Текст книги "Учебник выживания для неприспособленных"
Автор книги: Томас Гунциг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Эта медлительность была на грани невыносимого.
Жан-Жан закрыл глаза и тотчас увидел перед собой Бланш Кастильскую. Он знал, что, когда вся эта история закончится, он ее больше не увидит и до конца его дней еще одно сожаление пополнит и без того внушительную коллекцию: что он ее не поцеловал.
Он открыл глаза. Что-то вдруг словно ударило его наотмашь, простая мысль, очевидность: он ее поцелует.
Он поцелует ее сегодня вечером. Она, вероятно, его оттолкнет, но это не важно, у него нет больше самолюбия, он свободен.
И терять ему нечего.
46
Марианна скучала.
А от скуки у нее портилось настроение.
С раннего детства Марианна усвоила, что ее время – большая ценность, что-то вроде редкого топлива, которое должно двигать ее карьеру, и, оказавшись, как сегодня, в ситуации, когда время тратилось впустую, она просто выходила из себя.
Белый час назад ушел за моющими средствами, чтобы привести в порядок ванную (по крайней мере, ее замечания, касающиеся плачевной гигиены санузла, принесли свои плоды), и она пыталась потратить время с мало-мальской пользой, просматривая статьи на сайте lsa-conso.fr, в «журнале сетевой торговли». Знакомство с такими статьями и владение содержащейся в них информацией было отличным козырем на совещаниях, когда вдруг требовалось осадить какого-нибудь руководителя среднего звена или если кто-то из менеджеров ставил ей палки в колеса.
Вот уже час от скуки она пыталась выучить наизусть содержание статьи под названием «Карманная карамель переваривает концепты свежести». «На гребне волны после распада концептов свежести (листики, шарики, капли) профессиональный менеджмент в поиске, но не чурается инноваций. Хотя недостаток места перед кассой остается ключевой проблемой».
Марианна мысленно отметила определения «листики», «шарики» и «капли».
«„Тик-Так“, чтобы завоевать рынок импульсивных покупок, ставит на фруктовые и оригинальные вкусы. В этом году запускаются линии вишни ацерола и маракуйи на постоянной основе, тогда как розовый грейпфрут является линией летней».
Марианна отметила термин «рынок импульсивных покупок» и присудила ему две звезды из трех в своем мысленном рейтинге. Термин «логика инновации» получил три. А термин «островок сопротивления» удостоился с ее стороны лишь одной.
Несмотря на все усилия, ей было трудно сосредоточиться. Бурый спал (способность этого зверя ко сну невольно вызывала уважение, двенадцать часов ночью плюс сиесты в течение дня). Черный – лоб перечеркнут четырьмя глубокими горизонтальными морщинами, – с головой ушел в видеоигру, где надо было сформировать «дерево компетенции» персонажа с внешностью нордического воина.
Серый же расхаживал взад-вперед по тесной квартирке. Не найдя себе занятия, он сел рядом с ней и стал читать через ее плечо.
– Тебе правда интересна эта хрень? – спросил он презрительно.
– Да, правда.
Она ответила ледяным тоном. Ей не нравился этот тип. Она сама не знала почему, но он вызывал у нее отвращение. И даже немножко страх.
– «Этой весной бренд „Герта“ выпустил на рынок ванильно-шоколадную линию и вносит мазок креативности начинкой из крошечной смеси в сладком и соленом вариантах», – прочел Серый, ухмыляясь. – Чушь собачья. Никому это не может быть интересно. Тебе вбили в башку, что это интересно, но если ты на две секунды включишь мозг, то поймешь, что это не интереснее кучи дерьма! – заключил он.
Марианна стиснула зубы.
– А тебе интересен твой мир? Твоя дерьмовая квартира тебе интересна? Твоя жизнь мелкой шпаны тебе интересна? Твоя мерзкая рожа тебе интересна?
– Никто не смеет говорить со мной так. Никто не смеет говорить со мной так у меня дома. Если я захочу, оторву тебе сейчас голову, трахну твой труп, кончу в рот оторванной голове, разрежу твое тело на кусочки и выкину их на помойку.
– Да… Но ты не хочешь.
– Нет. Мне хочется отодрать тебя живую… Хочется услышать, как ты плачешь, пока я буду тебя драть.
Марианна крепко сжала бедра, это был рефлекс.
– Твоему брату это не понравится.
– У моего брата сорвало резьбу. И это из-за тебя. Твою мать, он пошел за моющими средствами, как последний пидор. Ты превратила моего брата в поломойку. Понять не могу, как тебе это удалось. Так что если я тебя оттрахаю и ты помрешь подо мной, я, наверно, окажу ему услугу, я, наверно, даже спасу ему жизнь.
Больше всего напугало Марианну, что Серый говорил об этом спокойно, как если бы обсуждал свои планы на отпуск. Было ясно, что тот, кто говорит так спокойно, делает, что говорит. Ей ясно представилось, как ее насилует этот вонючий волк. Она знала, что ничего приятного в этом не будет, но спросила себя, заплачет ли она, как того хотел Серый. Наверно, нет. И наверно, это достанет Серого, если она не заплачет, а достать насильника во время изнасилования – своего рода победа… Можно было бы даже устроить коучинг, который…
Она могла бы размышлять обо всем этом еще долго, но тут лапища Серого обрушилась на ее лицо. Марианну отбросило назад, черт побери, это было суперски больно! Она почувствовала, как что-то потекло из носа, и, даже не глядя, поняла, что это кровь. Подумала о новенькой одежде, которая будет безнадежно испорчена, никогда ей не отстирать эти пятна. Глаза ее были полны слез, она знала, что это нормальная реакция, когда разбит нос, но надеялась, что Серый не подумает, будто она плачет. Как бы то ни было, от слез она больше ничего не видела. Она только чувствовала, что Серый опрокинул ее на диван, перевернул на живот и пытается спустить с нее брюки. Это оказалось нелегко, брюки были от «Аньес б.», хорошего качества, с крепкими швами, вот брюки из «Н&М» порвались бы запросто, как бумажный платок. Сидя на ней верхом, Серый занервничал. Волчий кулак, тяжелый, как пресс-папье, обрушился между лопаток. У Марианны перехватило дыхание, на минуту ей подумалось, что за нее заступится Черный, но такие вмешательства явно не входили в число его нравственных императивов.
Кулак обрушился во второй раз, и Марианна сказала себе, что Серый твердо решил заставить ее плакать. Она быстро прикинула возможные варианты, чтобы выбраться из-под него, но все они предполагали, что ей удастся перевернуться, а это было невозможно.
Когда кулак обрушился в третий раз, она почувствовала, что теряет сознание. Что ж, по крайней мере, не заплачет. И ничего не почувствует, когда Серый станет совать ей во все места свой вонючий член. Она отметила про себя, что надо будет купить ополаскиватель для полости рта. Ей вспомнилась презентация ополаскивателя «Листерии Тотальный Уход», в ходе которой менеджер особо подчеркивал его антибактериальные свойства. Марианна подумала, что это бы ей пригодилось, ведь во рту может остаться сперма. Память услужливо подсунула ей так же несколько страниц из буклета «Проктер энд Гэмбл», на которых мировой лидер гигиены расхваливал «Тену», интимный гель, обогащенный экстрактом клюквы и без парабенов, дающий при использовании «чистый момент свежести». Это ей тоже в ближайшие часы, если она останется жива, необходимо будет раздобыть.
И тут в дверь постучали.
Она почувствовала, как Серый на ней замер.
Черный рядом с ней поставил игру на паузу.
Она очень отчетливо ощутила, как по квартире пробежала волна тревоги, словно дрожь по телу.
Серый и Черный медлили.
Черный по-прежнему с джойстиком в руке. Серый по-прежнему верхом на ней.
Но оба не двигались и молчали.
Стук повторился. Три коротких четких удара.
Марианна знала, что происходит в головах у волков: известно, что это они украли деньги торгового центра, и блондинке, которую окучивает Жан-Жан, возможно, удалось убедить полицию вмешаться.
Серый встал. Она отдышалась и, несмотря на ноющую спину, сумела встать на ноги.
Что бы ни случилось, теперь она могла защититься.
Серый открыл дверь, впустив высокого чернокожего мужчину, чья правая щека была перечеркнута шрамом, толстым и розовым, как слизень.
– А, это ты… – сказал Серый. Мужчина кивнул.
Серый провел вновь прибывшего в гостиную, и, против всяких ожиданий, Черный встал и крепко обнял его, как дорогого друга после долгой разлуки.
– Я пришел, потому что у меня есть для вас новости, – сказал гость.
– Давайте лучше подождем брата, – ответил Черный. – Решения принимает он.
– Как же… – буркнул Серый.
Мужчина сел в большое кресло, в котором Марианну только что чуть не изнасиловали. Он покосился на нее.
– Вы плакали, мадемуазель?
– Нет, – покачала головой Марианна. – Просто глаза покраснели, вот и все.
47
Медленно прокладывая себе путь сквозь липкую скуку, наконец наступил вечер.
Жан-Жан переоделся в раздевалке, слушая Акима, коллегу лет девятнадцати, который высказывал свои суждения об обществе, по его мнению, «морально разложившемся». Жан-Жан согласно кивал, чтобы не вступать в неинтересную ему дискуссию. Он добрался до своей машины, стиснув зубы, готовый к боли, но ничего не произошло.
В машине он почти пожалел, что его не убили, потому что живой он будет обязан сдержать обещание, данное сегодня самому себе: поцеловать Бланш Кастильскую этим же вечером, как только представится случай.
Жан-Жан подъехал к ее дому, ключи она ему дала. Он поднялся в квартиру и нашел отца в той же позиции, в какой оставил его утром: прилипшим к экрану компьютера. Настроение еще упало: как он попытается поцеловать Бланш Кастильскую, когда здесь отец? Черт побери, может ли мужчина надеяться быть минимально привлекательным для девушки в присутствии отца? Это ведь автоматически превратит его в папенькиного сынка? Да какую девушку привлечет папенькин сынок?
Надо было, хотя бы на сегодняшний вечер, удалить отца.
Жан-Жан подошел к нему. На экране компьютера по карте незнакомой территории перемещались красные и синие фигурки – армии. Отец выбирал боевые единицы и ставил перед ними боевые задачи.
– Папа? – сказал Жан-Жан.
Вместо ответа глаза отца лишь скользнули по нему и снова обратились к светящемуся экрану. Жан-Жан повторил:
– Папа… Сегодня вечером мне надо будет поговорить с Бланш о… о личном…
Отец снова поднял глаза, но на этот раз задержал взгляд на сыне.
Он долго молча смотрел на него и наконец спросил:
– Ты уверен в том, что делаешь?
Жан-Жану стало не по себе: он не хотел вступать в такие разговоры с отцом. Он никогда не обсуждал с ним свои чувства и начинать не собирался.
– Сегодня вечером… – Он поколебался… – Ты сегодня вечером не мог бы просто уйти? Я ничего не имею против тебя. Я просто хочу побыть наедине с Бланш.
Отец кивнул.
– Я понимаю, – сказал он и встал.
В хаосе квартирки Бланш он долго искал глазами свою куртку. Наконец нашел ее рядом с надувным матрасом, в эти несколько дней служившим ему кроватью, под кипой рукописных досье на немецком и пустых упаковок из-под чипсов.
Уже направляясь к двери, он вдруг как будто что-то вспомнил:
– Ты помнишь, как много лет назад, когда еще жива была мама, я решил, что засиделся на посту отраслевого менеджера, и хотел перейти в супервизоры, чтобы дать новый толчок моей карьере. Помнишь?
Жан-Жан не помнил, и ему не хотелось, чтобы отец задерживался в дверях.
– Не важно, – продолжал отец, – когда я подал на место супервизора, оказалось, что для фазы отбора хозяева обратились к сторонней компании, чтобы ничего не оставлять на волю случая. Мне и другим кандидатам пришлось пройти кучу тестов, всяких дурацких тестов: тесты Рейвена на уровень интеллекта, РМ 38, где надо дополнять серии картинок, тесты на логику, тесты Боннарделя на вербальное понимание, BV8, тесты с кубиками Кооса, все эти разноцветные грани и картинки, которые надо воспроизводить. И знаешь что? Уверяю тебя, я прошел их хорошо, сам удивился, но даже получал удовольствие. А потом… А потом были личностные тесты, вся эта чушь, когда надо придумывать истории: тематический апперцептивный тест Мюррея, обозрение темперамента Гилфорда – Циммермана с тремя сотнями утверждений, на которые надо отвечать «да», «нет» или ставить вопросительный знак. Но фишкой того типа, который давал нам все эти тесты, фишкой, в которую он верил крепче всего, был «тест дерева». Ты знаешь, что такое тест дерева?
Жан-Жан не знал.
– Тест дерева – это когда тебя просят нарисовать четыре дерева на четырех чистых листах. Ну вот, ты рисуешь, а тип смотрит, как ты это делаешь, с дебильным выражением, знаешь, такое выражение, когда не хотят иметь никакого выражения, но ты видишь, что выражение все-таки есть, выражение типа, который тебя оценивает и чувствует себя выше, потому что думает, что со своим тестом дерева знает о тебе больше, чем ты сам, понимаешь?
Жан-Жан понимал.
– Короче, тест дерева – это полнейшая чушь, все равно что верить в таро, в маятник или там в единорогов. Но это входит в фазу отбора, так что выбора у тебя нет, и ты все равно проходишь тест. А потом, через несколько дней, получаешь письмо, в котором тебе сообщают, что ты отсеян. А ведь я прошел все остальные тесты, я знаю, что прошел, тесты на логику – это просто логика: ты знаешь, что хорошо и что плохо, в общем, я понял, где провалился – на тесте дерева. Тогда я захотел понять почему и почитал про этот тест, все пытался понять, как эти парни, которые заставляют тебя рисовать четыре дерева, толкуют твои рисунки. И хочешь знать, как они это делают?
Жан-Жан кивнул.
– Ну вот, первое дерево якобы отражает твои реакции перед новым и неизвестным, второе твою адаптацию к повседневности, третье твои желания, а четвертое страдания и травмы твоего детства, следы которых остались до настоящего времени… Какая хреновая хрень! В общем, короче, когда я проходил этот тест, я чувствовал, что надо быть осторожнее, что есть какая-то чертова психологическая засада за этими деревьями, и я нарисовал не слишком маленькие и не слишком большие, прямые, ровные, с листьями, но в меру… Самые что ни на есть нормальные деревья… А хочешь знать, почему я провалил тест дерева?
– Да, – сказал Жан-Жан, глядя, как бежит по кругу стрелка часов, и чувствуя, что Бланш вот-вот вернется.
– Я провалил тест дерева, потому что пририсовал им корни. Дурацкие корни, чертовы корни.
– Ну и что?
– Ну и в повернутых мозгах этих чертовых психологов деревья с корнями рисуют только дети, алкоголики и умственно неполноценные, ты можешь в это поверить?
– Я… я не знаю…
Отец покачал головой. Воспоминание об этой истории его явно пришибло. Он открыл дверь, Жан-Жан видел, что он хочет еще что-то сказать, и мысленно взмолился, чтобы это было не слишком надолго.
– Во всяком случае, после этого я начал задаваться вопросами о себе: о жизни, которую прожил, о выборах, которые делал, о детстве… И все такое… Я пытался прощупать мое «глубинное я», чтобы понять, что за больной там прячется. Ничего такого не найдя, я ударился в панику, мне казалось, что с каждым днем я все глубже вязну в чем-то зыбком и темном… Я так замучился спрашивать себя, почему пририсовал корни этим деревьям, что, уверяю тебя, начал думать о смерти… Не будь рядом твоей матери… Долго я не мог выкарабкаться…
– Папа… – начал Жан-Жан, всерьез опасаясь, что отец так и простоит весь вечер в дверях. Отец поднял палец, давая понять, что хочет добавить еще только одну вещь:
– И в конечном счете эти тесты навели меня на размышления… Я крутил это в голове так и этак неделю за неделей… И решил… Я решил, что ВСЕ ЭТИ ТЕСТЫ И ВОПРОСЫ НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ НАЙТИ НАИЛУЧШИЙ ПРОФИЛЬ. ЭТО ТОЛЬКО ОПРАВДАНИЕ. ОНИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОЗВОЛИТЬ МАЛЕНЬКОЙ КАСТЕ ПРИБРАТЬ К РУКАМ ДРУГУЮ… И если бы мне пришлось заново пройти эти тесты, я бы все равно пририсовал деревьям корни, потому что корни, хотят они того или нет, корни у деревьев есть! Понимаешь, у деревьев есть корни!
Последнюю фразу он почти выкрикнул, но тут же взял себя в руки и заявил безапелляционным тоном:
– Послушай, я не знаю, что ты хочешь ей сказать, Бланш этой, сегодня вечером, но не думай слишком долго, не взвешивай все за и против, если ты чувствуешь, что надо где-то пририсовать корни, сделай это, ладно? Сделай это!
– Сделаю.
Когда отец скрылся на лестничной клетке, Жан-Жан кинулся в ванную. Он внимательно рассмотрел свое лицо, почистил зубы. Попытался улыбнуться своему отражению, но тут же понял, что он смешон.
Поцеловать эту девушку, похоже, будет сложнее, чем он ожидал.
48
Когда Белый вернулся домой, он сразу нутром почуял, что в его отсутствие произошло что-то неладное. Правда, в квартире был Жак Ширак Усумо, который ждал, стоя в углу, большой и спокойный, как ствол секвойи в Йеллоустонском парке.
Но Белый чувствовал другое: что-то было не так с Марианной, которая с отсутствующим взглядом кусала нижнюю губу. Или что-то с Серым, который стоял между ней и Белым с вызывающим видом, – он, возможно, сам этого не сознавал, но Белому этот вид очень не понравился.
– Жак Ширак хочет нам что-то сказать. Что-то важное, – сообщил Черный.
Белый посмотрел на человека, который был любовником их матери, и нашел его еще грустнее, чем на похоронах. Наверно, горе переносится еще тяжелее, когда затягивается.
– Да? – спросил Белый, уже догадываясь, что услышит.
– Он вернулся на работу. На полный день. Дежурит все дни, кроме среды и воскресенья. С открытия до закрытия, – сказал Жак Ширак Усумо.
– Ты уверен?
– Да. У меня еще остались там друзья. Меня предупредили.
– Что будем делать? Пойдем? Пойдем туда сейчас? – нетерпеливо спросил Черный и засучил ногами, как ребенок.
– Надо мало-мальски подготовиться. Мы же не можем явиться туда вот так, средь бела дня! – перебил его Серый.
Белого начинали серьезно доставать вмешательства Серого в структуру власти стаи. Кто ему позволил перебивать Черного? Кто ему позволил думать о стратегии группы? И потом, почему Марианна такая надутая?
– Нет, можем! – заявил Белый.
– Супер! – обрадовался Черный.
– Ты понимаешь, какой это риск? – не унимался Серый.
Белый подошел к нему вплотную. Шерсть к шерсти.
– Что ты затеваешь? Что произошло, пока меня не было? Марианна, что-то произошло?
– Нет… Обычная домашняя обстановка, – сказала она насмешливо.
Белый посмотрел Серому в глаза, он чувствовал, что бушевавшая внутри ярость дала ему больше силы и авторитета, чем когда-либо. Чувствовал он и то, что Серый дрогнул, и это еще придало ему уверенности.
– Если я говорю, что мы можем пойти туда средь бела дня, это значит, что мы можем пойти туда средь бела дня. Объясни мне, что тебя смущает?
– Ничего… Я просто… – начал Серый неуверенным голосом.
– Замолчи! Ты смешон!
Серый замолчал. Его тело как будто съежилось и стало меньше на несколько сантиметров. По серым лапам пробегала дрожь.
Тут заговорил Жак Ширак, таким низким голосом, что, казалось, где-то заработала бетономешалка.
– Я тоже пойду с вами. Мне это нужно. Для работы с утратой. После мне будет лучше.
– Хорошо, – кивнул Белый, немного удивленный словами «работа с утратой». – Для тебя наверняка найдется дело. А ты, – спросил он, повернувшись к Марианне, – тоже хочешь с нами?
– Нет, я что-то устала. Я лучше побуду здесь одна и отдохну немного.
Белый улыбнулся.
49
Жан-Жан хотел вести себя непринужденно, как человек, готовящийся провести самый обычный вечер. Он попробовал сидеть на диване и листать газету, но нашел, что это выглядит фальшиво. Попробовал сесть за стол в столовой, устремив взгляд на вид за окном, но испугался, что с таким увлечением смотреть на пустые паркинги, пожалуй, может только психопат.
В конце концов, когда пришла Бланш, он стоял посреди гостиной со смятой газетой в одной руке и пустой чашкой в другой. Она улыбнулась, и Жан-Жану показалось, что его сердце, как попавшийся в силки кролик, нервно задергалось в груди.
Настал момент истины: она была здесь, рядом, и он не знал, как осмелиться ее поцеловать. Теперь он был уверен, что никогда этого не сможет. На долю секунды он подумал, что придется ему удовольствоваться жалкими подачками от жизни на весь остаток своих дней, что Бланш просто не создана для него и надо быть полным идиотом, чтобы подумать, будто она будет счастлива, если ее поцелует такой неудачник, как он. Какая-то невероятная сила словно мобилизовалась, чтобы не дать ему поцеловать девушку. Эту силу он сразу узнал: она поселилась в нем уже так давно, это она помешала ему сдать экзамен «Ступень+3», когда от него требовалось лишь последнее усилие, чтобы преуспеть, это она не дала ему воспротивиться, когда Марианна остановила на нем свой выбор по причинам, которых он до сих пор не понял, она же заставила его жить с ней все эти годы, несмотря на ее окаянный характер зеленой мамбы, и она же примирила с мыслью проработать всю жизнь охранником в торговом центре.
Жан-Жан положил смятую газету на стол и поставил на газету пустую чашку. Чашка соскользнула, покатилась, упала на лакированный пол и разбилась со страшным грохотом. Бланш снова улыбнулась и открыла рот, чтобы что-то сказать.
В три шага Жан-Жан подошел к ней вплотную. Взял ее за плечи и поцеловал.
Жан-Жан понятия не имел, как ему это удалось, но было ясно, что удалось: его губы прижались к губам Бланш. Его язык раздвинул ее губы и проник дальше.
На долю секунды, сам не зная почему, он подумал, что сейчас умрет.
Потом, в следующее мгновение, его целиком захлестнуло чувство, которого он не испытывал много лет: он был горд собой.
Невероятно горд.
Потом в голове возник технический вопрос: поскольку Бланш не оттолкнула его, наоборот, она, казалось, благосклонно приняла его поцелуй, сколько времени следует продолжать? Если он прекратит сейчас, все кончится слишком быстро, и этот поцелуи может показаться необдуманным порывом без расчета на повторение. Если же поцелуи слишком затянется, Бланш может надоесть, и она оттолкнет его. И тогда неизбежным последствием будет повисшая между ними неловкость, в которой смешаются стыд и смущение.
Жан-Жан лихорадочно думал. Память подкинула ему сцену поцелуя из фильма «Титаник» Джеймса Кэмерона: прекрасный поцелуи на носу корабля, только немного неудобный, потому что Кейт Уинслет приходится выворачивать шею, чтобы поцеловать Леонардо Ди Каприо, который стоит за ее спиной. Этот поцелуй, по его прикидкам, длился примерно двадцать секунд.
Подсчитав, что прошло уже десять секунд, как он целует Бланш, он решил, что у него есть еще десять, чтобы остаться в норме Голливуда.
Он считал про себя… Секунды шли быстро. Ему очень хотелось погладить грудь Бланш и даже ее ягодицы… Но он не посмел. Если он внесет сексуальную ноту в этот поцелуй, в мозгу молодой женщины может возникнуть противодействие. Необязательно, конечно, но это не исключено, а Жан-Жан не хотел рисковать.
Он досчитал до десяти и разжал объятие. Бланш смотрела на него с улыбкой.
– Ну вот… – сказала она.
– Мне очень этого хотелось.
– Я поняла.
– Это было слишком… долго? – встревожился Жан-Жан.
– О нет, вовсе нет! Настоящий киношный поцелуй!
Жан-Жан снова приблизился к Бланш. Улыбка молодой женщины придала ему уверенности. Он склонил лицо, чтобы поцеловать ее снова, но она отстранилась.
– Минутку… Минутку…
– Я… Извините… Я думал, что…
– Не в этом дело… Это было приятно…
– Мы… могли бы перейти на «ты»?
– Я думаю, мы можем перейти на «ты», как все люди, смешавшие слюну.
– Да, я тоже так думаю.
– Ты не против, если я буду говорить с тобой откровенно?
– Ты не хочешь смешивать работу и личную жизнь?
– Нет, это мне пофиг… Я хочу сказать другое… Знаешь, выдры в живой природе – одиночки.
Жан-Жан почувствовал приблизившееся до нескольких сантиметров отчаяние, и Бланш, должно быть, это заметила, потому что на этот раз сама наклонилась к нему.
– Я никогда не испытывала потребности в паре… Мне хочется жить в паре не больше, чем коллекционировать кружева из Брюгге, понимаешь?
– Да… Думаю, да…
Жан-Жан нагнулся и стал собирать осколки разбитой чашки. Он сам не знал, зачем это делает, но раз уж начал, не бросать же.
– С другой стороны… Ты знал, что выдра – единственное животное, которое любит играть… Я хочу сказать, даже взрослая?
– Вот как… Я не знал… А собаки, они ведь тоже играют?
– Нет, собаки не играют. Собаки носят поноску, да и то, когда их специально выдрессировали. Никогда ты не увидишь играющую собаку в диком состоянии… А вот выдра испытывает настоящее удовольствие от игры, до такой степени, что выдра смеется.
– Выдра смеется?
– Да… Во всяком случае, издает звук, связанный с удовольствием от игры, который можно считать смехом.
– Я не знал…
Он выпрямился с руками, полными осколков. Не зная, куда их девать, положил на стол.
На этот раз Бланш сама его поцеловала.
Невероятным поцелуем, совершенно вне всяких категорий. Жан-Жан отсчитал двадцать секунд, а Бланш под конец погладила его по затылку.
Никто никогда не гладил его по затылку.
– Мы мало знакомы, но мне хочется поиграть вместе, – сказала она.
– А правила у этой игры есть?
– Запрет становиться парой.
Жан-Жан задумался. Она смотрела на него, улыбаясь, и он нашел ее улыбку чудесной, эта улыбка напомнила ему давние каникулы в детстве, когда он был в краю гор и озер, в эту улыбку хотелось закутаться, согреться ее светом, как светом весеннего солнца, прорвавшего облака после долгой зимы, и эта улыбка дала ему уверенность, что наступающие дни будут самыми лучшими в его жизни. Он еще раз поцеловал ее, чуть крепче прижав к себе. Он больше ничего не боялся.
– Идет, – сказал он.
50
Ночь тянулась медленно. В эти бессонные и мучительные часы Марианне лишь изредка удавалось задремать, и сон ее был так же хрупок, как истончившийся от времени шелковый лоскуток.
Спина пульсировала страшной болью. Ничего серьезного, лапы Серого ничего ей не сломали, не так это просто, но гематома размером с большой словарь появилась в считанные часы и теперь доставляла ей ужасные мучения.
Белый это видел, он не мог не видеть, что ей больно, но ничего не сказал. Марианна уже поняла, что он не из тех, кто жалеет кого бы то ни было, и его гнев на Серого, прорвавшийся днем, был нейтрализован мощной структурой отношений внутри братства волков.
Для Белого страница была перевернута.
Марианна не была на него в обиде, она никогда ни в ком не нуждалась, чтобы защитить себя, нечего и начинать. И потом, после демонстрации чистой власти, которую устроил Белый по возвращении, после ужаса, который она прочла в глазах Серого, Марианна была уверена, что больше он никогда не осмелится тронуть ее и пальцем.
А если это все же произойдет, она готова. Она будет ждать.
С первым лучом рассвета четыре волка молча встали. Они оделись функционально, как одевались всегда, и спустились на паркинг. В этот час он был еще залит желтоватым светом фонарей и походил на дно сильно загрязненного озера.
Высокая фигура Жака Ширака Усумо ждала их внизу. Он стоял неподвижно и, казалось, не чувствовал ледяной сырости, покрывшей тонким слоем инея ветровые стекла машин. Все пятеро, по-прежнему не говоря ни слова, сели в семейный «Пежо-505». Машина рванула с места и скрылась в утреннем тумане.
Марианна задумалась, пытаясь отыскать в себе следы тревоги, но ничего не нашла.
Она решила принять горячую ванну. Горячая вода наверняка хоть немного облегчит боль.
51
Жан-Жан чувствовал себя легким, как облачко гелия. Воспоминание о ночи было мутным туманом, сквозь который вспышками пробивались воспоминания о вечере. Иные детали выделялись, точно скалы посреди сказочного океана: шелковистая нежность кожи Бланш, ее запах густого леса, блестящие в темноте глаза, распущенные волосы, отливающие слоновой костью зубы, открытые в улыбке.
И вот на рассвете, в этом странном состоянии духа, располагавшемся где-то между упоением ночи и последовавшими за ним тяжелыми и мутными снами, невыспавшийся Жан-Жан собрался на работу.
Он механически облачился в форму охранника, бросил взгляд на диван, где мельком увидел спящего отца, и покинул квартиру.
Он не помнил, как добрался до торгового центра, не помнил, что говорил и делал все это время, и только сейчас, когда было уже почти девять часов утра, в свои права мало-помалу вступала действительность: перспектива на длинный ряд касс, пиканье сканеров, вечная музыкальная подложка, пытающаяся мало-мальски подсластить унылую атмосферу торгового центра, фальшивый энтузиазм объявлений о «товарах дня», названия которых напоминали ему самые расхожие талисманы цивилизации («Дэш», «Жиллетт», «Финиш», «Памперс», «Нивея»), гул, в котором смешивались металлическое поскрипывание тележек, телефонные звонки и голоса сотен ранних покупателей.
Он сказал себе, что Бланш, должно быть, уже присоединилась к команде безопасности. Его так и подмывало пойти поздороваться с ней, но он ни за что не хотел показаться назойливым, чтобы она, не дай Бог, не пожалела о ночи, которую они провели вместе. Ему хотелось одного – показать ей своим уважительным поведением и ненавязчивым присутствием, что он «хороший человек».
И тогда, может быть, то, что Бланш считала игрой, станет историей.
Историей любви.
Но это желание Жан-Жан поклялся себе хранить глубоко в тайниках своей души.
Это был его секрет.
Ему и Бланш предстоит провести вместе еще дни и еще ночи.
И все будет хорошо.
И все будет просто.
52
Когда около половины десятого семейный «Пежо-505» приехал на паркинг торгового центра, дождь перестал, и ясное голубое небо просвечивало сквозь кремового цвета облака.
Белый вышел из машины и глубоко вдохнул запах влажного воздуха. Облака, солнце, промелькнувшая в небе птица, жизнь была совершенно равнодушна к тому, что сейчас готовилось. Ему вспомнились слова Николая Ростова, молодого офицера из романа Толстого «Война и мир», который он прочел много лет назад. Стесняясь, он читал его тайком от братьев и, несмотря на трудности, одолел до конца. Белый чувствовал, что этот роман, хоть и понял он его лишь урывками, подпитывал ум и превращал его в кого-то лучшего. Этот роман делал его глубже, тоньше, он явил ему новый образ мира, который был больше, сложнее, удивительнее. И вот он вспомнил, как в этом романе граф Николай Ростов во время боя смотрит на Дунай, на небо, солнце и леса и думает: «Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут… стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность… Вот опять кричат что-то, и опять все побежали куда-то назад, и я бегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня… Мгновенье – и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья…»
Вот и Белый смотрел на свой Дунай: этот паркинг, ощетинившийся табличками с номерами мест, снующие туда-сюда покупатели, дыхание близкой автострады, запах горелого масла от фаст-фуда, – все это одновременно бодрило его и навевало ностальгию. Этот мир, который он так хорошо знал, мир, в котором он вырос и который в каком-то смысле был частью его, этот мир еще не подозревал, что ближайшие минуты станут минутами огня и крови.
