Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Получив диплом технического коллежа по специальности «торговые коммуникации», он был принят в штат магазина. На самую нижнюю ступень. Уборщиком. С таким рабочим графиком, который свалил бы с ног и тягловую лошадь. Он жег руки трихлорэтиленом, наводя блеск на стойках островных прилавков. Орудовал большим электрополотером. Вешал стерилизующие блоки в туалетах. Отскребал жевательную резинку, прилипшую к колесам тележек.
Все худшее доставалось ему.
Но Жак Ширак Усумо выстоял и сумел сдать пару-тройку экзаменов интерном, чтобы дорасти до своего нынешнего поста: заместителя заведующего овощным отделом.
На это ушли годы, но он добился своего. Он был горд, и ему было чем гордиться.
В Жаке Шираке Усумо было почти два метра роста, веса сто тридцать кило натощак, и он не говорил, а ворковал, будто ватные шарики перекатывались в горле.
Он никогда не был женат. Жил один вот уже двадцать пять лет все на тех же тридцати квадратных метрах, спал на раскладном диване, просевшем под его весом, принимал душ в кухне, разогревал готовые блюда, в которые всегда добавлял рис, и ел их в одиночестве, глядя по телевизору программу «Кто хочет стать миллионером?».
Он был спокойным, покладистым, старательным, в общем, идеальный работник, яблоки и пакеты с салатами у него всегда лежали в порядке. Коллеги его любили за безотказность, он всегда готов был выйти на замену в последний момент, никогда не опаздывал, редко болел и был привязан к магазину как к своей семье.
Но и на старуху бывает проруха: уже почти год у него был роман с Мартиной Лавердюр. Эту тайну раскрыл по приказу директора по кадрам старший кассир. Его попросили покопаться в личной жизни кассирши, чтобы найти мотив для увольнения. За ней установили слежку силами секьюрити, ее телефон поставили на прослушку, в общем, разобрали по косточкам и обглодали ее жалкое существование, как не очень свежего рака.
И старший кассир нарыл-таки нечто: связь с Жаком Шираком Усумо.
Эта связь была идеальным поводом. Не подкопаешься. Пусть профсоюзы пляшут у них на голове, пусть идут в суд, это ничего не даст. Мартина Лавердюр будет уволена при любой погоде.
Было только две закавыки: во-первых, требовалось недвусмысленно доказать, что связь действительно имела место не где-нибудь, а на рабочем месте. Иными словами, надо было поймать голубков с поличным, за таким занятием, которое можно истолковать только однозначно. Потому-то и были установлены камеры слежения у кассы Мартины и над овощным отделом. Каждый шаг актеров драмы был под пристальным наблюдением.
Вторая проблема была серьезнее: если уволить Мартину за эту связь, придется уволить и Жака Ширака Усумо. Работника на хорошем счету.
Эта вторая проблема долго не давала покоя директору по кадрам. Но он вовремя вспомнил пункт 7 «USAF Intelligence Targetting Guide», руководства военно-воздушных сил США, где давалось определение понятию «косвенного ущерба»: «Collateral damage is unintentional damage or incidental damage affecting facilities, equipment or personnel occuring as a result of military actions directed against targeted enemy forces or facilities»[5]5
Косвенный ущерб есть ненамеренный или случайный ущерб, нанесенный технике, оборудованию или личному составу в результате военных действий, направленных на противодействующие силы или технику противника (англ.).
[Закрыть].
Печально, но факт.
Продажи – это завоевательная операция. Рынок – театр военных действий.
А Жак Ширак Усумо будет косвенным ущербом.
4
Четырем волчатам не дали имен. Их звали Черный, Серый, Бурый и Белый, по их цветам от рождения, которые только и позволили их различить, когда мать, обессиленная, измотанная и в послеродовой депрессии, представила их девушке из социальной службы, которая плевать на них хотела, но должна была записать «четыре чертовых имени в четырех чертовых метриках».
Черный, Серый, Бурый и Белый родились и выросли в городке. Своего отца они знали только по россказням матери, в которых он представал то полубогом, спустившимся на землю, чтобы подарить ей за одну ночь множество оргазмов, то мерзавцем и пьяницей, который соблазнил бедную девушку, сиречь ее, и поминай как звали.
Правда была где-то посередине.
Воспитывались четыре волчонка как большинство детей в городке: мать чуть свет уходила на работу в гипермаркет, вырывала их из глубокого детского сна и заводила по дороге к безработной соседке, которая курила сигарету за сигаретой, пила «Гиннес» и комментировала неразборчивым бормотанием бразильские сериалы, которые шли подряд по спутниковому каналу. У этой соседки тумаки раздавались в изобилии, без причины, авансом, потому что все так делают, потому что соседка не любила эту шелупонь с генетическим кодом «open source»[6]6
Свободное программное обеспечение (англ.).
[Закрыть], этих мелких пакостников, не умевших сидеть за столом и есть опрятно, не любила она четырех волчат, четыре влажные темноглазые морды, с которыми ей приходилось сидеть за десять евро в день (питание включено), потому что они напоминали ей о ее нищенском уделе, в общем, не любила, как раздавала тумаки: без причины.
Четыре волчонка были терпеливы к боли, и потом, их было четверо. Их лупили, их бранили, но они никогда не были одни. С первых часов жизни они это знали. Может быть, даже знали еще в утробе: вчетвером они сила.
Большая сила.
Колоссальная сила.
Мир надвигался на них, как дробильная машина, которой надо было противостоять во что бы то ни стало, становясь все крепче, все опаснее.
Машина была безжалостна. Что ж, они тоже будут безжалостны.
В этом мире злые чаще всего сильнее. Они будут злыми.
Если приходилось выбирать, умереть старым, честным и бедным или молодым, бесчестным и богатым, они выбрали третий вариант: быть бесчестными, богатыми и по возможности вообще не умирать.
По мере того как волчата росли, формировались личности Белого, Серого, Бурого и Черного, разные и в то же время взаимодополняющие, грозные, как двуствольное орудие, с той разницей, что их было четверо.
Белый отличался холодным и математическим умом. Он вырабатывал стратегии, формировал концепции, составлял планы. Под руководством Белого волчатам удалось украсть первые евро из кошелька их няньки. И под руководством Белого же четыре молодых волка за несколько лет полностью подчинили себе теневую экономику городка.
Бурый не обладал умом Белого, зато в нем бурлила энергия и пламенный энтузиазм хорошего солдата. Он не был движущей силой, да и не стремился к этому, не любил командовать и проявлять инициативу. Что он любил, так это четкие и логичные приказы, позволявшие ему действовать, соизмеряя последствия. Он царапался, когда надо было царапаться, кусался, когда надо было кусаться, и убивал, когда надо было убивать.
Серый метил высоко. Не такой умный, как Белый, не такой сильный, как Бурый, он был, однако, душой группы. Это он первым понял, что они живут в нищете. Это он первым понял, что существует другой мир, мир роскоши и комфорта. Мир, где жизнь не так горька и где не набивают шишек. Что-то вроде горнего мира, врата которого распахиваются настежь при одном условии: если у тебя есть деньги, бабки, башли, мани-мани, чем больше, тем лучше, и плевать, откуда они взялись, какого цвета и чем пахнут. Для четырех волчат Серый лелеял далеко идущие планы, очень далеко идущие. В этих планах были мраморные виллы, спортивные машины, костюмы от кутюр за бешеные цены. В сердце Серого постоянно горела ненасытная жажда власти. Это пламя было его энергией, его динамо-машиной, и в мозгу его витала им самим не сформулированная уверенность, что если он не станет в среднесрочной перспективе ровней императору, то мир за это поплатится.
А Черный? Черный – это был хаос. Черный – это была энтропия. Удивительное дело, до чего статистически неизбежно, что из четырех детей в одной семье как минимум один рождается с левой резьбой. В чем был корень безумия Черного? Этого никто не знал, да и знать никто не хотел, три его брата были реалистами: причины никого не интересовали, важно было знать, что они живут с кем-то, способным выйти ночью на улицу и вернуться с головой клошара просто потому, что тот напомнил ему отца, которого у него не было. Важно было знать, что он мог вдруг ни с того ни с сего, потому что ему что-то не понравилось в утреннем свете, или вкус свиной отбивной по ассоциации навеял ему тот случай, когда сожитель безработной соседки, сидевшей с ними маленькими, воткнул ему отвертку в зад, в общем, ни с того ни с сего мог вдруг завыть смертным воем, как настоящий волк, без всяких человеческих заморочек, как один из тех на сто процентов сертифицированных диких зверей, которые водились, прежде чем вся совокупность кодов ДНК была оплачена и защищена копирайтами. Что касается Черного, в конечном счете несомненными были только две вещи: шерсть его была темна, как отборный каменный уголь, и ему пофигу была смерть.
5
Белый и Серый имели разные понятия о войне: представления Белого были ближе к идеям Сунь Цзы, который считал, что война есть искусство обмана и что высший пилотаж – это «победить без боя», представления же Серого могли послужить иллюстрацией к теории Клаузевица, для которого война являлась по возможности неограниченным использованием грубой силы и имела целью «принудить противника исполнить свою волю».
Дождь перестал, и солнце освещало сзади толстый слой облаков.
Свет походил на стакан грязного молока.
Белый и Серый стояли в сотне метров над землей, на крыше башни Мокрощелок, внимательно глядя на пробуждающийся городок и снующих внизу ранних пташек-тружеников. Ни Белый, ни Серый не обращали внимания на ледяной ветер, теребивший их густую шерсть. Ни Белый, ни Серый не обращали внимания на лужицы крови, растекшиеся по крыше на добрых пятнадцать метров. И уж тем более они не обращали внимания на ком окровавленного мяса вперемешку с обрывками униформы цвета хаки – все, что осталось от мудилы-сторожа, который оказался не в том месте, не в то время и которого никто не счел нужным предупредить, что не пускать четырех молодых волков чревато.
Белый чувствовал себя в отличной форме. Стычка со сторожем согрела его не хуже хорошей утренней пробежки, а вкус крови, еще ощущавшийся во рту, стоил самого крепкого кофе. Мысли его текли подобно ручью между скал, путем извилистым и рискованным. Он думал о том, каким был мир, какой он есть и каким будет. Задавался вопросом, достанется ли ему роль в этом большом цирке начала и конца живой материи. Вспоминал Тимоти Лири, гуру контркультуры прошлого века, который когда-то сказал: «Кто не умер, тот похоронен заживо в тюрьмах и исправительных домах, в дырах городов-спутников, в унылом бетоне многоквартирных башен». Белый улыбнулся. А волк, улыбающийся как человек, – это всегда впечатляет. Он зажмурился, в сотый раз спросив себя, что же этот профессор с растерзанным ЛСД мозгом хотел сказать своим «turn on, tune in, drop out»[7]7
Включись, настройся, выпади (англ.).
[Закрыть] и что померещилось ему, когда, за секунду до смерти от рака простаты, он несколько раз повторил в камеру, которую держал его сын: «Why not, why not?..»[8]8
Почему нет, почему нет?.. (англ.)
[Закрыть] He находя ответа, Белый открыл глаза, встряхнулся и вернулся к действительности: было раннее утро, в воздухе висел запах дизельного топлива и жженой резины, температура упала до последней отметки перед заморозками.
Его часы показывали семь тридцать. В рюкзаке зазвонил телефон. Он ответил. С ним заговорил басовитый голос Бурого.
– Хотят знать, будете ли вы к завтраку.
«Какой идиотский шифр», – подумал Белый, хотя отлично знал, что разговор с сотового на сотовый, записанный полицейскими с помощью оператора связи, является вещественным доказательством, получить которое легче легкого. Поэтому он ответил:
– Будем через пять минут.
Он сощурился, всмотрелся вдаль, в длинную улицу с односторонним движением, выходившую на бульвар, и в трехстах метрах увидел то, что ожидал увидеть: три фигурки в капюшонах, которые как будто о чем-то беседовали, покуривая сигареты. Все на месте. Все будет хорошо. Два месяца они с братьями готовили это дело, все предусмотрели, спланировали, захронометрировали и разработали то, что предпочитал Белый: простой и безотказный план.
План, который принесет им достаточно денег, чтобы жить припеваючи двадцать пять ближайших лет. План, который позволит дать новый толчок их маленькому семейному бизнесу.
В эти два месяца они избегали – уж Белый за этим проследил, – того, что Карлос Маригелла в своем «Учебнике городского партизана» назвал семью грехами, как-то: неопытность, хвастовство, тщеславие, преувеличение собственных сил относительно существующей инфраструктуры, поспешность, риск и импровизация. Так что сегодня сюрпризов практически не случилось. Если не считать чистой экзотики – присутствия сторожа у входа в «Мокрощелки», башню, названную так потому, что ее подвал несколько лет назад служил театром свиданий с местными малолетками.
Сторож оказался сюрпризом, что да, то да, но проблемой он не стал.
И как бы то ни было, сегодня будут еще покойники.
Много.
Глухой ритмичный гул заставил его поднять глаза: вдали на белесом небе появилась серая точка, вскоре превратившись в силуэт вертолета U-145, выкрашенного в цвета группы «Securitas»[9]9
Securitas АВ – группа служб безопасности, мониторинга, консалтинга и расследований, расположенная в Стокгольме, Швеция.
[Закрыть]. Белый кивнул. Такой вертолет, должно быть, обошелся им по максимуму и не давал ровным счетом ничего для защиты бронированного фургона посреди города. Зато как рекламный аргумент он наверняка стоил своих денег.
Оттуда, где стоял Белый, открывался превосходный, ничем не заслоненный вид на улицу с односторонним движением, на три фигурки, по-прежнему курившие сигареты, и на запруженный машинами проспект прямо под ним. Он отлично знал территорию и еще лучше знал путь бронированного фургона. Они с братьями распечатали на больших листах А1 фотографии с воздуха, выданные гугл-картами. Так они поняли, почему у фургона с сопровождением не оставалось иного выбора, чем следовать каждую неделю по одному и тому же маршруту, нарушая тем самым один из основополагающих принципов перевозки денежных средств: из-за дурацкой проблемы с уличным движением, как будто градостроительство в очередной раз доверили мальчишке-недоростку, у которого нашлись дела поинтереснее, чем обдумать расположение осей мобильности мало-мальски толково.
Таким образом, на первых трех километрах очень неудачно чередовались одностороннее движение и круговые развязки, и чтобы попасть из пункта А (охраняемый паркинг на задах гипермаркета) в пункт В (автострада), не было иного пути.
Одно время Белый с братьями задавались вопросом, почему «Securitas» не погрузит все деньги в вертолет. Потом, тоже благодаря гугл-картам, они поняли, что, с одной стороны, из-за наличия на полдороге большого аэропорта приходилось бы делать крюк около пятидесяти километров, что взвинтило бы цены на перевозку, и с другой – по прибытии в банк для вертолета не было никакой посадочной площадки, достойной так называться. Вот так длинная череда головотяпства, разгильдяйства и везения облегчила им жизнь, как будто этот фургон преподнесли им на блюдечке.
Ладно, скажем, им все же придется немного постараться: фургон охраняли два больших джипа, улучшенных легкой броней третьего уровня, непроницаемой для сорок четвертого калибра, а внутри каждого трое охранников и шофер, все в пуленепробиваемых жилетах, были вооружены пистолетами-пулеметами МР5, способными выпустить восемьсот девятимиллиметровых пуль в минуту. Сам фургон тоже не отставал: это был «мерседес» – пикап, укрепленный броней пятого уровня, той же, что у бронемашин НАТО. Несколько слоев стали и композитных материалов покрывали крышу, капот, низ кузова и багажник. На шинах «Ранфлет Пирелли» фургон мог ехать даже с нулевым давлением, а два маленьких боковых окошка и, разумеется, ветровое стекло были защищены последними достижениями в области полиуретана, поливинила и керамики.
Этот фургон был почти сейфом на колесах. Почти…
Белый увидел, как задвигались три фигурки. Сейчас они должны были получить сигнал от Бурого. Чуть подальше он увидел фургон, свернувший на улицу с односторонним движением.
Рядом с ним Серый приник глазом к прицелу крупнокалиберной снайперской винтовки PGM Hecate П, за которую они отвалили около тысячи евро отставнику группы вмешательства национальной жандармерии, который медленно умирал от рака прямой кишки и знать ничего не хотел.
Сейчас все пойдет очень быстро.
Сейчас будет много шуму.
Внизу, на улице, одна из фигурок положила на землю две маленькие коробочки, а две другие фигурки накрыли их большим куском упаковочного картона, и только их и видели.
Это был самый тонкий момент плана: если кто-то вздумает перейти улицу в этом месте и наступит на картон, немедленно сработают две северокорейские противотанковые мины АТМ-71, и тогда смесь тринитротолуола и гексогена взорвется псу под хвост.
Но если не считать медленно приближавшегося фургона с сопровождением, улица была пуста. Белому подумалось, что Бога нет, и такая удача на стороне бандитов есть лишнее тому доказательство, и это подтверждение словно вдохнуло в него окрепшую веру в то, что остаток его дней будет именно таким, как он задумал.
Он взял большой противотанковый гранатомет РПГ-7 и крепко примостил его к плечу. Это была старая модель прошлого века, краска на ней облупилась, на металлических частях там и сям проступили пятна ржавчины. От него исходил слегка тошнотворный запах пороха, но это было надежное оружие.
И обошлось недорого.
Меньше сотни евро плюс обещание подкинуть немного травки внуку бывшего бойца ХАМАСа.
Первый сопровождающий джип уже приближался к куску картона. Белый с минуту наслаждался этим удивительным покоем, всегда предшествующим хаосу, потом посмотрел вниз, на взрыв.
Белая вспышка, следом большой огненный шар и следом, с легким отставанием, грохот. Он ясно увидел, как бронированный джип подскочил на метр и упал, как донер-кебаб, обугленный и дымящийся, в пылающий кратер.
Ехавший за ним фургон затормозил так резко, что в него почти врезался второй джип. Вертолет накренился вправо и заложил нервный круг, оказавшись прямо над улицей. Четыре дверцы джипа распахнулись одновременно с элегантностью пловчих на соревнованиях по синхронному плаванию. Белый вздохнул, прицелился и выстрелил в ту самую секунду, когда показалась тень дула пистолета-пулемета МР5. Граната пролетела со скоростью сто восемьдесят метров в секунду, сопровождаемая в полете характерным свистом и запахом скипидара. С дьявольской точностью она попала в салон машины. Словно накрытый невидимой гигантской рукой, джип развернулся и с разгона врезался в припаркованный грузовичок доставки.
Не больше десяти секунд прошло с первого взрыва, но Белый мог бы поклясться, что миновала половина вечности.
Однако еще оставалась работа.
В трехстах метрах ниже, на уровне хаоса покореженного дымящегося железа, Черный и Бурый выпрыгнули из припаркованной поодаль машины. В огнеупорных комбинезонах, отливающих серебром, они походили на первых космонавтов станции «Союз». Белый увидел, как их силуэты разделились, один направо, другой налево, держа в передних лапах коктейли Молотова, где пенополистирол растворялся в литре бензина, образуя смесь, липкую, как акациевый мед.
Черный прицелился в ветровое стекло, чтобы пламя ослепило водителя, Бурый в вентиляционные решетки, чтобы заставить выйти находившихся внутри людей.
Белый услышал, как вдали завыли сирены. Нормально, это было предусмотрено. В вертолете наверняка подняли тревогу. Он поднял глаза – железная махина по-прежнему висела над головой в стационарном полете, и пользы от нее было не больше чем от утюга в спасательной шлюпке. Тем временем двери фургона, и передние, и задние, открылись, и Серый приступил к работе.
Он тщательно прицелился и открыл огонь. Почти безмолвно штурмовая винтовка выплевывала свои двенадцатимиллиметровые патроны, специально разработанные, чтобы убивать человека на расстоянии двух километров. С трехсот метров они прошивали пуленепробиваемый жилет легко, как хлопковую футболку. Четверо мужчин упали.
Вот и кончено.
Бурый и Черный осторожно приблизились к пылающему фургону. Вошли внутрь, вышли с большими двадцатикилограммовыми чемоданами, по два на брата, и скрылись в подъезде небольшого жилого дома.
Все получилось.
В лучшем виде.
Белый в последний раз посмотрел на вертолет и отложил гранатомет, а Серый отложил винтовку.
Оружие им больше не понадобится.
И они побежали.
На четырех лапах, чтобы быстрее.
6
Жан-Жан родился под резковатым неоновым светом безымянного родильного дома рядом с погрузочной платформой большого торгового центра. Жизнь ему предстояла, по крайней мере в начале, относительно похожая на жизнь всех его ровесников: он вырос с родителями, на пятидесяти квадратных метрах, которые архитектор ухитрился разделить на частично оборудованную кухню, столовую, гостиную, ванную с туалетом, две спальни и террасу, ширины которой как раз хватало, чтобы выставить мусорные мешки, когда они наполнялись. Первые три года своей жизни он проводил долгие дни в перегретых яслях, где пахло капустой с семи утра, мочой с часа дня и жавелевой водой все остальное время.
Подобно большинству других детей, как только в его мозгу сформировались понятия прошлого и будущего, он долго жил на границе реального мира и мира грез. Он был птицей, парил над городом и садился на крыши высотных домов, он дрался с трехглавым драконом, одна голова которого изрыгала огонь, он вел машину на ядерном реакторе по кухонному линолеуму между ног матери. Видя и слыша родителей, возвращавшихся домой после рабочего дня, он чувствовал, что жизнь – испытание, столь же тяжкое, как долгая ангина: его мать обновляла ассортимент в отделе быстрого питания крупного торгового центра, раскинувшегося в двух шагах и окруженного диковинной аурой всемогущества, подобно святому месту. Он видел, как она уходит каждое утро и возвращается каждый вечер, вымотанная рабочим ритмом, жестким графиком, неизменно агрессивным начальством. Она не была создана для этого. Ее родители выбрали генетический код среднего показателя торговой марки «Пионер-геном», не самый крепкий организм, предназначенный работать тридцать пять часов в неделю в тихом офисе, а не пятьдесят расставлять сандвичи в холодильниках. При мысли о матери вплоть до сегодняшнего дня перед его глазами сразу вставал образ женщины с бледным лицом, отчаянно пытающейся вырастить грядку базилика на террасе, выходящей на север, словно повинуясь древнему инстинкту, сохранившемуся с тех времен, когда люди любили окружать себя живым и съедобным.
Отец же занимал малопонятную должность отраслевого менеджера в компании, занимающейся поставкой кондитерских изделий на кассовые аппараты. Дома родители все делали быстро, потому что домашние дела тоже были обязанностями, напоминавшими им рабочие: накрыть на стол, разогреть еду, убрать со стола, включить посудомоечную машину, постирать, погладить рубашки, искупать Жан-Жана и, наконец, уложить Жан-Жана. После этого они были свободны. Включали телевизор, смотрели разные каналы наобум и часто засыпали перед голубым экраном, точно изнуренные лошади, перепахавшие за день гектары земли.
Родители жаловались на жизнь, на что они только не жаловались: на некомпетентного поставщика, на отсутствующего заведующего сектором, на тирана директора торговой зоны, на блатного начальника отдела продаж.
Они много работали, быстро старели и, ворча, оплачивали счета, по их мнению, непомерно завышенные и слишком многочисленные.
Его первой мечтой, как только в детском мозгу сформировались понятия прошлого и будущего, было, нарядившись в костюм волшебника, стать всемогущим и вершить справедливость. Тогда он мог бы наказать хулиганов, которые поджигали в доме почтовые ящики, мочились в лифте и гадили на лестничной клетке. Он мог бы раз и навсегда внушить соседу, что собака существует не для того, чтобы срывать на ней злость с помощью бамбуковой палки, и мог бы раз и навсегда решить проблему с неизбежными тумаками и шишками на школьном дворе.
А потом, он сам не знал как, его ум остепенился, перестал думать об этих глупостях и прочно укрепился в действительности. Он больше не летал над городом, забыл про дракона, убрал в ящик машинки, сложил костюм супергероя и обратил взгляд в будущее.
Шло время, он постигал законы этого мира, уже знал, какую мечту может себе позволить, и хотел сначала стать инженером-электронщиком. Потом, замахнувшись более реалистично, захотел стать «заведующим сектором», не важно, в какой области, но отец говорил о нем с таким трепетом, что было ясно, какой это престижный пост. Лет в восемнадцать, когда он был хлипким юнцом, страдавшим от недосыпа и нездоровым от гормонального взрыва и питания с перекосом в сторону жиров и сахара, в лицее устроили праздник под помпезным девизом «Будущее – это сейчас!». Жан-Жан, как и его товарищи, понял, что целью этого праздника было покончить раз и навсегда – если еще не было покончено – с мечтами, какие-то остатки которых могли зацепиться за юные мозги. Типы в костюмах торговых представителей прошли перед их глазами чередой и, сменяя друг друга, говорили о профессиональных училищах, о международных коммерческих академиях, о школах управления и коммерции, о высших школах экономики, о дипломах инженера, о дипломах технологического университета и прочих профессиональных дипломах, «дающих развивающее образование, адаптированное к растущим потребностям мира сетевой торговли». Им говорили о счастье менеджмента, о том, как важно влиться в профессиональную семью, как «упоительно идти на риск целеустремленным, желающим быстро подняться по служебной лестнице».
Вокруг Жан-Жана одни ученики делали записи, другие смертельно скучали. Им раздали изрядное количество документов в больших папках, украшенных той же фразой: «Будущее – это сейчас!»
Он разбирался во всем этом целую неделю. На фотографиях парни и девушки были красивыми, здоровыми, широко улыбались в залитых солнцем кампусах или классных комнатах, такие все из себя счастливые, что можно было подумать, будто жрачку в буфете заправляют кислотой.
Это смотрелось эффектно, но звучало фальшиво.
Он выбрал трехлетнее коммерческое училище недалеко от дома, обещавшее студентам «палитру актуальных услуг и видов деятельности». Чтобы поступить в училище, надо было сдать письменный и устный экзамен под кодовым названием «Ступень +3», к которому он подготовился, как мог.
А потом возникла «техническая проблема».
Позже Жан Жан задавался вопросом, в какой мере эта «техническая проблема» была повинна в его провале на вступительных экзаменах, и часто приходил к выводу, что повинна она была целиком и полностью.
Этой «технической проблемой» была смерть матери всего за неделю до экзамена.
Смерть эта не была внезапной.
Наоборот.
Как многие катастрофы, она не обошлась без различных предзнаменований, на которые никто не обратил внимания, а зря: в июле, когда вся округа томилась в теплом и чуть сладковатом воздухе, мать подхватила насморк. Несколько дней она сморкалась соплями подозрительного ярко-зеленого цвета, потом ей стало хуже. Температура подскакивала до сорока и ничем не сбивалась. Потом кожа на спине и руках покрылась маленькими белыми прыщиками, которые вскоре воспалились.
Несколько дней она пролежала в больнице, но это ничего не дало, и ее выписали домой.
Родители Жан-Жана позвонили на горячую линию «Пионер-генома», где им дали ссылку на документацию онлайн. Весь вечер они загружали файлы PDF в домашний компьютер. Жан-Жан, владевший английским лучше родителей, переводил им пассажи из «Do It Yourself»[10]10
Сделай сам (англ.).
[Закрыть] и списка «Frequently Asked Questions»[11]11
Часто задаваемые вопросы (англ.).
[Закрыть], но нигде не упоминалась подобная патология.
Тогда они обратились к женскому форуму «Пионер-генома». Мать Жан-Жана под ником «Ягодка98» опубликовала пост, в котором как могла описала, что с ней случилось. Уже в тот же день некая КиттиКул ответила ей, что описанные симптомы – патология известная, но редкая, затронувшая порядка нескольких сотен женщин по всему миру. В Соединенных Штатах была даже попытка коллективного иска, разбирательство заняло месяцы, но с нулевым результатом. КиттиКул дала несколько ссылок на сайты, предлагавшие домашние средства для облегчения состояния заболевших женщин. Большинство статей сходились на том, что дело в слабости иммунной системы, наступающей по неясным пока причинам и приводящей к поражению дыхательных путей и кожи. Единственное, чем можно было помочь, – не допускать открытия артериовенозных шунтов. Выражаясь человеческим языком, следовало соблюдать полный покой, держать ноги выше головы и ждать, когда само пройдет.
Поскольку генетический брак не был признан производителем, начальник матери Жан-Жана отказался дать ей больничный, и она продолжала по десять часов в день раскладывать закуски в холодильниках на островных прилавках.
От этого июля у Жан-Жана сохранилось смутное воспоминание какой-то постоянной суеты. Целыми днями он готовился к вступительным экзаменам. Он перечитывал свои итоговые годовые сочинения, понимая, что не справится с темой «Хайдеггер у ковбоев», для которой не мог подобрать достаточной аргументации. Он ломал голову над логическими задачками:
Впишите недостающее число:
Школа (3) Коммерция (5) Предприниматель (9) Конкурс (?)
A) 3 B) 4 C) 5 D) 6
Мать возвращалась с работы бледная, почти как покойница. Несмотря на жару, она носила длинные рукава, чтобы скрыть язвы, покрывавшие руки. Она едва, одними губами, здоровалась с ним, уходила в спальню, валилась на кровать и засыпала в позе эмбриона. Жан-Жан с отцом проводили вечера вдвоем, ужинали молча, глядя вечернюю программу, где счастливчики в состоянии стресса могли выиграть до десяти тысяч евро. Отец, казалось, на все махнул рукой. Он не пытался больше связаться с отделом гарантийного обслуживания «Пионер-генома», не ходил на дискуссионные форумы. Время от времени он вставал, заглядывал в спальню и говорил всегда одну и ту же фразу: «Она спит, ей это на пользу».
В конце июля мать не смогла выйти на работу. Ее просто не держали ноги. Однажды утром она попыталась встать и упала у кровати. Жан-Жан с отцом уложили ее обратно в постель. Она уже почти ничего не весила.
Кожа ее пожелтела, и от прикосновения к ней оставалось неприятное ощущение влаги и хрупкости. Как если тронуть рыбью кожу. Вот тогда-то Жан-Жан понял, что она скоро умрет. Она, наверно, тоже это поняла, в ее глазах не было больше ничего, только грусть, это были глаза человека, который уже ничего не ждет от жизни, кроме нескольких тягостных недель перед прыжком в неизвестность.
В середине августа, когда вся квартира уже пропиталась неприятным запахом болезни, пришло заказное письмо из торгового центра, уведомлявшее, что она потеряла работу и все льготы за грубое нарушение трудовой дисциплины. Нельзя отсутствовать так долго без уважительной причины.
