Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Томас Гунциг
Учебник выживания для неприспособленных
Роман
Перевод с французского Нины Хотинской
Москва
«Текст»
2020
Thomas Gunzig
Manuel de survie à l’usage des incapables
© Editions Au Diable Vauvert – 2015
Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates
© ИД «Текст», издание на русском языке, 2020
* * *
Сильвии, всегда большой и красивой
Часть первая
* * *
Вольф смотрел на темную воду, в которой плавали, сталкиваясь, куски льда.
Он не думал ни о чем, кроме холодного ветра, хлеставшего лицо. Боли он не чувствовал, и это был плохой знак: это значило, что верхние слои кожи обморожены, это значило, что они все равно что обожжены и боль придет позже, вечером, разумеется, он не сможет уснуть, а все, что в его силах сделать, – поклянчить аспирин у норвежца с соседней койки.
На этом корабле Вольф был самым из всех неопытным. Остальные матросы уже прошли этот путь не единожды: отплывали из Ирландии на промышленном китобойном гиганте, плыли на северо-восток, в сторону Исландии, и, миновав остров Ян-Майен, направлялись к Шпицбергену. А оттуда – в открытые полярные воды, единственное место на Земле, где, в силу соглашений, заключенных Международной китобойной комиссией, Всемирной организацией торговли и юристами Всемирной организации интеллектуальной собственности, экипаж мог ожидать встречи с китом и имел право загарпунить его.
Само собой разумеется, беда была в том, что киты в этих местах не встречались уже больше пятидесяти лет. Так что китобойным флотилиям оставалось ловить снежных крабов. Это не так прибыльно, зато разрешено. Крабы – дело хорошее. Каждый из них, выуженный из темных и безмолвных морских глубин, будет продан в шикарные рестораны Европы, Азии и Америки и разделан пальцами бизнесменов, бизнесвумен, глав правительств, звезд экрана и эскорт-герлз из Словакии… Крабы шли хорошо, но кит… Вот на чем озолотились бы те, кто его поймает. За настоящего кита инвестиционные фонды, такие, как «Техас Пасифик Груп» и «Колберг Крэвис Робертс и Ко», сулили астрономические суммы. Это нигде не было записано, объявлений никто не давал, но есть вещи, которые все знают, есть бесспорные очевидности, вроде, например, того факта, что, перед тем как выйти на палубу китобойного судна, где гуляет ветер со скоростью тридцать километров в час, надо смазать кожу вазелином, иначе рискуешь обморозить щеки уже в конце первого часа первого дня путины.
Вольф смотрел, как трое парней машут бейсбольными битами, сбивая лед, который намерз на тросах ночью. Его часы показывали 8:20, оставалось еще десять минут до смены. Он поднял глаза и за толстыми плексигласовыми окнами рубки скорее угадал, чем увидел силуэт капитана. Он не понимал, как можно продержаться на этой работе так долго. Большинство людей, нанимавшихся на суда, работали год-два. По истечении этого срока они были слишком вымотаны физически и морально условиями работы, а бывало, теряли палец или даже руку в лебедке. Но капитан – тот ходил в море двадцать лет.
Двадцать лет и ни одного кита.
А ведь кит мог бы стать его пропуском на выход. Поймать кита – это значило бы уютный домик и хорошую пенсию где-нибудь в теплых краях.
Поймайте кита, и будет вам счастье.
На судне постоянно царил шум: хриплое гудение моторов, металлическое клацанье тросов о корпус, хрустальный звон льдин, стукавшихся о нос, и влажный плеск пены, опадавшей по обе стороны корабля. Настоящая какофония, вынуждавшая всех говорить громко, очень громко, что еще добавляло шума. Чтобы не рехнуться, некоторые работали с затычками в ушах, другие слушали музыку на китайских МРЗ-плеерах, на которых не предусмотрена регулировка громкости. Вольф же лишь зажимал ладонями уши, крепко, как мог. Становилось почти тихо, и эта тишина позволяла ему немного расслабиться и подумать о чем-то еще, кроме работы.
В ясную погоду он устремлял взгляд на темно-синие воды Ледовитого океана, к самому горизонту. Он пытался раствориться в призрачном свете полярного дня, и ему казалось, что его душа тает в стакане ледяного молока. Это было приятно. Он на миг забывал все, что заставило его наняться на этот корабль, не думал больше о Кати, о ее спящем лице, на которое мог смотреть часами, о ее коже, нежной, как генно-модифицированный хлопок, старательно вытканный на фабричке в Керале. Вольф знал, что эти воспоминания – лишь набор штампов. Он мог бы попытаться вспомнить их жаркие споры о политике, мог бы попытаться вспомнить долгие вечера, когда они ничего не делали, только смотрели по телевизору конкурсы песни, мог бы попытаться вспомнить сложную систему, которую они разработали, чтобы определить, кому мыть посуду. За пять лет он накопил миллион воспоминаний, но его любимыми были лицо Кати, когда она спала, и ее нежная кожа. Эти воспоминания казались так добротно отформатированными, что Вольф задумывался порой, не были ли они картинками из какого-нибудь рекламного ролика. Впрочем, не важно, ведь эти воспоминания позволяли ему воспарить на несколько минут в заиндевевшем воздухе и, главное, эти воспоминания прогоняли все другие.
Особенно плохие.
Часы уже показывали 8:29. Он увидел, что те трое заканчивают сбивать лед и косятся на него. Ему со второй командой предстояло принять смену: поднять десяток ящиков с кубометром крабов каждый, выгрузить все на палубу для дальнейшей сортировки и, самое трудное, не потерять в этой операции палец или глаз. Вольф вздохнул, у него еще не было привычки, и мышцы рук болели после нескольких дней работы. Но хуже всего ладони, ободранные почти до мяса. Под толстыми рабочими рукавицами пришлось обмотать их полосками ткани, вырезанными из футболки. Он надеялся, что это послужит защитой и позволит ему продержаться день.
Он шел к зоне разгрузки, как вдруг свисток пронесся, словно пуля, сквозь все шумовые помехи. Двое матросов, которые собирались спуститься в кубрик, подняли глаза к рубке. Капитан вышел и стоял, уставившись на правый борт. Несколько человек на палубе повернули головы.
Сначала никто ничего не увидел. Вода, лед, белесое отражение белесого неба. Потом в двух-трех сотнях метров на поверхности воды образовалась темная воронка, и следом взметнулся столб пенных брызг.
Многократно усиленный голос капитана зазвучал над палубой. Он орал что есть мочи в мегафон капитанского мостика, держа его двумя руками:
– Кит! Справа по борту!
С минуту все были в ступоре, никто ничего не делал. Матросы ночной смены высыпали из кубрика с опухшими со сна лицами. Потом, так, будто это упражнение не раз отрепетировано, все заняли свои места. А те, кому, как Вольфу, нечего делать, остались на палубе, чтобы посмотреть, как это произойдет.
Один из самых старых матросов, коренастый немец, с виду такой же нечувствительный к ветру и холоду, как банка пепси, побежал на нос корабля и снял брезент, накрывавший гарпунную пушку. Он поводил стволом во все стороны и сделал знак капитану. Корабль резко развернулся, с глухим ударом разбив волну, и люди, собравшиеся на палубе, едва не посыпались в воду.
Без особой на то необходимости, но движимые чувством солидарности с немецким коллегой, которому светила, ни много ни мало, кульминация его карьеры, еще двое старых матросов встали рядом с ним. Все трое переглянулись, словно желая удостовериться, что это не сон, и, как весь экипаж, повернулись к носу корабля.
Капитан поддал газу, пятнадцать тысяч лошадиных сил двигателя с адским ревом толкали тонны стали – корабль весил немало. Они набрали скорость и двигались примерно на десяти узлах. Водяная пыль, перемешанная с кристалликами льда, острыми, как битое стекло, больно хлестала по лицам. Но никто не обращал внимания ни на брызги, ни на льдинки, разве что Вольф втянул подбородок в высокий ворот куртки. Все затаили дыхание, неотрывно глядя прямо по курсу, в ту приблизительную точку, где исчез под водой кит. Время, казалось, замедлилось. Тридцать секунд прошли как час, и вот в нескольких десятках метров показалась спина кита, хорошо видная, безупречно гладкая. Под тусклым полярным светом его кожа блестела, как новенькая шина. Он шумно выдохнул и как будто чего-то ждал. Экипаж успел увидеть один глаз, круглый, черный и задумчивый, прежде чем кит снова нырнул. Корабль сбавил скорость и под двойным эффектом инерции и захлестнувшей его кильватерной струи клюнул носом в волну, чей пенный гребень на миг затопил палубу. Капитан переключил двигатель на малые обороты. От неприятного запаха выхлопных газов экипаж раскашлялся. Никто не видел кита, но все легко его себе представляли, держась за леер, всматриваясь в воду, прикидывая шансы на ближайшее будущее.
И вот в почти тишине, внезапно накрывшей эту ничтожно малую частицу океана, под громоподобный вдох, кит снова всплыл на поверхность.
– Это финвал, – сказал француз, имени которого Вольф не помнил.
Вольф намотал на ус информацию. Сам он знал о китах не больше, чем о разведении араукарий. Во всяком случае, теперь, когда они подошли ближе, животное оказалось и впрямь внушительного размера: от двадцати до тридцати метров. Ощущение было – мороз по коже, в голове не укладывалось, что он рядом с живым существом, которое весит не меньше ста тонн, как двадцать пять слонов, как больше тысячи человек. Изрядное количество адреналина взыграло в его венах, согревая лучше центрального отопления.
Немец был внешне спокоен. Он аккуратно повернул гарпунную пушку, прицелился и нажал на спуск. Выстрел грянул как удар грома, и сразу за ним последовал пронзительный душераздирающий вой, похожий на звук синтезатора, запрограммированного психом в кислотном приходе.
– Это кит. Его задело, – снова заговорил француз.
У самого борта тысяча человек, равных весу кита, барахтались в воде, смешанной с кровью. Кит выпустил пунцовый фонтан, и замерзшие брызги посыпались, отскакивая от палубы, прямо на экипаж. Капитан выкрикнул приказ, непонятный никому, кроме немца, который запустил лебедку. Кит сопротивлялся, гарпун затерялся где-то в жирных глубинах его спины. Снова грянул гром. Вольф увидел капитана, тот покинул мостик и вышел на палубу, на нос, в руках он держал духовое ружье и стрелял в направлении головы животного.
Кит в ярости и отчаянии бил хвостом в борт над ватерлинией, и весь корабль отзывался гулко, как большой барабан. Капитан бросил ружье и схватил конец троса, аккуратно уложенного под пушкой. Вольф разглядел скользящую петлю, широкую, с самого капитана, и понял, что сейчас произойдет. Капитан перегнулся через борт, он плевать хотел на кровь с солью, заливавшую ему глаза, на сокрушительные удары, от которых корабль ходил ходуном, он был весь поглощен предстоящей операцией. После нескольких попыток ему удалось набросить петлю на хвост, и он испустил победный клич на высоких нотах, ни дать ни взять, маленькая девочка, получившая на день рождения домик Барби. Он продел конец в ворот лебедки и запустил мотор. Медленно-медленно из воды показалась вся задняя часть кита. Удерживаемый двумя стальными тросами диаметром в несколько сантиметров, пронзенный гарпуном и изрешеченный пулями, кит больше не трепыхался. Большой черный глаз смотрел на экипаж обреченно, а брюшные плавники вяло хлопали по бокам.
Капитан вскрикнул и резко остановил лебедку. Выражение его лица изменилось. Глубокие морщины перечеркнули лоб.
– Твою мать! – произнес он, глядя на кита.
Все присмотрелись.
– Твою мать! – повторил капитан.
– Что такое? Что происходит? – спросил Вольф у француза.
Француз вытянул шею.
– Не знаю.
Капитан повернулся к своей команде. Вид у него был такой, будто он вот-вот расплачется.
– Нельзя его ловить. На нем серийный номер!
Вольф подался вперед, пытаясь разглядеть, где он мог увидеть серийный номер. И действительно, вот он, у самого плавника, светло-серые цифры и штрих-код над ними.
– Какая марка? – спросил немец, весь взмокший от усилий.
– Найк, – сказал француз, показывая на «свуш», такую узнаваемую перевернутую запятую на боку финвала.
– Черт! Здесь рыболовецкие воды! Как его сюда занесло? – простонал капитан.
Откуда здесь взялся этот найковский кит, никто понятия не имел. Напрашивался резонный ответ, что он приплыл оттуда, где ему полагалось быть. Несомненно одно: он не имел никакой товарной ценности. Его генетический код защищен копирайтом, а за это денег никто не даст.
Позже, закрыв глаза на своей койке после пятичасовой смены, Вольф никак не мог отогнать одно видение: его преследовал взгляд кита.
Самый добрый и самый грустный взгляд, который он когда-либо видел, куда грустнее и куда добрее, чем взгляд Кати в тот день, когда она сказала, что не хочет больше с ним жить.
Вольф плакал долго, но беззвучно.
Он не хотел никому быть помехой.
Часть вторая
1
В начале не было ничего.
Ни пространства, ни света, ни течения времени. Не было ни вчера, ни завтра, ни сегодня.
Хуже забастовки.
Хуже дефицита.
Ничего – и больше ничего, но ничего страшного, в конце концов, ничего – это тоже неплохо.
Ничего – все же открывает какие-никакие перспективы.
Ведь только когда появилось что-то, стало понятно, что давно не было ничего и это самое что-то, в конце концов, тоже не так уж плохо.
Но это что-то, появившееся тогда, между концом ничего и началом всего остального, признаться, почти ничего собой не представляло. Затрепетали безымянные частицы. Вздрогнули кванты, столкнулись атомы…
Да, это что-то не представляло собой ничего.
Но между ними, между ничем и чем-то, ничего собой не представлявшим, имелся зазор, а зазор – это уже кое-что.
Любой помощник менеджера это знает.
Вот только, чтобы кто-то это понял, надо, чтобы этот кто-то был.
Но тогда не было никого.
А потом из этого чего-то, ничего собой не представлявшего, неизвестно откуда взявшегося и непонятно как сюда попавшего, появилось кое-что, представлявшее собой что-то, и не одно. Но, плавая в еще не оформившейся Вселенной, плотной и раскаленной, кое-что ничего еще не замышляло.
И вот тогда-то появился бизнес-план.
И кое-что стало вещью и постигло смысл своего существования.
И можно было наконец подумать о рациональной организации.
Понадобились миллиарды лет, чтобы оформилась Вселенная. Понадобились еще миллиарды лет, чтобы, потратив изрядное количество энергии, создать и затем остудить сферу площадью в пятьсот десять миллионов квадратных километров, и понадобились миллионы лет, чтобы атмосфера, насыщенная метаном и двуокисью углерода, сконденсировалась в массу соленой воды. Это была закладка фундамента, много шума и пыли, но никуда не денешься, разрешение на строительство получено и соседи предупреждены.
На тот момент самое трудное было сделано, но оставалось дождаться окупаемости инвестиций. По окончании стройки пришел черед отделочных работ: в протерозойскую эру появилась клетка. Затем, в конце докембрийской, первые амебы. Расцвели морские анемоны, очень красивые, они мягко колыхались в толще почти пустых океанов, вот она, одна из первых форм счастья, знай себе цвети, не заморачиваясь, да рассыпай гаметы… Можно на этом и остановиться, но подняли бы хай инвесторы. Так что это лишь этап. Пришлось продолжать, прямиком в палеозой, водоросли, потом папоротники, потом насекомые, мелкие рептилии, работа кипела, веяло новизной, открытие не за горами, но оставалось подправить пару-тройку деталей на уровне оснащения: так, в конце мелового периода отказались от динозавров, которые вид-то имели, однако ставили крест на рациональной организации пространства. Остановились в итоге на размере более практичном, метр пятьдесят в высоту плюс-минус тридцать-сорок сантиметров и в среднем сорок в ширину: уже были заложены основы мерчендайзинга с соблюдением золотого правила, не допускающего больше шести действующих лиц на квадратный метр.
Затем, перед самым открытием, в плейстоценовую эпоху четвертичного периода, отрегулировали термостат: не слишком жарко, не слишком холодно, в аккурат комфортно, чтобы задержаться, осесть, чтобы больше не возникало желания отправляться за десятки километров купить поесть. Служба опытно-конструкторских работ усовершенствовала проект, рассчитав размеры машин – около пяти метров в длину и метр восемьдесят в ширину, – и соответственно паркингов. Высота потолков составила от трех метров до трех пятидесяти, в зависимости от площади. Островные прилавки от метра шестидесяти до метра восьмидесяти в высоту, а оптимальное расстояние между ними не меньше двух метров, чтобы тележки – шестьдесят сантиметров в ширину и метр в высоту – могли свободно разойтись.
Кое-кому могло показаться, что все это мелочи, но простой имитационный эксперимент с паркингом поменьше, тележками пошире и прилавками повыше доказал, что именно в таких мелочах кроется ключ к успеху.
Прежде чем запустить всю систему, ее отладили с высокой степенью точности: для этого потребовалась надежная банковская структура и сеть кредитных карт, связанных с этой структурой самым совершенным программным обеспечением. Была доведена до совершенства также система стандартизации, предложенная Центром изучения стандартов и кодификации, и система зрительного распознавания, объединившая в себе азбуку Морзе, разработанную Сэмюэлом Морзе, и принцип озвучания фильмов, изобретенный в двадцатые годы Ли Форестом.
Так родились генокод и штрихкод.
Еще несколько мелочей – и проект утвердили.
Все было готово к открытию.
И открытие состоялось.
2
Обо всем этом думал Жан-Жан, стиснутый в фургоне.
Дождь шел вертикально, мелкими частыми каплями, с четырех часов утра после довольно холодной ночи. На холоде вода не испарялась. Темные лужи ширились на служебном паркинге, а расписанный по минутам балет полуприцепов то и дело захлестывал фонтаном брызг задний фасад магазина.
И Жан-Жану этот забрызганный грязью фасад пятнадцати метров в длину и восьми в высоту представлялся славным итогом всей истории цивилизации.
Часы показывали четверть восьмого. Он вздохнул и, отогнав образ «маленького континентального завтрака» в шикарном отеле, кометой пронесшийся в его мозгу, вернулся к работе. Три экрана перед ним показывали вид сверху под широким углом на овощной отдел, вид на кассу № 21 (крупным планом сканер и мини-сейф) и вид на мусорный контейнер за складом. Они с двумя ребятами из службы безопасности всю ночь устанавливали три высокочастотные миниатюрные пинхол-камеры и прятали их, насколько возможно, – камеры над овощным отделом и над кассой в навесном потолке, а складскую в кожухе электропроводки.
Организовал все это директор по кадрам. Он сам выбрал модели камер и купил их онлайн. Жан-Жан одобрял его выбор, дирекция наверняка выделила ему солидный бюджет, и, верх роскоши, камеры, работающие на литиевых батареях, благодаря инфракрасным светодиодам, обладали функцией ночного видения. Жан-Жан жалел об одном: не было звука. Правда, для его работы звук вряд ли мог понадобиться, но это был бы плюс.
Уже прибывали первые работники. Кто на тряских автобусах, подбиравших людей на обочине автострады, проходившей вдоль городка, кто на маленьких машинах, таких жалких, что больно смотреть: эти развалюхи, изъеденные коррозией, передавали из рук в руки за несколько евро. Он покосился на южный угол паркинга: его старенький бордовый «Рено-5 Кампус» выглядел не лучше. Экзема на колесах, да и только. Через дыры, проеденные в кузове ржавчиной, внутрь затекала вода, коврики хлюпали, сиденья пахли плесенью, и в довершение Жан-Жан никак не мог избавиться от собачьей шерсти, оставленной прежним владельцем. Он вздохнул.
Настраивая три записывающих устройства на жесткий диск, он пришел к выводу, что ровным счетом ничем не отличается от тех, кого готовился прижать к ногтю: живет в той же дыре, то же ест, то же пьет, так же проводит досуг, получает ту же зарплату, в общем, живет точно такой же жизнью. И действительно, торговый центр, гипермаркет, целый город площадью в восемьсот квадратных метров, населенный продавцами и продавщицами, официантами и официантками, кассирами и кассиршами, заведующими секциями, заместителями заведующих секциями, ассистентами, ассистентками, директорами, уборщиками, инспекторами, контролерами был экосистемой в себе: здесь не существовало понятий добра и зла, действия определялись сложными векторами, вытекающими из требований окружающей среды, и отвечали простым императивам выживания и продолжения рода. Если смотреть с этой точки зрения, Жан-Жан, пожалуй, не чувствовал себя в шкуре негодяя. Разумеется, с других точек зрения негодяем он был. На этой стадии своих размышлений он предпочел сказать себе, что все мы для кого-то негодяи, что все в мире относительно, что потому-то мораль такая зубодробительная штука и что, в конце концов, лучше размышлять в категориях экосистемы.
Ожил уоки-токи Жан-Жана, это был голос Акима, еще одного секьюрити, моложе его, почти мальчишки, относившегося к своему занятию со всей серьезностью мальчишки, который верит, что первая работа – это дарованный шанс в жизни.
– Она идет! – говорил Аким голосом человека, жаждущего доказать, что у него есть будущее.
Внушительная фигура заполнила экран, на который передавалось изображение с двадцать первой кассы: Мартина Лавердюр, уроженка Кабо-Верде, на трудовом договоре, полная ставка, сорокачасовая неделя. Славная толстуха лет пятидесяти, чья темная дряблая кожа выпирала волнами из-под тесного форменного воротничка. Десять лет стажа, ни дня больничного, ни одного опоздания и вообще никаких проблем.
Но пробивала она товары чуть медленнее, чем следовало бы.
Старший кассир не раз делал ей замечания. Она всегда кивала, говорила, что по старается быстрее, руки у нее болят, ревматизм, «в точности как у моей матери». Старший кассир заметил, что пятьдесят два года – рановато для старческой болезни, и отправил ее к ведомственному врачу. Жан-Жан этого ведомственного врача знал, все его знали как облупленного. Он работал в кабинете, обслуживающем крупные торговые сети. Клятву Гиппократа он приносил и дипломов имел хоть отбавляй, но все за глаза звали его Менгеле. И так как изрядная доля доходов Менгеле зависела от результатов, а результаты зависели от контракта, связывавшего его кабинет с сетью магазинов, он не знал жалости. Вообще-то он был как все, в биотопе по маковку. Жил в такой же квартире, в таком же жилом квартале, и при одной мысли, что может потерять работу, дрожал как осиновый лист, боясь сообщить об этом жене.
Стало быть, для Менгеле между жизнью и смертью насчитывалось очень ограниченное количество стадий, и было ясно, что ревматизм пальцев не входит в их число. Так что старший кассир вызвал Мартину Лавердюр на ковер и сказал ей, что, если она не в состоянии ускорить темп, то может отправляться на биржу труда. Старший кассир тоже вовсе не был негодяем. Он только хорохорился, потому что и сам был по уши в окаянном биотопе. Два года он протирал штаны, изучая самые нудные аспекты коммерции в специализированном училище у таких же погрязших в безнадеге преподов, вышел оттуда с дипломом, в котором специальность помпезно именовалась «техникой продаж», дававшим ему право на лишнюю сотню евро в месяц по сравнению с кассиршами и мало-мальски значительную власть над сотней женщин. Старший кассир, как и Менгеле, как и кассирши, как и все поголовно, жил в постоянном страхе, что его имя в списке однажды подчеркнут красным карандашом и ему придется сказать своей подружке, что в отпуск в этом году они не поедут, а родителям – что их вложение в пять тысяч евро на два года дало вместо процентов лишь очередного безработного.
Страх был, вне всякого сомнения, самым действенным ферментом во всем биотопе.
Результатом этой длинной цепочки жалких жизней в вечном страхе стал тот факт, что Мартина Лавердюр сказала, мол, ее не могут уволить только под тем предлогом, что она недостаточно быстро работает на кассе. Старший кассир попытался прибегнуть к самому неприятному на свете тону, который в свое время опробовали на нем погрязшие в безнадеге преподы, когда он пытался постичь азы бухгалтерии предприятия, и Мартина Лавердюр, не зная, что делать, выложила козырную карту: она сказала, что «профсоюз такого не допустит, и у предприятия, если что, будут большие неприятности».
Мартина Лавердюр состояла в профсоюзе! На старшего кассира эта новость оказала такое же действие, как если бы она сообщила ему, что принадлежит к секте сатанистов и приносит в жертву христианских младенцев в полнолуние. Можно даже сказать, что это было бы не так страшно: сатанистские секты, по крайней мере, не затрагивают святая святых «культуры предприятия».
Старший кассир поспешил поделиться «проблемой» с начальником отдела кадров, который на той же неделе записался на прием к директору по кадрам, чтобы посоветоваться. Эти двое тоже погрязли в биотопе и жили в еще большем страхе, чем кассирши, старший кассир и ведомственный врач, потому что больше могли потерять: четыре года учебы, дресс-код и на триста пятьдесят евро больше старшего кассира.
Вот так в этом тесном мирке живших в страхе старших кассиров и кадровиков родилась идея «операции».
3
Пятидесятые годы двадцатого века были решающими для очертаний грядущего третьего тысячелетия. Прежде всего, персонажи Джеймса Дина и Мерилин Монро раз и навсегда определили сексуальный тип идеала мужчины и женщины Запада: неприкрытая сексапильность, определенный разрыв с условностями при тесном сотрудничестве с маркетинговыми службами мира моды и досуга и, главное, в том и другом случае ранний уход, подразумевающий элементарную вежливость в отношении рынка, состоящую в том, чтобы постараться избежать старения.
Но пятидесятые были еще временем, когда, казалось, рухнули последние границы перед славной энергией человеческого гения: 1 ноября 1952-го, Иви Майк, взрыв первой водородной бомбы на атолле Эниветок, отправил атомные бомбы типа «Тринити» и «Малыш» в разряд гаджетов для скучающих воскресными вечерами бабулек. В 1953-м Джеймс Уотсон всего двадцати пяти лет от роду, юный ботаник, игравший с нуклеиновыми кислотами еще в том возрасте, когда его друзья с трудом разбирали инструкцию к детекторному приемнику, открыл двойную спираль ДНК. А в 1959-м, когда Билл Гейтс и Стив Джобс еще ковыряли в носу и катали шарики из козявок, в Пентагоне под нажимом некого Чарльза Филипса был разработан «Common Business Oriented Language», сразу вошедший в обиход под названием «Кобол», первый язык программирования, достойный так называться.
Наконец, в пятидесятые годы Бернардо Трухильо, таинственный колумбиец, перебравшийся в Соединенные Штаты, с душой, осиянной духом коммерции, как может быть осиянна душа мистика Духом Святым, начал обучать тысячи предпринимателей правилам сетевой дистрибуции: «по parking, по business»[2]2
Нет паркинга, нет бизнеса (англ.).
[Закрыть], «складируйте сверху, продавайте снизу», «создавайте островки потерь в океанах прибыли», «богатые любят низкие цены, бедные в них нуждаются», «one stop shopping»[3]3
Буквально «магазин одной остановки» (англ.), так называют крупные комплексные торговые центры.
[Закрыть]. Все французские сетевые пионеры относятся к нему с таким же почтением, как крестоносец к Святому Граалю, будь то Бернард Дарти из «Дарти», Жак Деффоре из «Карфур», Макс Тере из «Фнак», Антуан Гишар из «Казино», Франсис Мюлье из «Ашан» и Эдуард Леклерк из «Леклерк»[4]4
Крупные торговые сети Франции и их владельцы.
[Закрыть].
Разумеется, с годами в работу гипермаркетов были внесены известные коррективы и проведены определенные доработки, но в целом они по-прежнему следовали заветам колумбийского гуру прибыли. Подобно устной традиции, ими обменивались в университетах, международных коммерческих академиях, школах управления и маркетинга, высших школах экономики и менеджмента и двухлетних коммерческих училищах, специализирующихся на продажах и мерчендайзинге.
Большинство многочисленных нюансов и адаптации к местным культурам и обычаям более или менее явно отражались в «правилах внутреннего распорядка», касающихся организации нижнего звена штатного расписания, выходных дней, дресс-кода и мер гигиены.
Как и все работники, Жан-Жан знал правила внутреннего распорядка назубок, особенно пункты, выделенные жирным шрифтом, – показатель их значимости в глазах руководства, равно как и показатель того, что несоблюдение их, будучи грубым нарушением трудовой дисциплины, может повлечь за собой немедленное увольнение. Например, персоналу было категорически запрещено использовать в своих целях статью убытков, то есть испорченные, поврежденные, гнилые, в общем, не подлежащие продаже по какой бы то ни было причине товары. Эти товары, будь то упаковка сыра или плазменный экран, подлежали списанию и выбрасывались в предусмотренные для этой цели большие контейнеры. Другой пример: всему персоналу было столь же категорически запрещено пользоваться помещениями в иных целях, кроме тех, для которых они были предназначены. Иными словами, в пекарне, грузовом лифте, холодильнике, подсобке, щитовой, душевых и туалетах для персонала нельзя было выкурить сигарету, почитать журнал в перерыве или послушать музыку на МРЗ-плеере.
Не говоря уже о том, чтобы перепихнуться.
Тем не менее это случалось.
Жан-Жана всегда поражал невероятный выброс энергии, случающийся, стоит только гендерно неоднородной группе лиц оказаться вместе. Будь то подростки, работающие на обновлении ассортимента, или отцы семейств из отдела мерчендайзинга, кассирша восемнадцати лет от роду или пятидесяти пяти, лучи сексуального напряжения начинали расти и пересекаться повсюду, действуя на тех и других, определяя поведение, невербальное общение, места концентрации и выбор времени перерыва. Таким образом, самая глупая идиллия грозила создать серьезнейшие проблемы в лоне команды. Малейшая сплетня могла закончиться сведением счетов в подсобках. Малейший флирт мог косвенным образом, в силу минутной рассеянности или болтовни, повлечь для драгоценной клиентуры непомерно долгое время ожидания на пути к кассе.
Поэтому было запрещено не только заниматься любовью в стенах магазина, но и завязывать или пытаться завязать с коллегами отношения, выходящие за рамки сугубо профессиональных.
Вот на этом-то и собирались подловить профсоюзную тварь из Кабо-Верде Мартину Лавердюр. Если нельзя было прижать ее за скорость чуть ниже средней, то вполне можно за неслужебные отношения, связывавшие ее с Жаком Шираком Усумо, бессменным заместителем заведующего овощным отделом вот уже двадцать лет.
Жак Ширак Усумо.
Жак Ширак Усумо… При мысли о нем Жан-Жан улыбнулся.
Он ему очень нравился.
Жак Ширак Усумо: чернокожий гигант, приехавший во Францию в возрасте восьми лет со своими родителями, бежавшими от бесконечной резни, которую учиняли в их деревне наемники, алчущие контроля над залежами колтана, сырья, необходимого для производства электронных конденсаторов, – надо иметь в виду, что цены на него в ту далекую пору взлетели благодаря успеху игровой приставки «PlayStation-2».
