свет занимавшегося дня проникал сквозь прогнивший деревянный ставень, освещая убогий интерьер.

В углу на надувном матрасе, под яркосиним спальным мешком, вырисовывались контуры двух человеческих тел.

Белый услышал, как выругалась за его спиной Марианна, и предположил, что видеть мужа в постели с другой женщиной ей не очень-то приятно.

В три прыжка он достиг матраса и схватил мужчину за горло.

Почему он это сделал, ведь было бы куда как легче прикончить парочку ножом или выстрелом, даже не разбудив? Когда полный ужаса взгляд мужчины встретился с его взглядом, Белый на миг задался этим вопросом. Наверно, он хотел, чтобы этот мужчина его увидел, его, белого волка, полюбившего его жену так, как он ее никогда не любил, его, белого волка, понявшего, какое счастье можно обрести, разделив жизнь с такой женщиной, как Марианна, его, белого вояка, которого всегда оттирали на обочину мира людей, которого никто никогда не любил, ни маленькие продавщицы из торгового центра, ни шлюхи-самоубийцы из городка. Почему он это сделал? Наверно, хотел почувствовать, как будет умирать этот мужчина под нажимом его, Белого, правой руки, сомкнувшейся на его шее. Наверно, хотел не упустить ни малейшего ощущения, отнимая у него жизнь. И наверно, таким образом он дал понять раз и навсегда, что Марианна – его женщина. Возможно, он поступил глупо, но что-то очень глубокое и сильное толкнуло его на это. Это стало чем-то вроде церемонии, которая была ему необходима, чтобы отметить поворот в его судьбе.

Придавленный его рукой, мужчина дергался, точно рыба, вытащенная из воды, не издавая ни звука, и Белый знал, что он скоро умрет.

Наверняка меньше чем через минуту.

Черный бросился на женщину в тот момент, когда она проснулась, Белый мельком увидел голое тело, белую кожу с красивым золотым отливом. Он подумал, что она хороша собой, разумеется, не так хороша, как Марианна, но тоже ничего. Странным образом Белый почувствовал, как нечто очень глубокое и очень сильное, заставившее его душить мужчину, стало еще сильнее и еще глубже.

И он крепче сжал его шею.

Никогда в жизни он так крепко не сжимал.

Лицо мужчины приобрело диковинный пурпурный цвет.

Ни дать ни взять экзотический фрукт.

Рядом с ним Черный зарычал.

Не ослабляя хватки, Белый покосился в сторону и увидел нечто очень странное.

Нечто совершенно неожиданное.

Красивая голая женщина воткнула два пальца глубоко в глазницы Черного, и Черный не двигался, словно оцепенел от изумления, не веря, что два пальца женщины оказались так близко к его мозгу. На руках Бланш Кастильской волчья кровь, стекая по ее красивой золотистой коже, рисовала красные полосы.

Белый едва успел подумать, что сотрудники «Синержи и Проэкшен» действительно получают отличную подготовку, как Серый оттащил Черного назад. Черный с выдавленными глазами упал навзничь, тяжелый и неподвижный, как мешок со строительным мусором. Серый, выставив вперед когти, схватил молодую женщину за горло.

Белый по-прежнему держал за горло мужчину, и мужчина этот давно перестал дергаться. Серый держал женщину. Белому подумалось, что, случись здесь кто-нибудь с фотоаппаратом, получился бы прекрасный кадр, очень симметричный.

Но молодая женщина вдруг сделала странное движение, быстрое и гибкое одновременно, похожее на прием самообороны, которое она наверняка тысячу раз отрабатывала на курсах подготовки: она перенесла вес тела направо, уперлась бедром в бедро Серого и ударила его ребром ладони в трахею.

Серый повалился навзничь, тщетно пытаясь вздохнуть. Что-то блеснуло в руке молодой женщины, и, прежде чем Белый успел понять, что это нож, она перерезала его брату горло.

73

Марианну и вправду все это достало. Эти волки, на ее взгляд, были просто недотыкомками.

В сумке, которую выронил Черный, она нашла оружие.

Она никогда в жизни не стреляла, но если учесть, какое количество кретинов палит направо и налево каждый день, вряд ли это очень сложно.

Марианна прицелилась в эту сучку Бланш Кастильскую Дюбуа. Прицелилась в ее глупое кукольное личико, которое возненавидела с первой встречи.

Она выстрелила.

Пуля попала в цель.

Это подтвердило уверенность Марианны: стрелять умеют все.