Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Марианна выросла, сохранив в глубине души воспоминание о «Pumping Iron». Она отчасти строила себя под это воспоминание, и ее отношение к миру, определенное генами зеленой мамбы, сформировала со временем высшая мудрость Арнолвда Шварценеггера: «Никогда не жалуйся на судьбу! Пока ты скулишь, другие тренируются! Настоящие чемпионы – те, кто преодолел болевой порог! Вы должны покончить со всеми эмоциями, отвлекающими вас от цели!»
Все это еще усилилось и укрепилось позже, в ходе многочисленных семинаров по стимуляции и мотивации в отделе продаж и коучинга по выходным, посвященного «личному влиянию, силе убеждения и укоренению авторитета», на которых ей вдолбили в голову, вытатуировали в мозгу, что менеджер подобен загнанному зверю и не знает ни минуты передышки. Ее учили, что менеджер должен жить в одиночестве и постоянном риске и что он должен это любить. Что он должен, просто обязан расцветать в этой действительности, где стресс означает, что он жив и совпадает по фазе с окружающим миром. Что этот стресс есть единственная возможная зона личностного расцвета, что такой ценой надо платить за развитие.
Марианна открыла глаза.
Яростное пламя бушевало у нее внутри.
Из такого теста она сделана: из теста коммерсанта первого класса, из теста менеджера, из теста Арнольда Шварценеггера. Она тверже камня, у нее стальная психика, она – результат веков и веков эволюции крупных хищников, и вдруг… она сбежала.
Как последний лузер!
Черт, черт, черт!
Какие-то типы вломились к ней, все перевернули вверх дном, избили ее, связали в вонючей ванной, может быть, даже совали свои грязные члены в одно из ее отверстий, и все, что она смогла, – сбежать.
В мерзкий коридор этого мерзкого дома.
Марианна развернулась на сто восемьдесят градусов. Направилась к двери квартиры, которую только что покинула, и вошла внутрь.
Без колебаний.
С решимостью без сучка без задоринки, совершенной, как таблица Excel.
27
Группа «Murder Metal Macabre» написала одну из своих лучших песен как дань памяти Кеннета Бьянки и Анджело Буоно, двух маньяков, которые несколько месяцев убивали девушек в конце семидесятых годов. Жан-Жан вспомнил, как один секьюрити, с которым он работал в начале своей карьеры в торговом центре, дал ему в перерыве послушать:
Angelo and Ken were cousins and friends
Two cousins who liked prostitutes
Cruising the night, a girl they’d invite
In their car for a ride to the hillside
Abduction, rape and strangulation
That’s how Kenneth and Angelo
got their sexual gratification[20]20
Анджело и Кен были кузенами и друзьямиДвое двоюродных братьев, которые любили проститутокКруиз на ночь, девушка, которую они приглашаютВ их машине для поездки на склон холмаПохищение, изнасилование и удушениеВот так Кеннет и АнджелоПолучали свое сексуальное удовлетворение (англ.).
[Закрыть]
Тот же секьюрити потом показал Жан-Жану фотографию тела одной из жертв, Дианы Уайлдер, двадцатипятилетней проститутки; он нашел ее в Интернете и бережно хранил в своем бумажнике, чтобы, как он говорил, «всегда помнить, на что способен человек». Жан-Жан помнил, как бросил взгляд на зернистую фотографию: окровавленное женское тело на прозекторском столе, груди обмотаны колючей проволокой, зеленая пластмассовая швабра торчит из вагины, а на правой ноге до странного девственно-белый носочек.
Жан-Жан подумал про себя, что парень, который носит такое в бумажнике, скорее всего, не очень дружит с головой, и решил быстренько очистить тот маленький участок памяти, где запечатлелась фотография мертвой девушки.
Спустя годы, стоя перед приоткрытой дверью квартиры, в которой на него напали четыре здоровенных, как танки «шерман», волка и из которой он бежал, бросив жену на произвол судьбы, эта картинка вдруг всплыла из мусорных баков его памяти.
Жан-Жан сам удивлялся накатившему вчера упоению от перспективы жизни без Марианны. Он помнил, что вызванный нападением ужас сменился радостью, почти постыдной, но от этого не менее реальной, как будто эти четыре волка, наверняка убившие Марианну, были четырьмя воплощениями наконец-то улыбнувшейся ему удачи.
Но теперь, когда в памяти всплыл образ Дианы Уайлдер, Жан-Жан понял: то, что ждет его за этой дверью, очень и очень далеко от его представления о счастье. Что ждало его за этой дверью, он уже чувствовал, так отчетливо, будто две стальные пластины сдавили ему виски, и он знал, что это будет ужасно. Это сломает его. Это его уничтожит.
Он думал обо всем этом и, удивляясь не меньше, чем ночному хмелю, чувствовал, что начинает злиться на Марианну, которая, даже мертвая, продолжает отравлять ему жизнь.
Тич перед ним толкнул дверь и вошел. Жан-Жан замешкался на пороге. Время как будто замедлилось и стало липким. Ему показалось, что теперь это будет всю жизнь: вечно ждать у двери, чтобы ему сообщили, что женщина умерла по его вине. Он отчетливо ощутил, что сжимается, и опустил голову.
Ему претила собственная трусость: вчера он сбежал, сегодня обделался от страха.
Ему было жаль своей загубленной жизни.
Он чувствовал себя ничтожеством.
Полным ничтожеством, трусливым и ни на что не способным.
Наконец из квартиры вышел Тич. Жан-Жан не смел посмотреть ему в лицо, сердце в груди отчаянно колотилось. Он был уверен, что оно вот-вот разорвется.
– Никого нет, – сказал Тич. – Бардак, но никого.
28
Белый помнил все, но предпочел бы ничего не помнить. Белый хорошо помнил квартиру, в которую они с братьями вошли, чтобы расправиться с человеком, виновным в смерти их матери.
Он помнил, что с самого начала все пошло не так. Какая-то фурия, проворная до невероятности, набросилась на них в темноте. У нее был нож, и она ранила Бурого в бок. Серый достал ее ударом лапы, который должен был переломать ей все кости, но она осталась целехонька. Потом он, Белый, схватил женщину за горло, и тут она укусила его за руку. Никогда в жизни ему не было так больно. А ведь вся его жизнь была большим ковром, вытканным вокруг узлов боли. Сколько раз сидевшая с ними соседка их лупила, его сильнее остальных, потому что знала, что он вожак стаи. Сколько было пинков, сколько пощечин, а потом, позже, сколько пришлось воевать с местной мафией, которой очень не нравился рост влияния четырех волков на экономику квартала: в ход шло все, от палок до пистолетов. Он помнил, будто это было вчера, какую боль испытал, когда пятеро ублюдков подловили его в подземном паркинге башни «Мокрощелок» и били цепями, обмотанными колючей проволокой. В тот день он чуть не лишился пяти пальцев и глаза.
Да, в жизни ему бывало больно, очень больно, но все эти боли не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытал, когда эта женщина укусила его за руку, впрыснув в кровь Бог весть какую пакость. Он помнил, как перед самой болью его поле зрения вдруг сузилось, и потом, тысячную долю секунды спустя, ему показалось, что поезд въехал прямо в грудь и остановился, миллионы тонн стали застряли за грудиной. Руки и ноги отнялись. Он упал наземь. В глазах помутилось, но он видел, как убегал человек, которого они пришли убить. Видел, как братья кинулись в кухню за укусившей его женщиной. Сам он не мог ничего сделать, только изо всех сил старался не потерять сознание.
Очаги чистой боли вспыхивали повсюду в его теле, подобно катышкам фосфора. Белый чувствовал себя огненной горой. Он дышал короткими вдохами, но кислорода не хватало. В какой-то момент ему показалось, что сердце перестало биться. Он был уверен, что оно пропустило один или два удара, это было странное ощущение, когда в грудной клетке глохнет мотор.
Потом его подняли. Он узнал запах Черного. Его бросили на заднее сиденье семейного «Пежо-505». Рядом с ним молча лежал Бурый. Брат смотрел на кровь, текущую между пальцами прижатой к ребрам руки. За руль сел Серый. Черный уселся рядом и то и дело оборачивался, с тревогой поглядывая на Белого.
Белый весь дрожал. Он сам не понимал почему, но дрожал. Долгими, сильными содроганиями, с которыми ничего не мог поделать. Яд действовал как чуждая сила, забирая власть над его телом, подчиняя себе молекулу за молекулой, атом за атомом.
В какой-то момент ему показалось, что он теряет сознание. Он знал, что если это случится, значит, он скоро умрет. А потом, уже погружаясь во тьму, он вдруг почувствовал запах.
Приятный запах.
Тот же запах, который он уловил полчаса назад, когда вошел в квартиру.
Этот запах шел из багажника «Пежо».
Этот запах говорил ему что-то хорошее, как будто жизнь давала обещание, и не должна была порваться тоненькая шелковая нить, еще связывавшая его с ней.
Белый закрыл глаза. Сосредоточился на этой шелковой нити.
Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, но дрожь мало-помалу утихла, и дышать стало легче.
Что-то в нем взяло ситуацию под контроль.
Он уснул.
29
В конце пятидесятых годов Тэмпл Грандин[21]21
Темпл Грандин (р. 1947) – американский ученый и писательница, профессор животноводства в Университете штата Колорадо. Всемирно известная женщина с аутизмом, одна из первых публично поделившихся личным опытом аутизма.
[Закрыть] обнаружила, что может мыслить как корова.
Ей было тогда лет десять, и она страдала аутизмом, таким глубоким, что уже тогда замыслила «давилку», в которой будет успокаиваться годы спустя: лежа на животе в подвесном гамаке, она могла опустить рычаг вниз, чтобы ее сдавили с двух сторон две стенки из пенопласта, приводившиеся в движение действием сжатого воздуха. Рычаг вверх – и стенки раздвигались.
Тэмпл Грандин долго неспособна была понять окружавших ее людей: их язык, выражение их лиц были загадочными кодами, которые лишь время и упорство помогли ей расшифровать. А вот коров она понимала. Как неуютно бывает стаду в загоне неправильной геометрии, какую панику может вызвать простой фантик от конфеты, валяющийся на земле. Она понимала все о коровах, в обществе которых могла проводить целые дни. Со временем она стала первым специалистом по коровьей душе, и в начале двухтысячных ей заказывали планы двух третей американских фермерских хозяйств и скотобоен.
Эта история витала в подсознании Белого добрую часть времени, которое он провел на диване, оглушенный болью и успокоителъными, которые дали ему братья. История, сопровождавшаяся чувством грусти, большим и рассеянным, как радиоактивное облако. Он сознавал, что его природа, получеловеческая, полуволчья, лишила его возможности понимать добрую часть поступков людей, если только не размышлять над ними подолгу всякий раз, как размышляют над сложным уравнением, но и на эмпатию с животными он тоже не был способен.
Он и его братья, проклятые генетической уникальностью, были в конечном счете одни на свете.
И это одиночество, огромное, полное и окончательное, всегда служило главным топливом двигателю их братства.
Мир, в который нельзя войти, будет вопреки всему миром, с которым можно драться.
А драться – это все же лучше, чем ничего.
Из глубины беспокойного от боли сна выплывали в кору головного мозга в беспорядке воспоминания его детства и отрочества, магма образов, звуков и ощущений без связи друг с другом: чахло растение с пыльными листьями, забытое на подоконнике соседского окна, пахло мылом от матери, уходившей на работу в торговый центр, склонившийся над ним незнакомый ребенок смеялся над его желтыми глазами и густой белоснежной шерстью.
И вот, наконец, как последний эпизод фильма, одна картинка наложилась поверх всех и осталась перед глазами: картинка в розовых и желтых тонах, образ «маленькой булочницы». Это воспоминание всплыло на поверхность, как пузырек газа, из глубин его гиппокампа, а Белый-то и не знал, что оно (она?) дремало там много лет под желатиновым слоем ста миллиардов нейронов.
Он видел ее как живую: едва сравнявшиеся пятнадцать лет и право работать по выходным в отделе выпечки, который с легкой руки маленьких гениев обонятельного маркетинга был насыщен синтетическим ароматом свежего хлеба, шоколада и меда. Ему было двенадцать, пушок волчонка уже стал жесткой шерстью, которая такой и останется до конца его дней. Целыми днями он вместе с братьями воевал со всем миром и открывал для себя любовь на сайтах, распространяющих потоковым мультимедиа миллиарды порнографических видеороликов, в которых до бесконечности повторялся один ритуал: минет – проникновение – эякуляция на лицо.
Он встретил ее однажды зимним днем, когда нес под широкой паркой двадцать килограммов говядины, украденных в мясном отделе. Несмотря на форменный передник, покрой которого был явно придуман ненавистником женского тела, он нашел ее восхитительной. Белый, никогда в жизни не читавший книг, не видевший картин и не слушавший музыки, почувствовал, как теснятся в нем эмоции без единого весомого ориентира. На миг, когда мясо в герметической упаковке холодило ему живот, а незнакомый огонь жег сердце, ему показалось, что он сейчас упадет.
Впервые в жизни он обратился в бегство.
Шли дни, в эти дни он, сбитый с толку, почти не выходил из дома. Образ маленькой булочницы впечатался в оптический нерв. Он подумал было, что надо бы пойти поговорить с ней, но не знал, как говорят с девушками, и не решился.
В Интернете он ввел в поисковик слово «любовь», потому что короткая самодиагностика подтвердила, что он болен именно этим. Он наткнулся на сайт, где приводилось множество цитат и типовых признаний. Все показалось ему тусклым и невыразительным в сравнении с тем, что он испытывал и чего, он был уверен, никто никогда не испытывал до него.
В конце концов, он решил посоветоваться с братьями. Никто над ним не смеялся. Четыре волчонка вместе родились, вместе дрались, вместе свирепствовали и своих не обижали. Они не смеялись, нет, но идей не подали. Любовь – это был для них темный лес. Девушки тоже.
Тогда Белый решился на чистую импровизацию и, вдохновившись всем, что успел прочитать, что мало-мальски понял и что, как ему казалось, чувствовал, вернулся в торговый центр в следующие выходные, держа в правой руке букетик чахлых цветов, сорванных на пустыре. С бешено колотящимся сердцем он пошел, петляя по проходам, к хлебному отделу. Она была там, осиянная светом, как сверхновая звезда, сажала в печь бледное тесто традиционных багетов, гарантируя покупателям лейбл «свежая выпечка». Под уродливой форменной одеждой Белый представлял себе тело богини, спустившейся на землю, чтобы исполнить свою карму. Он унесся мыслями в будущее и увидел, как они вдвоем колесят по миру на яблочно-зеленом «Ауди Р8 Спайдер», потом представил ее голой на тропическом пляже, услышал, как она благодарит его за то, что он спас ее от нищенской жизни, когда она надрывалась, выпекая и раскладывая на полках искусственный хлеб, и скромно отвечал ей, мол, ничего такого, теперь все будет хорошо и они никогда не расстанутся.
Сжимая в руке свой вялый букетик, он подошел к ней. Она почувствовала его присутствие и обернулась. Белый прочел в ее глазах, что она устала, что ей обрыдло с рассвета стоять у печи.
Он не нашелся что сказать. Просто протянул цветы. Она посмотрела на них, не понимая, потом посмотрела на Белого.
– Оставь меня в покое! – сказала она.
– Это тебе… – сказал он.
– У тебя проблема, – сказала она. – Я не люблю людей с проблемами. Оставь меня в покое!
Повернулась и ушла.
Белый вернулся к братьям. Цветы он выбросил по дороге. Он ничего не сказал, его ни о чем не спрашивали.
Он помнил, что в последовавшие за этим дни ломал голову, не зная, как пережить то, что произошло.
Потом, со временем, боль утихла, и воспоминание о маленькой булочнице отправилось в ту зону памяти, где перерабатывались трудные моменты жизни.
Из этой истории он сделал только два вывода:
– Он способен влюбиться, но лучше, чтобы этого не случалось.
– Маленькая булочница впервые сумела облечь в слова то неладное, что он чувствовал всю жизнь: у него проблема.
30
Тайный пантеон Марианны состоял из многих богов: Анита Роддик, основательница сети «Боди-Шоп», Том Монаган, основатель «Доминос Пицца», или, например, Сэм Уолтон, основатель гипермаркетов «Волмарт». Она любила их всех. Она ими восхищалась. Они были образцами для подражания. Разумеется, были у нее и любимчики.
А самым-самым любимым из любимчиков был Фредерик Уоллас Смит, основатель «Федерал Экспресс».
Она любила его даже не столько за империю экспресс-доставки, которую он сумел создать за несколько десятилетий, сколько за одну забавную деталь его биографии: в первый месяц эксплуатации своего дела, он купил с кондачка четырнадцать реактивных самолетов «Фалькон-20» и остался с жалкими пятью тысячами на топливо.
Большинство в таком положении наверняка повесились бы, поплакав у того или иного банкира. Но не таков был Фредерик Уоллас Смит – он отправился в Лас-Вегас играть в блэк-джек.
Он вернулся, имея около сорока тысяч долларов в кармане, и его самолеты теперь могли взлететь. Это была прекрасная иллюстрация к тому, что гуру маркетинга Филип Котлер в своей книге «Маркетинг по Котлеру, или Как создать, завоевать и удержать рынок» назвал «умением идентифицировать благоприятный случай».
И когда Марианна толкнула дверь квартиры, из которой только что бежала, она думала о Фредерике Уолласе Смите, сидящем за игорным столом и ставящем на кон свое достоинство. Она говорила себе, что, как он, может потерять, если не попытает счастья, самое ценное и необходимое для того, чтобы двигаться вперед к посту Старшего Отраслевого Менеджера: уважение к себе. Менеджер, учили ее на сеансах коучинга, организованных ее предприятием, живет в постоянном риске. Он как хищник, на которого идет охота, и должен научиться любить эту реальность. Стресс в его карьере столь же ценен, как воздух, которым он дышит, и кровь, которая течет в его жилах. Опасность должна стать тестом, из которого вылепятся его амбиции.
Марианна уже стояла в квартире, из которой только что бежала. Она закрыла за собой дверь, тишина нарушалась только глубоким, ровным дыханием спящей туши. Марианна подошла и приподняла одеяло. Она узнала белую шерсть и острые уши одного из волков, напавших на них этой ночью. Когда она сдернула одеяло, белый волк тихо застонал, но не шелохнулся. Она увидела неумело наложенную толстую повязку на его руке. Это вызвало у нее улыбку: вот, значит, кого она укусила, ее гены зеленой мамбы хорошо поработали. Знать, на что она способна, – это было хорошо для ее веры в себя, хорошо для ее карьеры.
Какое-то время она ничего не делала. Просто смаковала ощущение полного контроля над ситуацией и мысль, что она своими силами частично решит профессиональную проблему, которую ее муж притащил домой. Трое других волков наверняка вот-вот вернутся, но она рассчитывала на эффект неожиданности и чувствовала себя достаточно сильной, чтобы расправиться с ними.
Ей только нужно было оружие.
В маленькой грязной кухне она вымыла кастрюльку, в которой догнивали остатки мяса, и, поднеся ее ко рту, крепко закусила край. Как она и ожидала, легкая дрожь пробежала по мягкому нёбу, там, где, очевидно, находились железы, вырабатывающие яд, и на дно кастрюльки потекла струйка слюны. Когда набралось, по ее мнению, достаточно, она обмакнула в нее острия набора ножиков для мяса. Марианна знала, что зеленая мамба может в считанные секунды остановить сердце буйвола одной каплей этого яда, так что в ее силах сделать очень и очень больно этой стае ублюдочных волков.
Достаточно быть быстрой.
Достаточно быть решительной.
Достаточно действовать как менеджер.
Марианна спрятала набор ножиков в задний карман брюк и вернулась в гостиную. Сейчас она покончит с первым волком, который уже лежит полумертвый на диване. На короткий миг в ней шевельнулось что-то похожее на удивление: она собирается хладнокровно убить и ничего при этом не чувствует. Не больше, чем если бы собиралась очистить апельсин.
Белый волк по-прежнему спал сном у врат смерти.
Марианна взяла один из ножей двумя руками.
Сейчас она всадит его прямо в сердце.
Это будет радикально.
Чтобы лучше прицелиться, она уселась верхом на волка, который снова застонал. Нависнув над ним, она на миг всмотрелась в его лицо, на котором странным образом смешались кротость с дикостью. Между ног она ощущала тепло его тела и медленные движения его грудной клетки.
Марианна подняла нож и глубоко вдохнула.
31
Словно вынырнув из топкого болота, сознание Белого запустилось медленно, нехотя, как очень старый жесткий диск очень старого компьютера.
Ощущение было не фонтан, но все же приятно сознавать, что он не умер.
И даже, хоть он был в этом не совсем уверен, ему показалось, что он чувствует себя лучше.
Жуткие боли, пронзавшие его огненными мечами, кажется, подходили к финальным титрам. У него, конечно, еще было ощущение, что его сжали и обмолотили, но это были пустяки по сравнению с тем, что он вытерпел.
И наконец, было хорошо, по-настоящему хорошо, снова почувствовать, совсем близко, тот необычный и восхитительный запах, который он ощутил, войдя несколько часов назад в квартиру. Этот запах, который, он сам не смог бы объяснить как, спас его от смерти, когда он загибался на заднем сиденье «Пежо-505».
Наконец Белый открыл глаза.
И увидел сидящую на нем верхом женщину.
Белый сам удивился, обнаружив, что его руки вытянуты вперед: одна держала женщину за горло, другая за запястье.
В плененной руке женщина сжимала нож, и острие касалось груди Белого.
Он был на волоске.
Белый не мог понять, как ему это удалось. Словно при вспышке, в его мозгу мелькнула мысль, что изучение рефлексов животных представляет собой интереснейшее поле для исследований, но он не стал отвлекаться и сосредоточился на женщине.
Это была та самая женщина, которая так лихо дала им отпор во время нападения на квартиру. Он видел ее лишь короткое мгновение, но был уверен, что это она. Сначала он удивился, как она сюда попала, потом понял, что три его брата, должно быть, привезли ее и где-то привязали, прежде чем выйти.
И приятный запах был ее запахом.
От нее и вправду хорошо пахло.
В этом запахе смешались экзотическая ядовитая кислинка и нежность яичного белка.
И этот запах, казалось, обращался напрямую к волчьим хромосомам, занесенным в его гены, которые помнили лес, ночь и пиршества сырым мясом.
Он также осознал, что у него стоит, и это было странно, учитывая его слабость и двусмысленность ситуации.
Он внизу, она сверху, на лице застыла смесь гнева и страха: Белый сказал себе, что надо что-то делать. Но что?
Он мысленно перебрал ряд довольно радикальных решений. Отмел их одно за другим и заговорил.
– Послушай, – сказал он, – мы можем пока и так полежать. Рано или поздно вернутся мои братья, честно, я не знаю когда, но, во всяком случае, довольно скоро, и тогда тебе придется круто.
Женщина как будто задумалась, но ничего не ответила. Белый продолжал:
– Я тебе предлагаю вот что: брось нож, и давай поговорим. Пусть каждый объяснит свою проблему и изложит свою точку зрения.
Прошло довольно много времени, Белому казалось, что женщина внимательно изучает стену, но вот он почувствовал, как тело ее расслабилось.
– Ок, – сказала она.
Осторожно, не сводя глаз с руки, державшей нож, Белый отпустил ее. Женщина достала из заднего кармана набор ножей и выложила их на стол.
– Ты рассчитывала убить нас этим?
– Они отравлены! – ответила женщина с раздражением, ей явно не понравился его вопрос. Белый кивнул, надеясь, что получилось выразить восхищение. Он не хотел, чтобы ситуация снова вышла из-под контроля.
– Ладно, послушай… Это сложная история, долго объяснять… – начал Белый.
– Вы меня изнасиловали? Ваши братья меня изнасиловали?
– Честно говоря… Эхм… Я не знаю… Не думаю… Бурый ранен… Они, скорее всего, повезли его в больницу наложить швы. Что-то в этом роде…
Женщина кивнула.
– Я тоже не думаю, что они меня изнасиловали… Я бы, наверно, почувствовала… А вообще-то мне плевать… Чего я не понимаю, так это зачем они привезли меня сюда… Могли бы кончить у меня дома… Или здесь…
– Я не знаю, – повторил Белый, – я был в отключке, когда все это произошло. Думаю, у них была веская причина.
– Может быть, они хотели насиловать меня несколько дней, а потом убить.
– Вряд ли. Это на них непохоже.
– Изнасилование?
– Нет, похищение… Это же одна головная боль и неприятности. Да и все равно… Я же говорил, это сложная история… Я хочу сказать, что против тебя мы ничего не имеем…
– Я все знаю. Это из-за вашей матери. Она умерла по вине моего мужа, и вы хотите отомстить… Идиотизм… Ну вот, вы вломились ко мне домой и убили его. Вы ублюдочные звери.
Белый нахмурил свои большие брови, густые, как посудные щетки.
– Откуда ты знаешь? Не что мы ублюдочные звери, а про смерть нашей матери?
– Одна прошмандовка из служб «Синержи и Проэкшен» приходила к нам два дня назад. Она нам объяснила, что у умершей женщины было четверо детей, полные психи, которые нападают на бронированные фургоны и наверняка захотят убить того, кто виноват в смерти их матери.
Белому показалось, что пол разжижается под ногами.
– Она в курсе про фургон… Она знает, что это мы?
– Да… У нее есть фотографии и все такое… Но она сказала, что ей это пофигу… Что страховые компании заплатят, а у легавых нет особой охоты этим заниматься, если на них не нажмут сверху…
– А ты… Ты помнишь, как звали эту особу из «Синержи и Проэкшен»?
Марианна немного подумала.
– Нет.
– Послушай… Я хочу тебе сказать, что лично мне плевать на эту историю… Но мои братья… Особенно Черный… это Черному больше всех надо, чтобы мы убили твоего мужа. Пришлось пойти на это ради стаи… Мне очень жаль, понимаешь?
– Нет. Чушь собачья.
– Это не чушь… Надо смотреть на вещи глобально… Скажем, это как химическая система в равновесии… Система, в которой все переменные величины, температура, давление, химическая активность, никогда не меняются… Эти величины не надо трогать… Нельзя их дразнить… Иначе будет… Может случиться катастрофа… А эта история с нашей матерью… Черного она малость разгорячила… Понимаешь?
– Да. Но это все равно чушь. Ладно, что будем делать?
Белый уже давно задавался этим же вопросом.
– Я не знаю… Наверно, лучше всего тебе уйти. Надеюсь, теперь, когда твой муж убит, Черный немного успокоится.
– Супер.
– Мне правда очень жаль… Попытайся посмотреть на это как на неприятность, в жизни всякое бывает.
– Неприятность?
– Да.
– Твои братья убили моего мужа, привезли меня оода, чтобы насиловать неделями…
– Нет… Не для того…
– Ты называешь это неприятностью. Твою мать, ты совсем дурак!
Марианна сорвалась на крик. Ее запах стал сильнее. Такой чудесный, что у Белого слегка закружилась голова.
– Да. Я, наверно, дурак. Но я не знаю, что еще тебе сказать. Я тебе предлагаю: иди домой.
Повисла долгая пауза.
– Это все?
– Да.
– Конец истории?
– Ну да.
– Вы не боитесь, что я вернусь домой и позвоню в полицию? Ваш адрес я знаю.
– Мне придется пойти на этот риск, потому что я неспособен тебя убить.
– Вот как… по вам не скажешь, чтобы это было для вас проблемой.
– Действительно… Но ты пахнешь… Хорошо пахнешь… Убить тебя – все равно что отрезать себе руку… Да и то… руку я бы смог отрезать, если бы было очень надо. Убить тебя – это хуже. Это все равно что я умру.
Марианна была как будто тронута. Белый заметил, как слегка окрасились зеленью ее шея и щеки.
– Назови мне причину не сдать вас полиции, когда я вернусь домой? – спросила Марианна.
– Я не знаю. Скорее всего, и я бы на твоем месте все рассказал. Не знаю. У меня нет веской причины… Наверно, вообще никакой нет. Я знаю одно – убить тебя я не могу.
– Вы можете удерживать меня здесь силой.
Белому показалось странным, что эта женщина сама подставляется, но он сказал себе, что, пожалуй, она просто опасается его.
– Это был бы лучший выход, что правда, то правда. Но это значило бы применить к тебе насилие… От одной этой мысли меня тошнит… Самому странно…
– Ясно. На мой взгляд, у вас большая проблема… Не знаю какая, но мне плевать, – сказала наконец Марианна и встала.
Сердце Белого сжалось, в точности то же самое сказала ему когда-то маленькая булочница.
– Я знаю… Мне это уже говорили.
На этот раз Марианна не ответила. Она только кивнула головой и направилась к двери.
Не успела она до нее дойти, как дверь распахнулась настежь.
Пришли Серый, Бурый и Черный.
32
Квартира Бланш Кастильской оказалась темной, захламленной и крошечной.
Когда хозяйка предложила Жан-Жану и его отцу присесть, пока она сварит кофе, им пришлось, в некотором замешательстве, сдвинуть тонны вещей, валявшихся на диване: тарелки, чашки, смятые одежки, папки и накладные, казалось, выброшенные сюда долгим и сильным штормом.
Пока хозяйка рылась в шкафчике в поисках растворимого кофе («Я никогда его не пью, но уверена, что у меня где-то был», – сказала она), Жан-Жан спрашивал себя, не стоит ли ему быть «поактивнее», не надо ли что-то сделать, проявить инициативу, но с этой ситуацией он не справлялся еще вчера, а сегодня тем более.
После посещения его квартиры полицейский Тич, определенно мотивированный своей работой не больше, чем кассирша фаст-фуда в час перед закрытием, заявил, что, «поскольку нет ни тела, ни свидетельств нападения, он на данный момент ничего не может сделать, если будет что-то новое, пусть звонят». Бланш Кастильская тщетно пыталась изложить ему историю про четырех молодых волков, про их мать, ее смерть, вероятную месть… Тич пожал плечами и сказал, что он все понимает, но если в полиции станут прислушиваться ко всему, что люди «предполагают», концов не найдешь.
Бланш Кастильская подумала немного и сказала:
– Я думаю, будет благоразумнее, если вы поедете ко мне. Надеюсь, вас это не стеснит. Я постараюсь быстро найти выход.
– А Марианна?
Бланш поджала свои красивые губки.
– Я не знаю… Надо будет что-нибудь придумать…
Они забрали машину отца Жан-Жана у комиссариата и поехали к дому Бланш.
Теперь она вернулась с кофе в разномастных чашках, одну из которых украшала надпись «На память о Праге» и стилизованный Карлов мост.
– Мне надо позвонить, – сказала она, уходя с мобильным телефоном в руке в самый темный угол своей темной квартиры.
Жан-Жан слышал, как она говорила на иностранном языке. Кажется, на немецком, но он не был уверен. Отец рядом с ним пил кофе, полузакрыв глаза. Жан-Жан почувствовал себя виноватым: отец стар, вся его жизнь была лишь имитацией жизни, и этот внезапный прыжок в реальность наверняка его вымотал.
– Знаешь, я никогда не понимал, что ты делаешь с этой женщиной, – сказал отец, не выпуская из рук чашки с кофе.
Жан-Жан пожал плечами.
– Я думаю, большинство людей сходятся случайно. По недоразумению. А потом остаются вместе, потому что это проще, чем разойтись.
Отец кивнул.
– Ты прав. Знаешь, что хуже всего? Все эти фильмы, которые нам показывают. Начинаешь верить, что надо обязательно влюбиться и все такое… На самом деле мало кто по-настоящему влюбляется. Извини, что я спросил… Я устал… Просто думаю вслух, – сказал он.
– Но это правда, что с Марианной… Часто… Иногда… Иногда с ней и правда трудно…
Он не закончил эту фразу, и к лучшему, потому что все равно не знал, как ее закончить. Вернулась Бланш:
– Я позвонила в центр… В Германию… Вы не пойдете на работу, пока вся эта история не закончится… Это опасно.
