Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
21
Когда, в самом начале семидесятых, Нолан Бушнелл в задней комнате «Энди Каппс Таверн» в Саннивейле, недалеко от Санта-Клары в Калифорнии, заложил первый камень того, что позже назовут «видеоиграми», ему вряд ли могло прийти в голову, что его изобретение станет последним рифом, о который разобьется маленькая унылая жизнь отца Жан-Жана.
С игрой «Понг», ее двумя рычагами и грубым белесым пикселем тщательно рассчитанного алгоритма отскока мяча, потекли рекой первые доллары предыстории виртуального мира. Лет десять продолжался период видеоигровой античности со всей его гаммой «тетрисов», «спейс инвейдерс» и «пакман». Затем было мрачное Средневековье восьмидесятых, когда креативность разработчиков уперлась в тупик рынка, неспособного найти новые каналы сбыта. Был Ренессанс, начавшийся с японских инженеров, которые явились с новыми и неожиданными концептами, цветными историями итальянских водопроводчиков, прыгающих по грибам[17]17
Видеоигра «Супербратья Марио», как и тетрис, один из главных бестселлеров в игровой индустрии, попала в Книгу рекордов Гиннеса.
[Закрыть]. Был Золотой век с появлением и быстрой демократизацией процессоров, способных генерировать трехмерные, почти реальные миры, а потом наступила Революция игр онлайн.
Появление видеоигр онлайн имело последствия, сравнимые с растворением кокаина в аммиаке. Крэк, желтоватый кристаллик, взрывающий нейроны, произвел в мозгах опустошения, трудно поддающиеся измерению, и точно так же видеоигры оказали на иные уязвимые психики мощное воздействие с накопительным эффектом.
После смерти жены отец Жан-Жана отчаянно цеплялся за то, что еще казалось в его жизни незыблемым: свою работу отраслевого менеджера в компании по снабжению кассовых аппаратов кондитерскими изделиями, содержание в чистоте пятидесяти квадратных метров, на которых он жил двадцать пять лет, и телесную гигиену – ежедневное бритье, стирку и глажку. Он держал лицо, но внутри походил на опорожненную ванну: не осталось ничего, только немного грязи на бортах, налет воспоминаний, сожалений и горечи, ощущение, что жизнь прожевала и выплюнула.
Главной проблемой было одиночество, на которое возраст, социальный статус и профессиональная деятельность его обрекли. Женщин, красивых, симпатичных и незамужних, в его секторе работало мало. Чаще встречались сорокалетние изнуренные клячи, замужние до мозга костей, ненавидевшие свою дерьмовую жизнь и не меньше ненавидевшие работу, которую воспринимали как наказание.
При всем том, несмотря на тоску и одиночество, отец Жан-Жана держался. Каждый день ходил на работу, а по выходным делал покупки и хозяйничал для себя одного, доведя самодисциплину до того, что стряпал почти каждый вечер и ел за накрытым столом. В этот период усилий ради сохранения хоть какой-то связи с нормальной жизнью он позволил себе только одну слабость: переставил телевизор так, что мог смотреть новости за едой. Новости его не интересовали, он был равнодушен к политике, просто чувствовал, что тишина, которая без них сопровождала бы его трапезы, могла свести с ума.
А потом руководство предложило ему досрочно выйти на пенсию. Был традиционный прощальный «дринк»: чипсы в чашечках из «Икеи», игристое вино в пластиковых стаканчиках, бледная секретарша, без причины расплакавшаяся, цифровой фотоаппарат бюджетной модели, купленный в подарок на собранные деньги.
Была пятница, отец Жан-Жана вернулся домой, в этот вечер он не стал стряпать и не накрыл стол. Он бродил по квартире с совершенно пустой головой. Ему еще не было шестидесяти, исходя из средней продолжительности жизни, предстояло тянуть лямку еще лет двадцать, а он даже не знал, как продержаться двадцать четыре часа.
Он подумал о самоубийстве, спросил себя, хватит ли у него мужества выброситься из окна, или вскрыть вены, или отравиться снотворным. Но отчаяние его было столь глубоко, что он просто лег на кровать, глядя широко открытыми глазами в акриловую белизну потолка, не в состоянии установить связь между нейронами и поймать хоть краешек мысли.
Так он пролежал часов десять, не мог уснуть, не хотел ни есть, ни пить, не чувствовал ни жары, ни холода, не знал, жив он или уже мертв, и в какой-то момент думал, что расплачется, но даже слезы не шли.
А потом, когда прошла ночь и бледное солнце лениво заглянуло в спальню, зазвонил телефон.
В первый момент отец Жан-Жана подумал, стоит ли подходить. Ему никто никогда не звонил, только сын, раз или два в году, в день рождения и в Новый год.
Он встал. Телефон находился как раз рядом с низким столиком в гостиной, на котором стоял допотопный компьютер, купленный сыном много лет назад, «просто чтобы ты мог получать и отправлять электронную почту».
Звонила некая Кати из Французского общества радиотелефонии, которая предложила ему «вместе» рассмотреть его пакет услуг «кабельное телевидение – телефон». Отец Жан-Жана хотел сказать «нет», но нестабильность рассудка в данный момент сделала его покорным.
Кати спросила его, «доволен ли он своим пакетом». Отец Жан-Жана долго думал и наконец ответил, что не знает.
Тогда Кати предложила ему проделать небольшой «тест». Надо было включить компьютер, зайти на сайт оператора и запустить «контрольный клип».
Контрольный клип представлял собой видеоролик, в котором девушка в кожаных шортах и жилете в сопровождении десятка аномально мускулистых танцоров пела «I just Want to see the sky!»[18]18
«Я просто хочу увидеть небо!» (англ.)
[Закрыть]. Качество было не блеск. Изображение то и дело заедало и с трудом прокручивалось, индикатор загрузки еле полз.
«Как видите, ваше интернет-соединение не оптимизировано для комфортного просмотра. Вам нужен как минимум ADSL+2, чтобы смотреть потоковое мультимедиа в формате HD».
Сам толком не зная, на что подписывается, отец Жан-Жана сказал «хорошо» и повесил трубку.
Перед ним на экране компьютера кончился контрольный клип и на месте юной певицы плавали теперь несколько рекламных иконок. На одной из иконок был изображен человек с головой быка, поднявший кверху меч. У его ног, одетая в драную звериную шкуру, открывавшую бедра и груди, лежала молодая женщина с длинной светлой шевелюрой и с мольбой простирала к нему руки.
В погасшем мозгу отца Жан-Жана два нейрона установили связь.
Его рука кликнула на линк.
Его перенаправили на официальный сайт MMORP. Синтетические изображения под бравурную музыку показывали эпические батальные сцены, противостояния всевозможных человекоподобных созданий, играющих мускулами и гримасничающих на фоне пейзажей дикой красоты. Достаточно было купить программу онлайн и вносить ежемесячную абонентскую плату, совершенно смехотворную.
Сначала отец Жан-Жана ничего не сделал. Он вернулся к кровати и сел. Отчаяние последних десяти часов странным образом уступило место какой-то новой бдительности, внимательности, в точности как бывает, когда возвращаешься в привычное место и замечаешь, что некоторые вещи переставлены.
Отец Жан-Жана сосредоточился на источнике этого ощущения. Он придирчиво изучил большое голое помещение, служившее ему психикой, и действительно заметил в уголке освещенное утренним солнцем лицо молодой женщины в разорванной замшевой юбке и с длинной светлой шевелюрой, которая как будто ждала.
Как во сне отец Жан-Жана встал и сделал свою первую покупку онлайн: игру «Война гоблинов» («War of the Goblin World», WAGOW, 45 евро).
Весь день он провел в поисках на ощупь: создать профиль игрока, выбрать логин и пароль, привязать все к аккаунту. Потом пришлось выбирать персонажа: его расу, племя, умения и профессию. Он выбрал наобум Ночного Эльфа из племени Орды, класса Охотников, по профессии Спасателя.
Далее он целую неделю осваивался с основными действиями, взаимодействием с другими игроками, кодами, поиском, всевозможными правилами, операциями на клавиатуре и прочими деталями, которые из «новичка» делают «ветерана».
Через месяц он купил (опять же онлайн) специальную клавиатуру, мышку с шестью клавишами, к которой прилагался коврик с черно-красным логотипом, и наушники. Практикуясь по пятнадцать часов в день, он мало-помалу создал себе имя на сервере. DevilAnarchy54 (перепробовав несколько ников, он остановился на этом) слыл соратником надежным, боевитым и хитрым. Он играл с подростками и молодежью, которых никогда не видел, но часто слышал их высокие голоса в наушниках. Через полгода он провел десятки кампаний, по большей части успешно. Через год стал своего рода эталоном, участником известным, почти знаменитостью, одолев два раза подряд «хозяина мира Пурпурного Медведя». Через десять лет он был гуру, образцом для подражания. Страница в фейсбуке, которую он создал на основе своего профиля, насчитывала столько друзей, что пришлось превратить ее в «фан-страницу», а один американский автор упомянул его в книге, посвященной феномену WAGOW («One of the most respected players, a very creative gamer, bold and intelligent… A reference!»[19]19
Один из самых уважаемых игроков, очень креативный геймер, смелый и умный… Эталон! (англ.)
[Закрыть] – писал он).
В реальной жизни реального мира отец Жан-Жана превратился в тень. Он выходил из дома, только когда это было необходимо: сделать покупки в торговом центре, всегда одни и те же, рис, консервированный тунец, сардины в масле, цельнозерновой хлеб, сухари, апельсиновый сок, шоколад, вода, корнишоны и яблоки. Это обеспечивало, по его мнению, относительно сбалансированное питание, не требующее готовки и недорогое. Короткое «здравствуйте-до свидания» кассирше, на которую он едва смотрел, возвращение домой пешком, в каждой руке по пакету, а голова уже занята обдумыванием стратегии следующего боя.
Дома он выкладывал все на стол в своей оборудованной кухне и возвращался к компьютеру, вентилятор которого работал нон-стоп, охлаждая высококлассную видеокарту, обеспечивающую ему лучшую кадровую частоту с активацией всех опций.
На ночь глядя, когда приходилось отправляться в спальню, чтобы несколько часов поспать, отец Жан-Жана старательно избегал любых мыслей, связанных с его прежней жизнью: он не хотел думать ни о смерти жены, ни о десятках лет, утекших, как вода, в размещении витрин с конфетами перед кассами в гипермаркетах, ни обо всем, о чем он мечтал, когда был молод, ни о том, к чему в конечном счете пришел, ни о сыне, давно ставшем взрослым, которого он мало знал, но видел, что тот стареет, как стареет и он сам.
Он хранил все эти мысли на горизонте сознания и не смотрел в ту сторону. Закрывая глаза, он предпочитал думать о сотнях затравленных и поверженных монстров, об ордах истребленных троллей, о тысячах преследуемых орков, и потихоньку продвигался в край сновидений, как продвигался днем в игре, гибким тревелингом вперед в мире, смоделированном в 3D изображении.
22
Жан-Жан стоял босиком на холодных и мокрых камнях тротуара. Он смотрел на имя отца у одного из бесчисленных звонков дома, в котором вырос. Он был по-прежнему в трусах, час с лишним шел по пустым ночным улицам при температуре шесть градусов, под мелким дождем, промочившим его до костей. Он дрожал и не мог остановиться, от холода свело все мышцы тела, которые казались ему теперь твердыми, как камни. Чтобы не стучать зубами, он крепко стискивал челюсти.
Он секунду поколебался, прежде чем позвонить. Его палец удерживало чувство стыда, знакомое любому взрослому человеку, вынужденному однажды искать убежища у родителей. Почти сорок лет жизни, чтобы оказаться в такой заднице: голым, среди ночи просить помощи у старика, с которым не разговаривал целый год.
Все-таки он позвонил.
Пришлось ждать пять долгих минут, прежде чем ему ответил сонный голос отца.
– Это я, – сказал Жан-Жан.
– Кто? – спросил отец.
– Жан-Жан…
Повисла тишина, как будто отец не решался ему открыть. Еще через пару минут, в которые Жан-Жану захотелось убежать, тишину нарушил щелчок электронного замка.
Когда Жан-Жан появился в дверном проеме, отец отпрянул.
– Что с тобой случилось?
Жан-Жан был не в состоянии ответить. Он чувствовал, что напряжение, не отпускавшее его, с тех пор как он убежал из дома, на несколько процентов снизилось. Дрожь стала сильнее. Зубы застучали.
– Я-я м-могу воспользоваться твоей ванной? – спросил Жан-Жан.
– Пойду сварю кофе, – сказал отец.
От горячего душа полегчало. От кислого кофе, поданного отцом в сомнительной чистоты чашке, тоже. Ему бы полегчало от чего угодно, лишь бы горячего.
Отец выслушал до конца его рассказ, почесывая уголки рта. Потом встал, подошел к окну, раздвинул занавески и внимательно посмотрел на улицу:
– А если они придут сюда?
– С какой стати им приходить сюда?
Отец прикрыл глаза и стал похож на старого мудреца.
– Знаешь, год или два назад команды программистов «Войны гоблинов» выпустили на рынок очередное приложение. Новый поиск, довольно-таки трудный. Они сообщили, что спрятали где-то на карте пурпурные доспехи. Ты знаешь, что такое пурпурные доспехи?
– Нет…
– Пурпурные доспехи уникальны. Помимо прочего, они единственные могут устоять против чар, которые напускают колдуны шестого уровня… Ты скажешь, что колдунов шестого уровня мало… Но дело не в этом… Дело в том, что они единственные в своем роде, редактор уровней гарантирует, что они одни на свете и других таких не будет никогда… Представь себе результат… Миллионы и миллионы игроков нацелились на них, формируются команды… Все кинулись искать пурпурные доспехи, даже люди, которые в игре ни уха ни рыла… Просто потому что, если ты найдешь такие доспехи, сразу найдутся психи, готовые заплатить пятнадцать или двадцать тысяч евро за эту примочку… Видели мы уже такое с Плащами Туманов, а ведь их-то было несколько…
Жан-Жан пригубил обжигающе горячий кофе, он даже не задумался, что такое Плащ Туманов, ему хотелось только спать и проснуться в мире, вернувшемся в колею.
– …С пурпурными доспехами начался феномен «ферм китайских игроков». При нынешнем уровне зарплаты в Китае стало выгодно нанять десятки рабочих из провинции Юньнань, чтобы они играли по двенадцать часов в день и собирали такие редкости, которые потом выставляли на eBay. Прибыли это приносило не очень высокие, но все же прибыли… В общем, ладно, я что хочу сказать, среди этих китайцев были настоящие ловкачи, и знаешь, как узнать этих ловкачей?
– Нет.
– Ловкачи были те, что сели мне на хвост!
– Сели тебе на хвост?
– Да… Сели на хвост… Мне! Я не сразу это понял… Они держались на расстоянии… Но крепко сели мне на хвост. Я с Плащом Туманов имел возможность выводить на экран карты разных частей игры и локализовывать игроков низших уровней, то есть почти всех. В какой-то момент я задался вопросом, с какой стати все эти новички все время маячат в километре-другом от меня, не теряют из виду… Куда бы я ни пошел…
– Но зачем они сели тебе на хвост? – спросил Жан-Жан, пытаясь проявить интерес к разговору… По крайней мере, это отвлекало от мыслей о своем положении.
– Они меня знали… Во всяком случае, знали DevilAnarchy54… Все знают DevilAnarchy54… Они просто решили, что, если кто и способен привести их к ценным спрятанным примочкам и особенно к пурпурным доспехам, то это я… Понимаешь…
Жан-Жан аккуратно поставил чашку на стол. Стол в гостиной не изменился за сорок лет, темно-коричневый лакированный дуб, там и сям царапины и сколы. Чуть более светлое пятнышко в середине, память о том случае, когда он ребенком пытался смыть чернильное пятно маминым растворителем для лака. Ему подумалось, коротко, но отчетливо, что его детство, несмотря ни на что, было счастливым. Но все это, и счастье, и его энергия, куда-то ушло, утекло, медленно, как вода в канализацию.
– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – кивнул Жан-Жан.
– Что это за типы?
– Волки… Чокнутые… Опасные… Их четверо… Думаю, у них есть оружие…
– Они следили за тобой?
– Вряд ли.
– Но ты не уверен.
– Нет.
Отец как будто задумался. Потом встал и пошел надевать куртку.
– Теперь, когда тебе лучше… Надо, наверно, пойти в полицию… Я вообще не понимаю, почему мы с этого не начали…
23
Первым, что она осознала, была ужасная боль, растекающаяся, как солнечный свет, от затылка до лопаток. Второе – она не могла двигаться. Руки были скручены за спиной, ноги связаны, а дышать мешала липкая лента, наклеенная на рот и обмотанная вокруг головы.
Марианна открыла глаза. Стояла почти полная темнота. Несколько фотонов робко просачивались в щель под дверью, ровно столько, чтобы разглядеть очертания чего-то похожего на ванную комнату: отливавшую опалом ванну, призрачные формы раковины и унитаза. Одно она знала точно: она не у себя дома, воздух был так насыщен запахом падали и экскрементов, что в этом не оставалось сомнений. В своей ванной она поддерживала стерильную чистоту, ежедневно мыла ее средством «Сен-Марк» с антибактериальным эффектом и ароматизировала тонким запахом сандала из электрического распылителя.
Марианне с трудом удалось приподняться. Последние часы постепенно всплыли в памяти: четыре типа, то ли люди, то ли волки, ворвались к ней в дом, последовала схватка, она ранила одного и укусила другого, впрыснув ему несколько миллилитров токсина в мышцу предплечья. Она вспомнила страх, внезапную и глубокую убежденность, что ей конец, когда над ней склонился тот, чья шерсть была самой темной. Вспомнила невероятно сильную руку, сомкнувшуюся на ее горле.
На секунду она задалась вопросом, изнасиловали ли ее. И сама удивилась, что ответ был ей, в сущности, безразличен. Потом она подумала о Жан-Жане: убит ли он? В конце концов, если верить этой шлюшке Бланш Кастильской, зуб они имели на него.
Не на нее.
Да… Он, скорее всего, мертв.
И это тоже ее мало тронуло.
Она разве что удивилась, как мало это ее тронуло.
Потом она подумала о бумагах, которые придется заполнять, – наследство, страховка… Наверняка вылетит уйма времени в банках и нотариальных конторах, придется брать отпуск… Если только по закону не положены отгулы в случае кончины в семье… Да, кажется, положены… Но надо будет уточнить в отделе кадров, и, даже если ответ окажется положительным, на это наверняка косо посмотрит директор, который рассчитывает на нее для презентации новых товаров…
Она почувствовала, как в ней поднимается злость, подобно загазованности в воздухе, и от этого разозлилась еще больше.
«Все из-за этого кретина!» – выругалась она про себя.
А выругавшись, задумалась, почему эти волки не убили ее. Может быть, они рассчитывали (если уже не сделали этого) ее изнасиловать, держать у себя много дней и недель, насиловать снова и снова, употреблять, как кусок мяса, пока она не отдаст концы.
Умереть, не успев получить должность старшего менеджера по продажам… Какая глупость! Все годы самопожертвования коту под хвост!
Она не знала, который час. Понятия не имела, сколько пробыла без сознания. Наверно, не больше нескольких часов… Головная боль говорила о том, что у нее сотрясение мозга или близко к этому… Может быть, похитители накачали ее наркотиками… да, скорее всего… Во рту стоял такой отвратительный вкус…
Она перекатилась набок, пытаясь найти наименее болезненную позу. Может быть, если ей удастся убежать, она еще успеет вовремя на работу.
Теперь Марианна сидела, прислонившись спиной к ванне. Она стала извиваться, пытаясь освободить запястья или лодыжки… Без толку… На минуту на нее накатило отчаяние и следом (сразу следом) отвращение к этому отчаянию. Именно это чувство все пять лет в школе менеджмента ее учили никогда не испытывать. Черт побери! Ее учили агрессивности, адаптивности, гибкости и смелости. Вот эти качества были ей по душе.
С грехом пополам, ёрзая по холодной плитке, она доползла до двери. Пытаясь не обращать внимания на глухой стук своего сердца, которое билось в груди, как большой барабан из Бурунди, прислушалась.
Ничего.
Ни звука.
Или все в этом доме спали, или она была одна. Вообще-то в данной ситуации для нее это ничего не меняло.
Лежа на спине, она согнула колени, зажмурилась, глубоко вдохнула, концентрируя энергию, и изо всех сил ударила ногами в дверь.
Дверь не поддалась, но полоска света сдвинулась. Очевидно, она деформировала косяк. Она снова сгруппировалась. Вспомнила, как ублюдок из бухгалтерии придрался к ее телефонным счетам и сказал, что не возместит ей двести евро за превышение профессионального тарифа, если только она не докажет, что разговоры велись «в рамках работы». Говнюк! Ей хотелось его убить! Вся ее жизнь в рамках работы! Что он себе возомнил?
Она снова резко разогнула колени, и ноги с грохотом ударились в дверь. Черт побери, у нее была сила, и ей очень нравилось пускать ее в ход!
На этот раз дерево и рама не выдержали. Дверь распахнулась, громко хлопнув о стену.
Если ее похитители спали, то они наверняка проснулись. Марианна подождала немного, прислушиваясь, ожидая появления того или иного хищника, готовая к новым побоям, но ничего не произошло.
Теперь ей надо было освободить руки. Она не раз видела в фильмах, как связанные люди освобождались от пут, перепиливая их об острый край. Но в этой ванной ничего похожего на острый край не наблюдалось.
Бледный свет, лившийся в открытую дверь, был, вне всякого сомнения, светом зари. Она поползла по грязной плитке и оказалась в маленьком коридорчике. Справа была крошечная гостиная, почти полностью занятая диваном и несоразмерно большой плазменной панелью.
Она замерла.
На диване кто-то лежал. Накрытая одеялом большая темная туша. Она попыталась успокоиться, сказав себе, что, если эта туша не проснулась от грохота выломанной двери, значит, она либо мертва, либо скорее в коме, чем просто спит.
При известной осторожности ей удастся выбраться из этой квартиры, надо только как-то развязаться.
Марианна поползла к гостиной. Она обливалась потом, у нее уже болели колени, запястья и плечи.
На низком столике она заметила остатки трапезы: алюминиевый лоток, в котором, очевидно, была лазанья.
Рядом лежала измазанная соусом ложка. И нож.
24
Рассвет занимался над маленьким комиссариатом. Это было трехэтажное здание, построенное архитектором, которого вряд ли переполняли надежды и амбиции. Весь квартал производил странное впечатление, как будто была допущена ошибка в истории градостроительства: несколько квартир над магазинами сниженных цен с наглухо закрытыми ставнями, гаражные боксы, пустыри под застройку, которые, скорее всего, никогда не будут застроены.
И это все…
Когда Жан-Жан вошел, когда он увидел лицо дежурного полицейского, афишки на стенах, призывающие не садиться за руль в состоянии алкогольного опьянения, и заметил характерный запах сырости, просачивающейся сквозь кирпич, у него возникло очень ясное предчувствие, сравнимое, наверно, с тем, которое мог испытать фельдмаршал Фридрих Паулюс на подступах к Сталинграду: что все это ничего не даст.
Указав им на скамейку в холле, дежурный полицейский сказал, что «по поводу нападений жалобы принимает его коллега, придется подождать здесь».
Ждать пришлось больше часа. Жан-Жан был ужасно подавлен, чувство вины за то, что он сбежал, закупорило горло, как ядовитый дым в трубе мусоросжигателя.
Наконец пришел какой-то человек. Он поговорил с дежурным полицейским, тот ответил ему, указав подбородком на Жан-Жана с отцом, человек обернулся, показав нездоровую кожу того, кто плохо питается и редко умывается, и встретил взгляд Жан-Жана. Он вздохнул и скрылся в кабинете.
Вскоре он вышел оттуда и, сопровождаемый густым запахом одеколона, подошел к ним.
– Слушаю вас.
Жан-Жан не совсем понял, почему полицейский не пригласил их в кабинет и явно не собирается составлять протокол. Но он сказал себе, что все это, должно быть, прошлый век. Теперь он имеет дело с современной полицией.
– На меня напали.
Полицейский понимающе кивнул.
– Я был дома, вошли четыре волка, они хотели убить меня. Я ушел, а моя жена осталась там.
– Когда это было?
– Сегодня ночью.
Полицейский задумался. Надолго.
– Вы звонили жене, чтобы узнать, что с ней?
У Жан-Жана скрутило желудок. Черт! Почему он не позвонил… Почему даже не подумал об этом?
– Нет… Я…
– Он в шоке! – перебил его отец.
– Что?
– Посттравматический стресс… Это влияет на умственные способности, мозг не делает разницы между концептуальным и сенсорным каналами. Поэтому ему не пришло в голову позвонить. В ближайшие часы думать для него будет все равно что вести машину задним ходом в пробке. Вы знаете, что американских солдат, покончивших с собой после вьетнамской войны, было вдвое больше, чем убитых в боях… Это очень серьезная штука… Между прочим, есть возможность терапии…
– Терапии? – спросил полицейский с почти заинтересованным видом.
– В Оксфорде психиатр Эмили Холмс доказала, что травмированным пациентам полезно играть в тетрис, это восстанавливает связи в мозгу и препятствует появлению флешбеков…
– Ладно, ясно… Может быть, месье позвонит сейчас? – сказал полицейский и протянул ему свой телефон.
Жан-Жан взял аппарат и долго смотрел на него, хмуря брови.
– Я… Извините… Я не помню номер…
– Посттравматический стресс! – повторил отец. – Если у вас найдется тетр…
– Нет… Он просто в памяти телефона, а телефон остался дома… Я никогда не набирал его полностью.
Полицейский вздохнул. Жан-Жан почувствовал себя гнилым фруктом на его дежурстве.
– Ладно… Вы сейчас проедете на место с патрулем. Вас это устраивает?
Жан-Жан задумался. Думать и правда было трудно. Может быть, отец прав с этой своей историей про посттравматический стресс. Или ему просто нужен кофе. Или то и другое. Впрочем, какая разница?
– Да… Поедем… но сначала, если вы не против, я хочу связаться с сотрудницей службы внутренней безопасности моего работодателя. Я думаю, она знает тех, кто на нас напал. Она просила меня связаться с ней, если что-то произойдет, ну вот, что-то произошло…
– А ее телефон у вас есть?
Телефон у Жан-Жана был. Он накрепко запечатлелся в его памяти с того дня, когда она дала ему карточку.
Он подумал, что человеческая память вообще полна тайн.
25
Бланш Кастильская ждала перед домом. Красивая и неподвижная, как античная статуя, изваянная из светлого мрамора.
Когда Жан-Жан позвонил ей, она выслушала его рассказ о нападении, долго молчала, видимо размышляя, а потом сказала, что ей надо самой поговорить с полицейскими. И они договорились встретиться у его дома.
Жан-Жан и его отец поехали туда с полицейским, который говорил с ними в комиссариате и которого коллеги, по непонятной Жан-Жану причине, называли Тичем.
Бланш Кастильская курила, прислонившись к капоту маленькой черной машины. Дождь лился на ее светлые, почти белые волосы, промокшие пряди прилипли ко лбу, как толстые шерстяные нити. Было, мягко говоря, не жарко, порывы ветра, температура которого приближалась к точке замерзания, гнали струи дождя горизонтально. Но Бланш, на которой был только черный хлопчатобумажный жилет, тоже насквозь промокший, климатические условия холодильника как будто не беспокоили.
Машина Тича поравнялась с ней. Жан-Жан вышел и протянул ей руку.
– Как вы? – спросила она, ответив на его рукопожатие.
– Посттравматический шок, – сказал Тич.
– Нормально… Надеюсь, что… Надо посмотреть внутри… У меня… Если…
Бланш Кастильская кивнула.
В тесном лифте, между Тичем и полицейским в форме, Жан-Жану хотелось одновременно сблевать и убежать как можно дальше отсюда. Он был практически уверен, что четыре волка сотворили с Марианной худшее. Если паче чаяния она еще жива, ей нужно будет много времени, чтобы оправиться. Она баба крепкая, с характером, но подобные нападения и не таких ломали. Он сказал себе, что в ближайшие месяцы и даже годы будет нелегко. Она станет делить свое время между работой и сеансами психотерапии. Ей придется «восстанавливаться». Он должен будет ей помочь, быть рядом, когда она погрузится в бездны отчаяния и депрессии.
Оказавшись в коридоре, ведущем к его входной двери, он еще острее почувствовал, что будет не на высоте, и ему захотелось исчезнуть.
Наконец они подошли к двери. Она была приоткрыта, и Жан-Жан счел это зловещим знаком. Он мог бы поклясться, что чувствует сочащийся из квартиры запах смерти. Тич кивнул полицейскому, и тот распахнул дверь настежь.
– Мадам! – позвал Тич неестественно громким голосом.
Замогильная тишина была ему ответом. Они вошли.
26
Марианне удалось доползти до ножа. Уткнувшись лицом в остатки лазаньи, она схватила его зубами, уронила на пол и, извиваясь, ухитрилась перерезать веревки, стягивающие руки за спиной. Руками она быстро освободила ноги.
Она сделала это!
Свобода на миг опьянила ее, и она осторожно, косясь на тяжелую, по-прежнему неподвижную фигуру под одеялом, на цыпочках покинула квартиру.
Она оказалась в коридоре убогого многоквартирного дома. Ей встретилась женщина в годах, неказистая и бедно одетая, провожавшая такого же неказистого мальчишку в школу, наверняка скверную, где его ничему не научат.
Марианна замерла.
Она сбежала.
Она ничем не отличалась от убогих людишек в этом убогом доме, влачащих убогое существование.
Она зажмурилась так крепко, что заболели веки.
С поразительной четкостью перед ее глазами встали кадры документального фильма «Pumping Iron».
Этот фильм она впервые посмотрела еще девчонкой. Этот фильм, она была в этом убеждена, представлял собой веху в истории западной цивилизации, сравнимую с написанием Библии или падением Римской империи.
«Pumping Iron»: съемочная группа следовала за Арнольдом Шварценеггером, тогда двадцативосьмилетним молодым человеком, в его подготовке к борьбе за шестой титул «Мистер Олимпия» на самых престижных соревнованиях по профессиональному культуризму. В фильме брали интервью у его конкурентов. Майк Кац, белокурый еврей с почти погасшим взглядом, говорил: «Когда бьют ногой собаку, она или ложится и подыхает, или скалится и кусает, вот я такой!» Засняли юного Франко Коломбо, боксера с Сардинии, переквалифицировавшегося в бодибилдинг, который забавы ради надувал грелки одной силой своих легких на провинциальных ярмарках. Мелькнул и Лу Ферриньо, задолго до своей славы в сериале «Халк», глухой на одно ухо колосс под два метра ростом и весом сто пятьдесят килограммов, втихаря обжирающийся анаболиками.
Но впечатлила Марианну в этом фильме не коллекция лузеров без харизмы. Впечатлил Марианну сам Арнольд Шварценеггер. Арнольд Шварценеггер не был ни самым высоким, ни самым массивным из конкурентов. Арнольд Шварценеггер просто был другим: он как будто спустился с Олимпа, чтобы с улыбкой показать смертным новый путь. Он был невероятно уверен в себе, и это, помимо прочего, придавало ему ту сверхъестественную ауру, которая завораживала зрителей во время показов. Даже когда он снимал футболку перед сотнями психов из тюрьмы Терминал-Айленд, даже когда его заставали спящим на пляже Венис-Бич, даже тогда от него исходило то, что годы спустя Марианна назвала для себя «харизмой лидера». Пусть говорил Лу Ферриньо: «Волк на вершине горы не так голоден, как волк, который карабкается в гору», Арнольд отвечал, даже не открывая глаз: «Да, но жратва есть у того волка, который на вершине».
