Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Жан-Жан продолжал готовиться к экзаменам, которые предстояло сдавать в конце месяца:
Найдите лишнее:
(a)Работа (b)Труд (c)Почта (d)Задача
Ему казалось, что его мозг неспособен переваривать информацию в знания. Он читал, и информация перекочевывала из его глаз сразу в забвение. Он позволял себе «перерывы» и на игровой приставке косил онлайн солдат в синих формах. К концу дня паника захлестывала его до тошноты. Он чувствовал, что провалится, и будущее представлялось ему долгим наказанием.
Двадцать восьмого отец разбудил его в пять часов утра и сказал, что «все кончено». Он выглядел спокойным. Наверно, готовился к этому уже несколько недель. Он вызвал «скорую». Врач зафиксировал время смерти, а полицейские заставили его подписать целую гору бумаг.
Экзамен предстоял Жан-Жану через три дня, и, несмотря ни на что, он на него пошел. Смешавшись с толпой нервных абитуриентов, он прошел за служащим в классную комнату с облицованными кирпичом стенами.
Он долго ломал голову над задачей:
В понедельник бухгалтер обработал некоторое количество счетов, во вторник он обработал вдвое больше, а в среду обработал 270. За три дня он обработал 1500 счетов.
Сколько счетов он обработал в понедельник?
А)310 В)410 C)600 D)900
Жан-Жан невольно думал о стратегии окружения солдат в синих формах. Чтобы не стать посмешищем, он выждал добрый час, потом, когда первые студенты начали сдавать свои работы, положил на стол чистый лист и вышел из класса.
Несколько месяцев спустя он нанялся охранником через частное агентство, в котором требовались только аттестат и «представительная внешность».
Жизнь пошла по накатанной колее.
7
Белый, Черный, Серый и Бурый знали, что старые сказки в духе Джеймса Бонда, где злодей прячется в высокотехнологичном убежище, затерянном в кратере вулкана, – чушь собачья. Нет, четыре молодых волка знали твердо, что лучшее на свете укрытие – это место, похожее на сто тысяч других. Такое место, над которым спутники Управления безопасности могут пролететь миллион раз, но программы автоматического распознавания подозрительных мест не сработают, и не завоет сирена в доме 84 на улице Вилье в Леваллуа-Перре. Такое место, рядом с которым окрестная полиция может ошиваться целыми днями и не почуять запаха преступления. Место, ничем не примечательное, не оригинальное, обыкновенное, не бросающееся в глаза, в общем, такое, как квартира 117, этаж 14, корпус 2 «Раффарен» жилого квартала, расположенного на периферии торгового центра.
У квартиры 117 не было охранной сигнализации, не было сложных замков, не было бронированной двери. У квартиры 117 была лишь дверь из клееной фанеры, когда-то белая и пожелтевшая от времени. Дверь такого скверного качества, что ее мог бы легко вышибить и десятилетний ребенок.
А десятилетних детей, надо сказать, мимо двери квартиры 117 проходило много. И достаточно темпераментных, чтобы захотеть вышибить дверь.
Однако никто никогда даже пальцем не тронул дверь квартиры 117.
Все знали, что неприятностей на свою задницу с четырьмя молодыми волками можно избежать при трех условиях: не лезть в их дела, по возможности не произносить их имен и не подходить слишком близко к двери их квартиры, потому что Черный – параноик на всю голову и не дай бог заподозрит, что кто-то подслушивает под дверью.
Никто толком не знал, что может случиться, если нарушить одно из этих трех правил, но никто и не хотел этого знать. Несомненно было одно, что наверняка что-то случится: это была уверенность, смутная, но все же уверенность. Чувство, довольно близкое к животному инстинкту, которое разделяло все население корпуса 2 «Раффарен». И еще больше этот инстинкт укреплялся фантазматическим фоном городских легенд: однажды, например, девушка-менеджер от мобильного оператора «Free» будто бы позвонила Бурому с предложением нового тарифного плана. Бурый в это время возился с нашатырем, хотел приготовить кокс в домашних условиях, и из-за этого звонка испортил смесь. Неделю спустя девушка-менеджер была изуродована взрывом баллончика с инсектицидом, таинственным образом попавшего в ее микроволновку. В другой раз мужчина, отец пятерых детей, в том числе полугодовалого младенца, обошел Черного в очереди в экспресс-кассу торгового центра. Черный якобы ничего не сказал. Он не стал бы унижаться до замечания из-за места в очереди. Говорят, он даже подмигнул сидевшей в коляске девочке. В ту же ночь к мужчине ворвались грабители, вынесли музыкальный центр и ноутбук, но, главное, поди знай, почему, выкололи глаза всем пятерым детям, предварительно усыпив их эфиром.
Никто не мог бы поклясться, что эти истории – правда. Но ни у кого не было желания расспрашивать.
И в результате четыре молодых волка жили в покое.
В поистине царском покое.
В этот вечер, к примеру, через несколько часов после налета на бронированный фургон, они все вчетвером курили косяки и травили анекдоты. Айпад Серого, под завязку набитый записями низкопробного скейт-панка, играл на полную громкость хит «Hero of Our Time» шведской группы «Satanic Surfers». Деньги были спрятаны в надежном месте, то есть не в банке и не в сейфе.
В этот вечер квартира была окутана острым запахом анаши и голубоватым светом галогенной лампы из «Икеи», освещавшей угол потолка. На полу лежал с далеких, канувших в забвение времен ковер желтого цвета саванны, усеянный всевозможными пятнами и прожженный окурками во многих местах. В тесной кухоньке, изначально предназначенной для добрых ужинов в кругу семьи, громоздились вперемешку грязная посуда, которую никто не собирался мыть, и остатки пищи, один вид которых вызвал бы остановку сердца у диетолога. Дальше, в конце коридорчика, куда выходили две спальни, служившие одновременно кладовкой и компьютерным кабинетом, помещалась ванная, где отчаянно воняло мокрой псиной, а сливы регулярно закупоривались длинной шерстью четырех волков.
Короче, логово было – не царские хоромы, но, с другой стороны, это было именно логово, где волки в силу своей генетики чувствовали себя хорошо и не променяли бы его ни на какие виллы и особняки.
Атмосфера в квартире 117 бывала порой напряженной, особенно в последние месяцы, в ходе подготовки к налету. Атмосфера в квартире 117 бывала порой праздничной, когда они позволяли себе вместе выпить и покурить. Но в этот вечер, редкий случай, атмосфера была расслабленной, спокойной, даже, не побоимся этого слова, безмятежной. Общий уровень адреналина и подспудной склонности к насилию, естественный для волков по жизни, был в этот вечер близок к нулю. Никто не пускал в ход когтей, никто не показывал зубов. Белый вяло покачивал большой белой головой в такт музыке. Бурый листал специализированный журнал «Hi-Fi». Серый, уткнувшись в игровую приставку, громил онлайн армию крошечных испанцев. А Черный рассеянно массировал себе сквозь плотную ткань джинсов член, и ему грезились мясо, кровь и много женских кисок, пахнущих осенним лесом.
И тут в дверь постучали.
Это было неожиданно, чтобы кто-то постучал к ним в дверь в этот час. Какими бы дикими зверями ни были молодые волки, в плане распорядка дня у них все было тип-топ, и они всегда знали, кто, зачем и когда придет к ним с визитом.
Да, стук дверь в этот час был неожиданностью, а молодые волки терпеть не могли неожиданностей.
И от этой неожиданности резко подскочил общий уровень адреналина и подспудной склонности к насилию.
Белый посмотрел на Черного, тот посмотрел на Серого, тот посмотрел на Бурого, тот пожал плечами и пошел открывать. Вернулся он с высоким негром, в котором было под два метра роста и не меньше ста тридцати кило веса.
Белый недоумевал, зачем Бурый впустил в дом этого типа, которого никто не знал, тем более что выглядел он довольно странно. Не угрожающе, нет. Но странно. Потом, задумавшись, Белый сказал себе, что тип выглядит просто славным малым. Что-то такое было в выражении лица и во взгляде. И еще он выглядел грустным. Глаза припухли, как будто он долго плакал. И блестели, как будто внутри еще остались непролитые слезы. А самым странным была свежая ссадина на лице у верзилы, свежая и кровоточащая, отчего левая щека походила на оштукатуренную стену, выкрашенную красной краской.
Наверно, все это и заставило Бурого впустить его.
– Он сказал, что хочет поговорить с нами всеми, – объяснил Бурый.
Гость открыл рот, собираясь что-то сказать, но челюсть у него задрожала, и рот закрылся.
– Эй, что не так с чувачком?.. – поинтересовался Серый.
– Меня зовут Жак Ширак, – сказал наконец верзила, – и я пришел к вам из-за вашей мамы.
Белый напрягся. Он не знал, что надо этому типу, но знал, что затронута очень деликатная тема. Он почувствовал, как занервничал Черный. Большой ком опасных неврозов в нутре его брата набух и даже его опалил жгучим жаром.
– Что с нашей мамой? – спросил Черный, и было видно, что он готов перегрызть сонную артерию.
– Вашей матери нет в живых. Я любил ее, а теперь она умерла.
Некоторое время, показавшееся всем бесконечнодолгим, никто ничего не говорил. Подобно глыбе мрамора верзила застыл посреди гостиной четырех волков. «Satanic Surfers» продолжали изрыгать глубокие басы в ритме, напоминавшем биение сердца. После паузы Жак Ширак Усумо снова заговорил, вздохнув, как человек, ставящий на землю чересчур тяжелые чемоданы:
– Есть виновный, и я его знаю.
8
Жан-Жан часто задавался вопросом, как могла грусть поселиться в его жизни и прочно укорениться в ней, как туго завинченный болт, покрытый слоем ржавчины. В одном он был уверен, что это проникновение грусти происходило медленно, в силу постепенного и упорного оседания мути, которое замечаешь не сразу. Движение было такое незаметное, что требовалось время и внимание, чтобы осознать, как мало-помалу профиль его жизни деформировался и стал похож на лужицу грязи.
Жан-Жан часто думал, что, если у него когда-нибудь будут дети, – это, впрочем, было крайне маловероятно, поскольку его зарплаты, как и зарплаты Марианны, недостаточно, чтобы позволить себе такую роскошь, – он научит их быть бдительными, проявлять внимание к деталям, стараться почувствовать, когда все незаметно становится плохо. Он научит их ничего не пускать на самотек, делать все, что в их силах, чтобы держать штурвал, всегда оставаться хозяевами своего корабля и не давать никакому мерзавцу и никакой мерзавке решать за них. Он научит их быть эгоистами, даже индивидуалистами, и пусть в глазах всех они будут выглядеть подонками, лучше быть счастливым подонком, чем порядочным человеком, который, когда приходит время идти с работы домой, взвесив все за и против, понимает, что ему туда не хочется, но выбора у него нет. Таким, как он, возвращающимся после дерьмового дня, чтобы провести дерьмовый вечер в обществе женщины, сухой и холодной, как змеиная кожа.
Да, прикасаясь к Марианне, он часто представлял себе змею, но это, впрочем, было нормально, если знать генетическую модель Марианны: один из первых образцов торговой марки «Хьюлетт-Пакард», известных своей устойчивостью к болезням, крепкими нервами и общей надежностью. Этого достигли, аккуратно припорошив цепочки ДНК генетическим кодом зеленой мамбы: производимый этой змеей в естественных условиях нейротоксин был безотказным средством против целой палитры дегенеративных заболеваний нервной системы: болезни Крейтцфельда – Якоба, хореи Гентингтона, атеросклероза, лизосомных болезней накопления, болезни Паркинсона и особенно болезни Альцгеймера. В генеалогии родителей, выбравших апгрейд «Хьюлетт-Пакард» для своих дочерей, часто можно было найти бабушку или прабабушку, которая закончила свой жизненный путь в содроганиях распада нейронов, путая принесенный в больницу букет цветов с деревянной лошадкой, всплывшей из глубин памяти.
Жан-Жан припарковал свой «Рено-5» у самого дома, под ветвями засохшего деревца. Войдя в подъезд, он заглянул в почтовый ящик. Тот был пуст, значит, Марианна уже вернулась. Он закусил изнутри щеку: не видать ему получаса одиночества, необходимого для перехода от конца дня к началу вечера. Как бывало часто, они сольются в малоприятный континуум. Лифт бесшумно поднял его на восьмой этаж, дав время прочесть несколько граффити, оставленных несводимым маркером неизвестными лицами. Его любимым было, наверно, следующее: «Евангелина, я дрочу, думая о твоем прекрасном теле». Текст был проиллюстрирован стилизованным членом, извергающимся в потолок. Ясно, откровенно и не зло. Что-то в этом роде он хотел бы написать своей жене, если б мог. Но разумеется, не писал. Во-первых, потому что не дрочил, думая о теле Марианны, да и вообще, если было когда-то желание, оно давным-давно улетучилось. И потом, такая записка никак не подходила Марианне. Слишком она была серьезная, слишком напряженная, слишком сосредоточенная на своей работе, одним словом, слишком зеленая мамба.
Когда он вошел домой, она стояла у окна и говорила по телефону. Он видел ее со спины. Свою большую бесформенную сумку она оставила на столе в гостиной, переодеться еще не успела, на ней было строгое платье, не более сексуальное, чем дверь гаража. Она говорила с кем-то с работы. Не сердилась, нет, но, как всегда, было что-то ужасно неприятное в звучании ее голоса, что-то как будто покусывающее барабанные перепонки. Это трудно было объяснить, возможно, дело в выборе слов, сводившихся к лексическому полю почти всегда оценочного плана и перемежающихся вводными словечками, от которых так и хотелось выпустить заряд крупной дроби в затылок: «Ладно, на хрен, не парься, значит, как бы, я например, ну вот…»
Марианна почувствовала его присутствие, у нее был на это просто невероятный инстинкт, она обернулась к нему, нахмурив брови, и подняла указательный палец вверх, что означало: «Подожди пару минут, я говорю по телефону». Под прямым светом ряда круглых энергосберегающих светильников, встроенных в натяжной потолок, кожа у нее была слегка зеленоватая. Заметно не сразу, но, если обратить внимание, видно невооруженным глазом. Так проявляла себя ее рептильная природа. Сама она терпеть этого не могла и каждое утро проводила много времени перед зеркалом, пытаясь скрыть цвет лица под пудрой и тональным кремом, но и пудра, и крем были бессильны: к концу дня зеленый все равно проступал. А на кончиках рук и ног окраска плавно переходила в желтую, поэтому она с детства выбирала свитера с достаточно длинными рукавами, наполовину закрывавшими ладони.
Продолжая говорить, она нервно почесывала кончиком ногтя уголок рта.
– Выпечка – это наш сегмент, который функционирует лучше всех. Вот что надо им дать понять. Они вкладываются в отделы, гордо именуемые престижными, но окупаемость имеющие нулевую… – говорила она… Тонкий мышиный писк, формулирующий неслышные фразы, доносился из телефона, она слушала его как бы по обязанности, повторяя: «Хорошо, ладно…», а потом продолжала тоном генерального адвоката:
– Уход за телом, гигиена, косметика – это замкнутый рынок! У отдела выпечки есть характер, здесь тебе запах свежего хлеба, предложение ты можешь менять в зависимости от времени дня, в десять часов завтрак, в час дня обед. Это отдел отделов, куда заходят все поголовно. Даже молодежь, посмотри опросы, даже молодежь. Finger food[12]12
Мелкие закуски, которые удобно брать без приборов – пальцами (англ.).
[Закрыть], вот что они любят… И если твой заведующий не слишком консервативен, почему бы ему не ввести cross selling[13]13
Перекрестная продажа (англ.).
[Закрыть]… На днях я говорила с одним типом, он выложил большой выбор оливкового масла и вяленых помидоров рядом с чабаттами! Продажи просто взлетели… Вот такие идеи надо отстаивать… Хорошо… Ладно… Нет, нужен однозначный документ, в котором ты определишь им, что такое утренняя выпечка, вечерняя выпечка, полуфабрикат и замороженный продукт… Все это лажа, короче… Если бы он горел на работе, посидел бы вечерок, черт возьми, и сделал презентацию со слайдами, прикинь, как мы будем выглядеть с нашими ксерокопиями? Хочешь, чтобы нас держали за стажеров?
Наконец Марианна положила трубку и повернулась к Жан-Жану.
– Работа? – глупо спросил он.
– Да. Завтра с утра у нас встреча с крупным клиентом, а ничего не готово. Да еще сегодня просто катастрофа… В разгар презентации директор узнал, что ограбили его фургон. Это, кстати, произошло здесь, неподалеку. Разумеется, все надо начинать по новой.
Жан-Жан, конечно, слышал о фургоне: налет был отлично организован. Жестокий, безжалостный, продуманный и эффективный, восемь погибших. Такого просто не бывает. Если только полиция в ближайшее время не найдет виновных, он может войти в легенду.
Жан-Жан спрашивал себя, надо ли и ему рассказать про свой дерьмовый день. Надо ли рассказать об этой совершенно никчемной операции, спланированной директором по кадрам и старшим кассиром.
А потом Марианна заметила темные следы у него на шее.
– Что с тобой случилось?
И он рассказал.
9
Итак, день начался для Жан-Жана в фургоне без опознавательных знаков на паркинге торгового центра. Делать сначала было нечего, только ждать. Он нашел мало-мальски удобную позу и надеялся, что это не затянется на весь день.
Информация, которой он располагал о привычках Мартины Лавердюр и Жака Ширака Усумо, была довольно скудной и давала лишь смутное представление о том, каким будет день: старший кассир, задавив авторитетом, развязал языки соседкам Мартины Лавердюр по кассе, и они скрепя сердце поведали, зная, что это предательство, но зная и то, что своя рубашка ближе к телу, короче, поведали, что Жак Ширак Усумо всегда исхитряется уйти на обеденный перерыв одновременно с Мартиной Лавердюр. По поводу предполагаемой связи Мартины и Жака Ширака соседки по кассе заявили, что ничего такого не замечали, но знали, что они хорошо ладят и часто подолгу разговаривают в столовой.
Что было нужно, так это немного везения. Чтобы ему удалось записать неопровержимое доказательство связи двух служащих и припереть их к стенке за шашни на рабочем месте.
Голубоватое изображение Мартины Лавердюр на экране было слегка деформировано широкоугольным объективом миниатюрной камеры. Жан-Жана надолго одолела хандра, типичная для типа, которому не нравится то, что он делает. Я мерзавец, говорил он себе, я подлец, говорил он себе, он видел себя со стороны как мелкое гаденькое дерьмо, а кто же он еще, если собирается сломать жизнь бедной женщине только потому, что ее профессиональные навыки не устраивают директора по кадрам и старшего кассира.
Он налил себе стаканчик горячего кофе, застоявшегося в термосе, и подумал, что из всех возможных вариантов развития, предложенных от сотворения мира, мир определенно выбрал наиболее похожий на кошмар.
Довольно долго он просто сидел и смотрел сквозь зеркальное стекло. День занимался в кичевой манере, по идиотски голубому небу плыли пухлые высококучевые облака, знак, что погода переменится.
На экране покупатели один за другим подходили к кассе Мартины Лавердюр. Удивительно, до чего никто не обращал на нее внимания. Как если бы она была просто машиной. Кто-то когда-то счел нужным вывесить в раздевалке описание работы кассирши:
– При необходимости отвечать на вопросы покупателей.
– Приветливо встречать каждого покупателя (улыбка, здравствуйте, до свидания, спасибо обязательны).
– Сканировать карту лояльности, если она есть.
– Брать товары поочередно, проводить их через сканер или пробивать на клавиатуре, выкладывать по другую сторону кассы, при необходимости упаковывать, выдавать пластиковые пакеты.
– Снимать сигнальные наклейки, помещать бьющиеся предметы в отдельную тару.
– Проверять, выложил ли покупатель все покупки.
– Инкассировать сумму покупок наличными, чеком или банковской картой.
– Проверять и записывать данные удостоверения личности при крупных покупках в случае оплаты чеком.
– Давать покупателям информацию по инструкции и гарантии, если возникнут вопросы.
– Снимать показания кассы в начале и в конце рабочего дня, заполнять платежные ведомости.
– Сдавать наличность из кассы.
– Пополнять при необходимости.
– Содержать в чистоте рабочее место (кассовые ленты, транспортир).
Мартина все это делала. Она здоровалась, брала покупки, проводила их через лазерный сканер и отодвигала влево. Получала деньги. Прощалась. Переходила к следующему клиенту. Сотни, тысячи, миллионы раз одни и те же движения. Одна кассирша сказала однажды, что пикающий звук кассы на каждом отсканированном товаре представляет серьезную опасность для здоровья. Со временем этот тихий звук пробивается в мозг и укореняется в нем навсегда. Он снится кассиршам по ночам, слышится им в отпуске, вызывает боли в спине, делает их тревожными и раздражительными. Но главное, это ослабляет их характер, как будто этот чертов тихий звук действует на синапсы кассирш подобно секатору, перерезая связи справа и слева.
На экране монитора Жан-Жан увидел, как вдруг изменилось лицо Мартины. До сих пор оно было серьезным, бесстрастным, сосредоточенным, наглухо закрытым, как сейф. Теперь Мартина улыбалась. Прекрасной лучезарной улыбкой.
И причиной этой улыбки была не маленькая старушка, которая складывала перед ее носом коробки с лазаньей болоньезе марки «Findus» и участвовала, сама того не зная, в семистах миллионах евро товарооборота рынка готовых замороженных продуктов.
Жан-Жан подобрался и попытался вывести на экран более широкий обзор. Черная тень, массивная, как огромный менгир, занимала правую сторону экрана. Жан-Жану подумалось, что Жак Ширак Усумо с его статью самосвала сделал бы блестящую карьеру на ринге Ultimate Fighting Championship[14]14
Спортивная организация, базирующаяся в Лас-Вегасе, США, проводит бои по смешанным единоборствам по всему миру.
[Закрыть]. Забавно, что он специализировался на фруктах и овощах, как если бы контейнеровоз вздумал прикинуться колымагой.
Дальше все произошло очень быстро. Едва ли несколько секунд удручающей ясности: Жак Ширак положил свою лапищу на плечо Мартины Лавердюр, и ее прекрасная светлая улыбка стала еще шире. Он чуть наклонился и что-то сказал ей на ухо. Звука не было, но Жан-Жан мог бы поклясться, что услышал, как взмыл хрустальный смех Мартины.
Затем, как будто чтобы добавить дополнительную улику в и без того весомое досье, уже собранное против них, Жак Ширак Усумо поцеловал Мартину в щеку. Под любопытной линзой пинхол-камеры, встроенной в потолок, и на глазах у маленькой старушки с замороженной лазаньей.
Если кому-то было нужно грубое нарушение, то вот оно во всей красе. Если бы директора по кадрам не сдерживали несколько либеральные правила внутреннего распорядка, с таким доказательством он наверняка потребовал бы расстрела на месте.
Впрочем, это он в каком-то смысле и собирался сделать, ведь увольнение, в чуть более лицемерной манере, представляло собой высшую меру.
Жан-Жан позвонил директору по кадрам на мобильный, чтобы сообщить, что «дело в шляпе», и директор по кадрам ответил, что можно «уладить это сейчас же» и что Жан-Жан должен немедленно явиться к нему в кабинет.
Жан-Жан проклял про себя этого паршивца, слишком трусливого, чтобы сделать грязную работу одному. Присутствовать при разбирательстве у него не было ни малейшего желания. При одной мысли об этом его тошнило, и в душе больше чем когда-либо крепло убеждение, что он и сам трус и подлец.
Он скопировал сцену на флешку и вышел из фургона. На улице было светлее и теплее, чем он думал. От ряда больших контейнеров, куда складывали просроченные продукты, тянуло овощным супом. Жан-Жан глубоко вдохнул, силясь убедить себя, что в масштабе Вселенной, термоядерных звездных катаклизмов и загадок черных дыр все эти человеческие драмы мелки и ничтожны. Но это не подействовало. Что-то в нем упорно стояло на том, что ни о каком сравнении речи быть не может. Что быть мерзавцем на земле все равно что быть мерзавцем в масштабе всей Вселенной.
Что плохой поступок всегда плох.
И не проходит бесследно.
В таком состоянии духа он вошел в кабинет директора по кадрам. Этот тип был не намного старше его. Высокий, но вида хлипкого, с едва заметными следами прыщей на шее, волосы подстрижены коротко, затылок выбрит машинкой, видно, в подражание молодым богам финансов, каким ему никогда не стать.
Жан-Жан отдал флешку, директор по кадрам посмотрел запись с истинным наслаждением и вызвал старшего кассира, чтобы тот тоже это увидел.
Пришел старший кассир. Он был поменьше и поплотнее. Тело говорило о том, что он занимался борьбой, бросил и последние пять лет мало-помалу распускался. Жан-Жан заметил, что у него злые глаза человека, перед которым у жизни должок. Он нашел запись «гениальной» и заявил, что, если готовы бумаги, дело будет улажено за пять минут. Директор по кадрам достал из картонной папки зеленоватый бланк, это было типовое заявление об уходе, которое Жаку Шираку и Мартине оставалось только подписать. Если они откажутся, то будут уволены по статье, и это станет пятном в биографии, как судимость. Они не только больше никогда не найдут никакой работы, разве что отсасывать по пять евро для Мартины и толкать кислоту для Жака Ширака, но и лишатся права получить хоть грош от социального страхования… Мало того, дирекция торгового центра может подать на них в суд за нанесенный ущерб.
Все было готово, и старший кассир отправился за Мартиной и Жаком Шираком. Жан-Жан остался один с директором по кадрам и хорошо чувствовал его нервозность, смешанную с возбуждением. Ни дать ни взять, жеребец, у которого сейчас возьмут сперму. Потом вернулся старший кассир.
У Мартины был совершенно запуганный вид, она смахивала на корову, понимающую, что в конце пути бойня. Она стала совсем маленькой, пригнула голову, была готова быть раздавленной начальственным каблуком, если только это поможет ей выйти из кабинета, не потеряв работу. Лицо же Жака Ширака совершенно застыло и выглядело посмертной маской, довольно-таки устрашающей. Жан-Жан обратил внимание, что руки его свисают вдоль тела, но заканчиваются сжатыми кулаками, похожими на две наковальни.
Жан-Жан отметил эту деталь, и у него шевельнулось нехорошее предчувствие. Старший кассир и директор по кадрам плохо знали людей. Они, похоже, не имели ни малейшего понятия, на что бедность и отчаяние, гнев и страх способны толкнуть человека. Жан-Жан инстинктивно отступил на шаг, ожидая действия со стороны директора по кадрам.
Тот откашлялся. Прочистив горло со звуком электрического моторчика, он начал речь, явно приготовленную заранее.
– Послушайте, давайте не будем лицемерить, вы знаете правила, я знаю правила, мы все под ними расписывались, когда поступили сюда. Мы ничего не имеем против того факта… (тут Жан-Жану показалось, что он теряет нить)… что вы близки. Но такая связь, как ваша, – это слишком. Это подвергает опасности работу магазина и отношения с клиентурой.
Жан-Жан не понял смысла последней фразы. Но выстроить гипотезы ему не дал голос Мартины.
– Мы не сделали ничего плохого. И на работе это никак не отразится!
У нее был легкий экзотический акцент, должно быть, от родителей из Кабо-Верде и от жизни бок о бок с пестрым населением квартала.
– Нет! Отразится! – строго сказал директор по кадрам.
Он кивнул старшему кассиру, который как будто понял и включил маленький фильм, украденный Жан-Жаном.
Глаза Мартины наполнились слезами. Жак Ширак повернулся к Жан-Жану, и тот почувствовал, что краснеет.
– Эти кадры были сняты нашим секьюрити меньше четверти часа назад. Мало того что это происходит на вашем рабочем месте, вы вдобавок ставите в неловкое положение почтенную даму, которая ждет, когда вы закончите.
Директор по кадрам выдержал паузу, чтобы Мартина и Жак Ширак досмотрели запись, и заключил:
– Будет лучше для всех, если вы подадите заявления об уходе.
Вероятно, у Мартины и Жака Ширака в этот момент прошла перед глазами вся их жизнь на службе торгового центра: как они много лет работали по «гибкому» графику, вставали чуть свет, часами ворочали ящики в подсобках, часами расставляли продукты на прилавках, видели перед собой череду спешащих покупателей, миллионы и миллионы, так мало улыбок, так много презрения. И эти обеденные перерывы, которые всегда кончались так быстро, и эти паузы на четверть часа, когда только и можно, что полистать «Closer» или «Вуаси», и эти вечера, когда все болит и ломит и кажется, что вместо мозга в голове оголенный электрический провод, а сколько потерянных часов, когда бесноватые менеджеры под белесым неоновым светом распространялись на производственных совещаниях по «повышению уровня» о развитии гаммы средств ухода за туалетом, заливались соловьями о степени пропитываемости влажной туалетной бумаги, забивали головы сортами злаковых хлопьев и держали героические речи конкистадоров об уходе за полостью рта. Наверняка все это пронеслось перед глазами Мартины и Жака Ширака, и наверняка Мартине и Жаку Шираку показалось, будто им говорят, вот так, в лоб, без предисловий, что их жизнь прошла зря и их вполне могли бы приговорить к смерти двадцать лет назад, это бы ничего не изменило.
Это было бы даже к лучшему.
Жан-Жан, конечно, не знал, что происходило в их головах, но именно в этот момент его день, начавшийся не лучшим образом, окончательно обернулся катастрофой.
Жак Ширак ничего не сказал. Ни слова. Ни звука. Даже ни вздоха. Он молча шагнул к директору по кадрам, решительный, как авианосец на Босфоре, и одной рукой схватил его за горло.
Директор по кадрам тоже не издал ни звука. Но лицо его стало густо-красным, а потом сразу густо-фиолетовым. Его руки отчаянно цеплялись за локти Жака Ширака, которые выглядели достаточно крепкими, чтобы сто раз отжаться.
Несколько секунд продолжалась эта ситуация, единственным исходом которой казалась смерть директора по кадрам, но тут на штурм Жака Ширака бросился старший кассир. Оттуда, где стоял Жан-Жан, казалось, будто маленький ребенок пытается забраться на грузовик-цистерну, и Жак Ширак свободной рукой ухватил старшего кассира за шею; тот тоже не издал ни звука, и лицо его так же быстро сменило цвет на красный и фиолетовый.
Жан-Жан оцепенел. Мартина тоже. Потом из глубины его сознания всплыл четкий приказ. Он выхватил маленький тазер, которым никогда не пользовался, и направил его на Жака Ширака.
– Прекрати! – крикнул он и сам не узнал своего голоса.
Жак Ширак посмотрел ему в глаза, вложив в свой взгляд невербальное послание, говорившее, что ему плевать на пятьдесят тысяч вольт, которые он может получить, и что он твердо намерен завершить начатое.
Жан-Жан уже готов был нажать на спуск, но тут на него бросилась Мартина.
В полной панике она плакала и одновременно била его кулаками.
И тазер выстрелил.
Две крошечные иглы вылетели из ствола на скорости пятьдесят метров в секунду и вонзились одна в руку, другая в шею Мартины Лавердюр, выплеснув при соприкосновении всю свою электрическую энергию.
