Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Она отвечала, что всё благополучно, и он снова забывал о ней. Отрешённый и холодный, Юрий несмотря на общую крышу над головой и смешивающееся ночами дыхание, жил в другом мире, на другой планете, куда она не смела ступить.

Это шёл первый месяц их брака. На двадцать третью ночь она не выдержала, коснулась его большого плеча.

– Юрий! – позвала.

Он проснулся сразу, словно не спал, поднял голову.

– Что случилось?

Катерина едва сдерживала слёзы. Сгорая от стыда, испуганная своей дерзостью, спросила:

– Ты не любишь меня?

Она хотела объяснить ему своё состояние, как она ждёт встречи с ним, как считает минуты, как старается, устраивает ему праздники, как хочет поговорить с ним, как хочет ласки. Но ничего объяснить не смогла, боль и обида сдавили горло, лишив её возможности говорить.

Удивление было такое беспредельное, что Катерина невольно тоже удивилась: может быть, она и впрямь всё придумала?

– Я тебе говорил, у меня сейчас много работы. – Он сел в постели, повернулся к ней, и снова брови – углами, и снова – беспредельная нежность, беспредельное внимание к ней. – Я тебя завоёвывал несколько лет. Я тебе не говорил, но я совсем забросил диссертацию, её можно делать только после рабочего дня и по воскресеньям, она определит всю нашу с тобой будущую жизнь. Как ты помнишь, всё свободное время я проводил с тобой. Сейчас мне нужно её закончить, вернее, сделать заново… – Он долго молчал, решая, видимо, достаточно слов или недостаточно он сказал. Снова озабоченно заговорил: – Тебе нужен муж – настоящий учёный, а я ещё не защитился. Тема за эти годы устарела, пришлось взять другую. Представь себе, что это за труд, который я проделал?! – Это была целая речь. Наверное, самая длинная в жизни Юрия.

– Но нельзя же остановить личную жизнь?! – в отчаянии воскликнула Катерина. – Нельзя остановить речку, нельзя на бегу остановить сердце, человек умрет, вода в речке пройдёт, жизнь пройдёт. Я каждый день жду, ты поговоришь со мной, ты расскажешь мне, чем занимаешься, о чём думаешь. Мы только что поженились! А ты меня не видишь. Не видишь, во что одета, что тебе приготовила, как смотрю на тебя.

Юрий беспомощно улыбнулся.

– Мне казалось, ты всё понимаешь и без моих рассказов. Ты же сама много времени отдаёшь своей работе. Ты же защитилась! Ты же знаешь, что это такое. Я был уверен, ты думаешь о жизни так же, как я, думал, ты понимаешь: работа – наша главная жизнь, работа такая же личная жизнь. И сейчас мне, например, необходимо сделать рывок. Он нужен д ля тебя, чтобы я мог создать тебе самые лучшие условия. Я хочу, чтобы ты ходила в театры, отдыхала в самых лучших санаториях, собрала самую лучшую библиотеку. Прежде всего мы с тобой служим обществу, и ты должна понимать, что такое работа. Это самое главное для нас. Мы же с тобой вместе! Но я не виноват, что ты отвлекаешь меня – когда я смотрю на тебя, я перестаю соображать, не могу работать. Но я всегда о тебе помню, я знаю, ты есть, ты – моя. Разве не так?

Катерина ничего не ответила. Она была крайне растерянна. Разве они, как говорит Юрий, – вместе? Что значит быть вместе? А в самом деле, разве они не вместе? Вместе ужинают, вместе, на одной постели, спят. Это самое плохое, что они спят в одной постели: Юрий спит, а она не спит, она мучается, ждёт, когда он обнимет её, когда скажет ей ласковое слово. Разве это «вместе»?

– Я не умею делать два дела сразу, – сказал Юрий. Он щурился от света, который она зажгла, чтобы перебить белый свет фонаря.

– Разве я – дело? – спросила тихо Катерина. – Я человек, а человеку обязательно надо уделять время и внимание.

Теперь помолчал Юрий. Помолчал недолго, но молчание его было удивлённым и растерянным.

– Потерпи немного, – виновато сказал он. – Кроме того, что мы, конечно, люди, мы – члены общества, мы должны выполнить свой основной долг.

– А как же жизнь? – упорно, настойчиво, но уже скорее себя спросила Катерина. – Я тоже люблю работу, но ты для меня – такая же главная жизнь, как и работа.

Юрий не ответил. Лицо у него было серое, измученное, точно он много суток не спал. Катерина сказала тихо:

– Давай спать. Сейчас поздно. Извини меня. Я понимаю, ты очень устаёшь, тебе нужно высыпаться.

Первое, что она сделала на следующий день в перерыв: купила шторы, чтобы закрыться наконец от фонаря, белым, мёртвым светом обливающим комнату.

Юрий пришёл раньше обычного на час.

– Я не договорил вчера, – сказал он за ужином. – Я хочу, чтобы ты поняла. Жизнь – это и есть служение обществу. – Он очень внимательно и мягко смотрел на неё. – Мы… нас нет, понимаешь? Есть то, что мы обязаны отдать обществу. Есть наше назначение. Придёт отпуск, мы отдохнём.

Катерина не поддержала разговора. Ни одной мысли в голове нет. В ней, кажется, нет ни капли воды, она суха внутри. Она очень мало спала, но спать не хотелось, она слишком возбуждена. Жадно смотрела на Юрия, словно от него ждала успокоения и утоления жажды, смотрела; даже слушала, а что он говорил, не понимала. Всё, что он говорит, наверняка так и есть! Только нужно сосредоточиться, понять, чего он хочет от неё. Но понять она не могла.

В этот вечер Юрий снова принялся рассказывать, как учился в школе, как холодно и голодно было в войну и долго после войны, как он старался много читать, чтобы разобраться в жизни. После уроков мальчишки, чтобы заглушить голод и как-то развлечься, подолгу разговаривали с учителем литературы. Учитель говорил им, о чём тот или другой писатель думал, когда готовился работать над новым произведением. Получалось так, что учитель знает всё про писателя: мысли, привычки, смены настроений в зависимости от смены ситуаций. По выражению Юрия, учитель литературы очень помог ему определить жизненные позиции и выдержать нищету и голод.

– А какие они у тебя? – спросила Катерина.

Юрий удивлённо посмотрел на неё.

– Что, жизненные взгляды? Я же говорил тебе! Но могу повторить. Человек не умеет жить сам по себе, правда? А люди вместе – получается общество. Каждый человек в обществе прежде всего потребитель: он «потребляет» еду, одежду, транспорт, зрелища и так далее. От того, как работает транспорт, как выткан материал, как построено жильё, зависит жизнь человека. То есть каждый из нас зависит от других людей, от их честности, от их меры ответственности перед нами, от их совести, от их умения и так далее. Понимаешь, что я хочу сказать? В свою очередь, моя главная в жизни обязанность, первоочередная – отдать обществу свой долг. Это, прежде всего, а потом уже я могу получать удовольствие и для себя. Ты лечишь людей, я создаю техническую мощь нашего государства. Вот главное содержание твоей и моей жизни. Я думаю, ты это хорошо понимаешь и сама, ты же очень много и серьёзно работаешь! Я тоже стараюсь, как могу.

«Значит, мы родились лишь для того, чтобы работать, работать и работать?» – хотела спросить Катерина. Не спросила. Она уже знала, что Юрий ответит: «Наступит отпуск, отдохнём!» Он думает, он уверен, для себя человек должен жить только двадцать четыре дня в году! Она тоже раньше была убеждена, что главное в жизни – работа. И теперь знает, что в будни выкроить время для развлечения и отдыха практически невозможно. Дорога, рабочий день, покупка продуктов, готовка. Неделя проскакивает, не заметишь. А в субботу-воскресенье – стирка, уборка, глажка… – бесконечны хозяйственные дела.

Долго в эту ночь Катерина не засыпала.

Штора не спасла её. Заснуть рядом с Юрием, когда от него к ней волнами идёт тепло, когда так хочется припасть к нему, чтобы прекратилась наконец проклятая дрожь!.. Близость – тоже отдых, и нужно ждать отпуска?! И поцеловать её перед сном он может только во время отпуска? В чёрной комнате, когда Юрий спит, без фонаря стало совсем невмоготу. И она босиком по холодному полу пошла к окну, раздвинула шторы и впустила в свою бессонницу фонарь.

Прав Юрий или не прав? Именно так надо жить, как живёт он? А что же делать со снегом, мягко опускающимся на землю, с красотой заката, с музыкой? На любовь выделяется двадцать четыре дня в году, И это всё?

Катерина очень изменилась, похудела, осунулась. Мучили боли в низу живота. Лежать рядом с Юрием было сладко, тревожно, её перекручивало, ломало, как при высокой температуре.

И шли вереницей бессонные ночи, одна за другой.

На работе спрашивали:

– Что с тобой? Ты не заболела? Тебе надо провериться.

Как-то заговорила с ней Тамара:

– Представляешь себе, мой-то пошёл на исследования, результатов пока нет. Если, говорит, порядок, будем рожать! Спасибо тебе, он рассказал, как ты вправила ему мозги. Ну а теперь ты, в ответ, вываливай, что происходит с тобой?

Катерина пожала плечами.

– Нечего отмалчиваться! Не слепая, вижу, что-то не так. На себя ты не похожа. Что-то уж больно желта! Ляг на исследование! Может, ты больна? Нервная стала, дотронешься до тебя, летят искры, вздрагиваешь от каждого звука. Как ты можешь в таком состоянии делать операции? Смотри, будь осторожна. Ляг на исследование! – повторила Тамара.

Катерина под каким-то предлогом сбежала от неё в тот раз.

Единственное, что спасало её, – работа. Больные стали родственниками. Она как бы собой воспринимала их болезни – у неё тоже не может быть ребёнка, которого она жаждет всей душой!

Ермоленко Сергей, Ермоленко Евгения – родственники. Сергей сказал ей своё главное слово:

– Я беру брошенную девочку, и я беру брошенного мальчика. И мы будем пробовать родить своего.

Пронзительно голубые глаза были у него, когда он пришёл выписывать свою жену с двумя детьми.

Узнает ли когда-нибудь Евгения Ермоленко, что девочка, которую она прижимает любовно к груди, – не её? Как она будет относиться к мальчику, который явно – и она знает об этом – не её?!

Катерина, засыпая, старалась думать о них, о супругах Ермоленко, которые не спят ночами из-за детского бездумного плача. Дети, мальчик и девочка, доверчиво вверили свои жизни двум настрадавшимся, наполненным любовью людям.

…Девочке, у которой есть больная мама и младший брат, Катерина вырезала опухоль и сидела возле неё часами.

– Спи, Ника, не думай ни о чём. Всё позади. Опухоль – хорошая. Жить будешь долго, детей родишь.

Она врала Нике. Опухоль – злокачественная. Катерина постаралась тщательно удалить всё вокруг, чтобы не проявили себя метастазы, если они уже есть. И ещё неизвестно, сумеет или не сумеет девочка родить.

Как около своей дочери, сидела возле неё Катерина. Поила морсом, кормила фруктами, рассказывала разные истории, приносила Нике книжки.

И, лёжа в пустоте своей одинокой ночи, призывала на голову Ники спасение – уничтожение в её крови и лимфе носителей рака. Пусть у Ники будут любовь и радость, пусть она родит ребёнка.

В судьбы больных Катерина вклинивалась теперь с не понятной ей самой страстью. Её интересовали малейшие психологические причины того или иного состояния больной. Она пыталась анализировать те события её жизни, что повлияли на настроение и болезнь женщины. И с ужасом понимала: болезнь женщины в очень большой степени связана с ее бытом, с характером мужа, с отношением мужа к ней и к жизни! Как можно преодолеть их?! Как женщина может сохранить своё «я», своё лицо, своё здоровье и не подпасть под полное, безоговорочное влияние мужчины на её жизнь и здоровье?

3

– Завтра мы идём в театр, – сказал Юрий однажды перед сном.

Она не спросила, какой спектакль, она не выразила своей радости. От Юрия она заразилась сдержанностью: ни лишнего слова, ни лишнего движения.

А сама заметалась. Может быть, это начало нормальной жизни? Может быть, Юрий понял, как одиноко, как грустно ей живётся? Может быть, он тоже мучается? Может быть, он почувствовал себя виноватым? Или понял, что радость не менее важна, чем работа?

Они идут в театр! Они не ходили в театр с тех пор, как поженились. Конечно, это начало новых отношений.

Раньше она придумывала праздники ему, теперь он – ей!

Чтобы обратить внимание Юрия на себя, решила сшить новое платье. Нашла замечательную портниху и одно за другим придумала три платья. К её удивлению, первое новое платье Юрию не понравилось. Он сказал, что оно ей не идёт.

Два других Катерина даже не показала Юрию. Взяла их на работу.

Никогда раньше, до Юрия, о тряпках не думала, ходила всегда в одном и том же строгом костюме. До женитьбы – в чёрном, после – в зелёном, который им продали по талонам в магазине новобрачных: по зелени разбросаны белые, мелкие кони.

– Тома, помоги мне! – как только закончилась конференция, попросила Катерина. – Мы сегодня идём в театр!

Они заперлись в пустом кабинете.

Сначала она надела платье красное. Молния во всю длину, и сразу стянута талия, под горлышко ворот, обтягивающие рукава.

– Как влитая! Необыкновенно! – восхищалась Тамара и заставляла Катерину крутиться. – Идёт потрясающе. Тебе в нём восемнадцать, не больше. Только ты слишком худа. – Неожиданно Тамарины глаза наполнились слезами. – Ты совсем извелась, тебя не узнать. Он не вампир у тебя, кровь не сосёт? Очень похоже. Ходишь бочком, как виноватая. Глаза – жалкие. Кожа – жёлтая. Я ненавижу его. Ты не молчи, объясни мне, что к чему, я тебе такой совет дам, вмиг всё будет как надо.

Катерина покачала головой:

– Чем ты поможешь мне? Помочь никто никому ни в чём не может.

От постоянного молчания, от постоянного подавления своих желаний и чувств, от постоянного напряжения Катерина ослабла – давно уже близкие, слёзы вырвались бесконтрольно, она не сумела удержать их. Глотала, сбрасывала с глаз, а они сыпались.

– Здорово он тебя ухайдакал! Что он с тобой делает? Бьёт? Нравоучения читает? Кровь пьёт?

– Молчит, – вырвалось у Катерины. – По воскресеньям мы иногда ходим гулять в лес. В лесу он тоже молчит. Иногда спрашивает о моей работе. Наверное, ему интересно, я уверена, что ему искренне интересно, но, представляешь, я почему-то разучилась говорить, отделываюсь прекрасными словами «всё нормально» или «всё в порядке». Иногда он начинает восхищаться природой. Это у него происходит очень странно. «Оглянись вокруг!» – говорит он. И всё.

– Он спит с тобой? – грубо прервала её Тамара. Ещё ниже опустила Катерина голову.

– Почти нет. Мне кажется, у него кто-то есть.

Он, наверное, кого-то любит. Не знаю, ничего не понимаю. Мне кажется, он человек удивительно цельный, точно из одного куска, человек одной страсти. Если у него кто-то есть, зачем он женился на мне? Если у него никого нет, почему он так мало обращает на меня внимания? Хотя он и говорит, что главное в жизни – работа, но я не верю, нельзя работать день и ночь, правда? Я чувствую, в нём целая буря спрятана, только крепко, всей своей силой он держит себя в руках. Почему? Кто он? Я не знаю. Я так старалась всё для него делать, чтобы ему было хорошо: пирожные пекла, платья вот придумала, а он ничего не замечает. Гостей к нам не зовёт. Правда, перед Борькой пляшет, целые вечера разговаривает с ним, специально вино держит для Борьки. Ничего не могу сказать, к Борьке относится прекрасно, знаешь, как-то совсем особенно, у них какие-то секреты! Но своих друзей не позвал ни разу. Почему? Не считает меня достойной?

– Может, их у него нету? – ворвалась в монолог сердитая Тамара.

Катерина не услышала Тамариного вопроса. Была она странно в себе сосредоточена, словно в себе искала ответы на свои недоумения и не находила, словно причина произошедших с ней изменений притаилась именно в ней.

– Мы живём полгода. А он так же таинствен, как в первый день. Я ничего о нём не знаю. Я совсем не сплю. Лежать рядом с ним, хотеть… и ничего. Знаешь, он категорически против детей.

– От него зависит? – грубо спросила Тамара. Катерина обречённо кивнула.

– Он же фактически не спит со мной!

– Всё ясно. Снимай платье, – резко приказала Тамара.

– Оно не понравилось тебе?

– Ты сегодня в театр не пойдёшь!

– Как не пойду? – от удивления Катерина села на лежачок. – Это невозможно, ты что? Он же будет ждать!

– Пусть ждёт. А ты скажи, что теперь от тебя самой всё будет зависеть. Когда захочешь, дети будут…

– Ты с ума сошла! Зачем же насильно? С человеком нужно обращаться осторожно. – Катерина замёрзла в комбинации, поспешно натянула свою рабочую одежду. – Если он не хочет…

– Насчёт осторожности с человеком помолчи. Не один человек, два! С тобой тоже нужно обращаться осторожно. Ты спасаешь женщин от бесплодия, для наших больных ребёнок-счастье, и мы все понимаем, что значит для женщины ребёнок, и вдруг – на тебе: не смей родить ребёнка! Зачем он тогда женился? Ради одной первой ночи близости?! По твоим глазам вижу, даже она тебя не удовлетворила, так?

Катерина глубоко вздохнула.

Она удивлялась Тамаре. Откуда Тамара всё про неё знает? Откуда в ней такая жестокость, такая уверенность, как надо поступать?

– Ты ему служишь, а мужику служить нельзя. Нужно жить и для другого, и для себя. Истина, открытая великими людьми до нас. Зачем тебе быть несчастной? Ты самая красивая в клинике, самая добрая. И прекрасный врач, стольким людям помогла! За что же тебе выпало страдать? К чёртовой бабушке! Я не разрешу…

Катерина забралась на лежачок с ногами, поджала ноги, они костюмом не закрывались, и Катерина укутала их новым красным платьем. С детской надеждой смотрела на Тамару. Малиновые сочные щёки у Тамары, злые глаза, пухлые, как у ребёнка, губы. В первый раз такие злые глаза.

– Значит, так. Другой я бы сказала сразу: беги от него, потому что не увидишь от него ничего другого, он такой от природы, и с этим сделать ничего нельзя. Но, учитывая то, что ты его любишь, попробуем! С этой минуты ты ему не служишь, праздников не устраиваешь. Пусть он задумается о том, что случилось. В театр ты не идёшь – это барьер между старой и новой жизнью. Он будет волноваться, будет тебе звонить, а тебя дома нет. Оставь записку: ночевать не приду. Мой Коля уехал к матери – мать заболела. Переночуешь у меня. Угожу тебя по-царски, на широкую тахту, сама посплю на диване. Выпьем с тобой, покейфуем.

– А Юрий?

– Что Юрий? Впервые за полгода Юрий задаст себе вопрос, почему это она не пошла со мной в театр? Почему это она не ночует дома? Может быть, я в этом виноват?

– Он не виноват. Он так много работает! Зачем же казнить его именно тогда, когда всё как раз сдвинулось с мёртвой точки? Он же пригласил меня в театр! Значит, решил изменить нашу жизнь. Если я не пойду, он бросит меня. Он разговаривать со мной перестанет.

– Он и так, насколько я поняла, не больно-то с тобой разговаривает.

– А дальше?

– А дальше… ты станешь приходить домой позже его. У него работа, и у тебя работа. Еды нет, чистых рубашек нет. Разве ты домработница? Домработнице хотя бы платят. Домработница хотя бы выходные имеет, отдыхает от своей тяжёлой жизни. А ты не видишь ничего… Я не слепая. Съел он тебя. Поняла? Домой идём вместе.

Тамара говорила громко. Катерина даже голову в плечи втянула – Тамарин голос причинял ей боль. Всю свою жизнь она была хозяйкой положения, могла увидеть себя со стороны, а в эти полгода не умела ничего, она превратилась в беспризорного, никому не нужного пса. Жалкие глаза, жалкие повадки побитой собаки.

Рассеянно обходила она в этот день палаты с больными. Обычно при виде больных она забывала про себя, сегодня Тамарин громкий голос растревожил «муравейник» её жизни, поползли муравьями в разные стороны бессонные ночи, молчание по воскресеньям, новое, не понравившееся Юрию платье, широкие Юрины плечи над столом до позднего вечера, умные разговоры Юрия с Борькой. Полугодовая жизнь, застывшая в ней напряжённой болью, разбавляющая боль тихими робкими слезами, рассыпалась.

По субботам Юрий ходит за картошкой, носит вещи в чистку, закупает крупу, сахар. По воскресеньям они гуляют в лесу, зимой – на лыжах.

Когда поворачивается ключ в замке, Катерина с мокрой рубашкой в руке, с недочищенной картошиной, с книгой замирает в радости: пришёл! Сейчас снимет пальто, обнимет её, сядет напротив.

Катерина задавала больным вопросы, выслушивала ответы, делала назначения, осматривала – всё это получалось механически, изнурительной работы, происходящей в ней, не затрагивало.

Как же жестоко говорила о нём Тамара! Хоть и избалована она своим Николаем, но раньше-то настрадалась достаточно. И ребёнка пока нет. Тамара имеет право судить. Тамара понимает.

И в логике ей не откажешь. Подумаешь, пригласил в театр! Она уверена, театр ничего не изменит. Чтобы что-то изменилось, может быть, в самом деле, не нужно идти в театр?! Пусть встряхнётся её жизнь по-настоящему, пусть перевернётся, встанет с ног на голову. В самом деле, Юрию нужна насильственная остановка и вопрос, обращённый к себе: почему?

Она не понимает, почему у них не складывается жизнь, почему ей так плохо. Кто в этом виноват? Почему он фактически не живёт с ней? Что значит – «жизнь сложилась»? Что значит – «жизнь не сложилась»? Прав Юрий или не прав: только ли работа определяет суть жизни? Права Тамара, в театр идти не нужно.

Но ровно в три часа, не задержавшись ни на минуту, Катерина сунула ноги в сапоги, не застегнув шубу, подхватила сумку с платьями и чуть не бегом помчалась к лифту.

Она так бежала по улице Островитянова к автобусу, словно за ней гнались, словно кто-то имел право остановить её, вернуть обратно, заставить сидеть в пахнущей спиртом и хлороформом операционной.

Не раздевшись, включила воду. Катерина любит сразу после работы забраться в неё и готовить себя к жизни домашней.

Расслабилась в тепле, и то, что говорила Тамара, – стало несерьёзным. Тамара не знает, что значит, когда Юрий зовёт её в театр, какие у него при этом глаза.

До свадьбы они очень часто бывали в театре. Юрий приходит в театр всегда чуть раньше, у дверей никогда не стоит – заложив руки за спину, ходит взад-вперёд, гуляет. Катерина понимает – сидячая работа! Увидев её, идёт к ней навстречу, улыбается, сверяет часы. Он помогает ей раздеться, ведёт её в буфет. Заботливо покупает бутерброд с рыбой или с ветчиной, кофе, смотрит, как она ест, и брови поднимаются углами над светлеющими глазами. Да только за одну эту уютную минуту она готова мучиться ещё полгода.

Надела она красное платье, волосы подобрала высоко, подкрасила ресницы. Времени ещё оставалось много – час до выхода, и она прилегла с книжкой.

То ли от предвкушения вечерней радости, то ли оттого, что ночью почти не спала, уснула. Это был не сон, лёгкое покачивание на волнах, голубой цвет летнего, почти забытого неба, розовое аккуратное солнце. Оно здесь живёт. Человек не бывает здесь. Здесь царствует густо-оранжевый цвет. Это на земле цвет часто не главное, около солнца цвет – первое, главное, единственное знание. Цвет – свет. Он струится, течёт. Кроме цвета-света, ничего нет. Нет звуков, нет запахов, нет движения, нет тепла и холода, нет плоти. Как она здесь очутилась? Что сумеет она понять здесь такое, чего не умела понять дома?

– Юрий! – зовёт она, словно чувствуя, что он здесь.

И он вправду здесь. Юрий светится зелёным светом, точно таким, какой исходит из его глаз. Так же, как на земле, Юрий не даётся ей в руки: он – рядом, и его нет. И, хотя она спит, она понимает наконец то, чего не могла понять: Юрий – не человек. Только обличье человека, а так – духовность, лишённая быта и слабостей. Юрий знает то, чего не знает она: человеку нужно отречься от своего тела, от своих желаний, от жалости к себе. Ни холодно ни тепло, ни хорошо ни плохо, ни грустно ни весело… вечная жизнь – это просто цвет-свет.

Так же внезапно, как уснула, проснулась. В комнате темно. Белый фонарь – единственный свидетель её странного сна.

Сколько сейчас времени?

Шесть часов.

Она проспала театр!

Сорвалась с места, за секунду оделась.

Только в такси отдышалась.

– Скорее, скорее! – умоляла она водителя. Улыбающийся шофёр повернулся к ней:

– Часы пик. Разве можно скорее? Живи пока. Рано тебе думать о весёлом исходе!

Она проспала театр! Как же это получилось? В шесть они уже должны встретиться, чтобы вместе поужинать. А сейчас десять минут седьмого. Юрии останется голодный.

Шофёр нарочно притормаживает перед светофорами и перед каждым углом!

– Скорее, умоляю вас, – просит она.

– Все спешат. Чего спешат? Что нас ждёт? Нас ждёт авария, если будем спешить. Попадём в аварию, разве вы доедете дотуда, куда спешите? Ни за что. Вот если подумать, зачем люди спешат? Спешить никак нельзя. Доедем потихоньку.

Доехали. Как ни странно, была она около театра за пятнадцать минут до начала.

Юрий неторопливо подошёл к такси.

– У тебя хватит денег? – спросил.

Она кивнула, вышла к нему.

– Что случилось?

Под его строгим взглядом она сжалась было по привычке, но тут же сказала себе: вовсе не строгий, он – вечный, она же поняла! – и как можно холоднее, по крайней мере, без ноток извинительных и жалких, сказала:

– Чудеса, уснула! Намертво уснула!

Ощущать его рядом, высокого, красивого, на которого все оглядываются, было необыкновенно хорошо. Но помимо воли, вопреки ощущению радости идти рядом с Юрием, шевельнулась мысль: он же не человек, в вечности нет людей, есть только цвет. Его цвет – зелёный, её – карий.

Они смотрели «Двое на качелях». Она следила за действием механически, слышала голоса актёров, именно голоса, интонацию, тембр, смысла почти не понимала – в ней, помимо воли, рождалось отстранение от внешней жизни. Так же много легче жить! Так жить прекрасно: не рвётся от боли сердце и нет обиды на Юрия. И плевать на его обиду.

Юрий недоступный.

Если он не человек, она-то, как раз наоборот, – совсем земная, она помогает женщинам вылечить тело, родить человека, далёкого от вечности, земного. В вечности нет боли, А родить – больно. Жить – больно. Значит, Юрий не живёт? Он механически делает изо дня в день одно и то же. Изо дня в день. Одно и то же. Ему бывает больно? Холодно? Одиноко?

От автобуса до подъезда идти в темноте. Катерина, когда возвращается поздно, трусит. Втянет голову в плечи, от страха ноги заплетаются. Всё ей кажется, сейчас со спины или сбоку на неё набросится злое, в жестокости живущее существо.

С Юрием она не боится ничего. Ни темноты, ни злых людей. И в темноту вступила легко.

Темноты сегодня как таковой не было. От снега шел свет. В первую минуту ничего не заметила, Она только услышала тяжёлое дыхание. Юрий рванулся куда-то вбок, бросив её руку. Только тогда она увидела тёмный клубок. Крикнуть не смогла, побежать следом за Юрием не смогла.

Юрий отшвырнул одного, рывком за воротник поднял другого. Он, видимо, смотрел вниз, на лежащего, потому что не услышал, как первый, которого он отшвырнул, кинулся на него. Катерина даже крикнуть не успела, но в следующее мгновение всё переменилось: не Юрий очутился под дюжим парнем, а парень упал как подкошенный.

Медленно Катерина двинулась к Юрию.

В белом свечении снега Катерина увидела навзничь лежащую женщину, в одном платье, без шапки, с рассыпанными по снегу, как по подушке, волосами. Около валялись шуба, шарф и шапка.

– Катя, послушай, она жива?

Юрий коленом придавил к земле того, который на него бросился, рукой пригнул к снегу первого.

– Очень слабый пульс, – рвущимся голосом сказала Катерина.

– Придётся, Катя, сначала вызвать милицию, потом помочь женщине. Ты только укрой её шубой. И иди, Катя, скорее звони. За меня не бойся. Они оба не двинутся, пока ты не вернёшься.

Катерина почти уже разогнулась, как неожиданно, лицом к лицу оказалась с парнем, которого Юрий держал. Полудетское подростковое лицо, пухлые губы. Ни жестокости, ни зверства, ни ненормальности в лице нет. Одно любопытство. И дерзость.

– Это что же получается? – уходя, услышала она строгий голос Юрия. – На мать, на сестру подняли руку. За что? Кого оскорбили? Она может быть тебе матерью. Ну, говори, что тобой руководило? Чего тебе не хватает в жизни? Мать, сестра… – Голос Юрия был уже не слышен, Катерина бежала к дому. Вздрагивая спиной, как лошадь, которую кусает овод, она стремилась освободиться от залепившего спину страха.

Вызвала милицию, вызвала «скорую», взяла из аптечки нашатырь, бросилась обратно – к женщине и Юрию.

На бегу неожиданно подумала: «А что, если с моей, с нашей помощью родились эти ублюдки?» Парням лет по шестнадцать, она работает не более десяти лет, но сама мысль обожгла. Голая, беспощадная: «Вот они, дети, которых мы ждём. Что, если это я, врач, помогаю родиться подобным?»

…На другой день Юрий не пошёл на работу. Ходил по дому довольно странно, медленно, едва переставляя ноги». Нагнуться не мог, но нагибался медленно, одним боком надевал носки.

– Что у тебя болит?

– Радикулит. По-видимому, нужно подлечиться. Ты иди, не волнуйся, я сам справлюсь. Отлежусь.

– И вчера, когда ты скручивал хулиганов и, скрючившись, полчаса удерживал их на холоде, у тебя уже был радикулит?

– И вчера.

Только теперь Катерина заметила, что у него расширены зрачки.

– Тебе очень больно? – спросила она. Сама ответила: – Очень больно.

– Откуда ты взяла? Ничуть.

– Ты железный человек, – сказала Катерина. – Давно у тебя радикулит?

– Недели две.

Она уселась на тахту.

– Ты странный человек. Почему не скажешь попросту: мне больно! Давай я тебе вотру мазь!

– Что ты?! – испугался он. – Я поеду в свою поликлинику. Там сделают всё, что необходимо. Мне назначена новокаиновая блокада. Потом сестра вотрёт мазь.

– Я врач. Зачем тебе полтора часа ехать в поликлинику, когда я рядом? И блокаду проведу, и мазь вотру. Это же глупо – не пользоваться домашним врачом.

– Немножко не по назначению! – улыбнулся Юрий. – Ты, по-моему, женский врач. Иди, опоздаешь, иди! – прибавил строго, тоном, не допускающим возражений.

Железный человек. Ему не больно? Или он умеет так терпеть эту боль, что, кроме расширенных зрачков, ничто не говорит об этой боли?! Кто смог бы удерживать двух сильных парней, когда у самого болью сводит поясницу? Хорошо ещё, милиция приехала почти мгновенно и Юрия продержали в отделении совсем недолго. Хорошо ещё, женщину очень быстро сумели привести в чувство и сдать на руки родным. А если бы пришлось всю ночь просидеть в милиции?

Что-то было непонятное, удивительное в личности Юрия. Нет, не то, что он бросился спасать женщину от шпаны, и не то, что сумел в течение получаса в железных тисках удерживать парней, а то, что ни малейшим движением, ни звуком, ни словом не показал ей свою боль, ничем ни разу не побеспокоил её.

Он скрывает боль. Может быть, и любовь он скрывает, а она есть, такая же сильная, как боль?!

Лёгкая, счастливая, ехала она в тот день на работу – даже интересно разгадать тайну близкого человека!

Она вспомнила свой сон. Там нет боли, нет слабости, нет горя, нет холода… только цвет-свет. Если Юрию больно, значит, он – земной человек, как и она. Что же за сила скрыта в нём?

На работе она с любопытством вглядывалась в больных: есть ли среди женщин такой экспонат, как Юрий?