Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Всеволод – уже не молоденький, солидный. У него – брюшко, несмотря на то, что ест он довольно умеренно и не злоупотребляет разносолами из Распределителя, доставшимися ему за его удивительные таланты. Но ведёт он себя точно так же, как и в начале их брака. Стоит ей задержаться, длинная лекция, упрёки, скандал. И снова она – в ванной. И снова-забыла домашнее платье, а выйти, чтобы взять его, не может.

– Мама, давай скорее, мы есть хотим! – доносится до неё Артёмкин голосок.

Катерина идёт на этот голосок, так и не приняв душа, зажигает газ, ставит сковороду, вынимает курицу из полиэтилена, моет её.

Всеволод не знает главного слова – «сострадание»! Как объяснить ему, что её нет без этого слова? Если взять и убить в ней сострадание, она будет не она.

За ужином тот же разговор. Теперь при детях.

– У тебя семья, муж, дети. Ты обязана сразу после работы, в положенные часы, идти домой, – строго и сухо говорит Всеволод.

– А если у больной кровотечение? – тихо спрашивает Катерина; – А если…

– Дай поесть спокойно без этих подробностей! – брезгливо обрывает её. И тут же меняет тон: – Твое дело – оставить назначение сестре. Именно для этого и существуют сёстры! Я специально узнавал, они выполняют назначение врачей, а врачи, как правило, работают до трёх-четырёх часов. Или я путаю что-то? – ехидно спрашивает Всеволод.

– Думаю, что путаешь. В клинике врачи есть круглые сутки. Но даже если я в этот день не дежурю, а моей тяжёлой больной стало плохо, я обязана провести операционное вмешательство. Сестра не может сделать операцию! Это моё дело, я – врач.

– В субботу тоже кровотечение? Каждую субботу – кровотечение? Назови мне врача, который без в надобности, без дежурства, запланированного графиком, по субботам является в клинику?

Катерина молчит. Воодушевлённый её молчанием, Всеволод возбуждённо продолжает:

– Ты сейчас не понимаешь, ты всю свою жизнь проработаешь, а не проживёшь. Подумай сама, не вернётся к тебе обратно ни час, ни день отпущенного тебе Богом времени на земле. Тебе кажется, если солнце на небе, оно так и будет светить, а оно сменяется дождём. И если ты упустила время солнца, то мгновение к тебе уже никогда не вернётся.

– Мне важнее помочь моим женщинам. Что мне делать с солнцем? Смотреть на него трудно, нежиться под ним целый день не хочется.

Первое время Катерина пыталась объяснять Всеволоду, что чувствует, о чём думает, волновалась, горячилась, нервничала, начинала рассказывать о характерах и судьбах своих женщин. Но очень скоро поняла: Всеволод не слушает её. И говорить начинает со своей прошлой точки, а не с конца её фразы.

– Получать удовольствие – единственный смысл существования, – возвышенным голосом, точно он со сцены выступает, говорит Всеволод. – У тебя есть я (так говорилось в начале их брака), у тебя есть я и сыновья (когда родились дети), которым ты должна обеспечить праздник в жизни, все свои силы ты должна отдавать мне и им, а не чужим людям. Твои дети могут получить удовольствие, благополучие, надёжный тыл только от тебя и от меня. Никому другому, кроме нас с тобой, они не нужны. Разве не так?

Катерина не отвечала. Что могла она ответить? Что дети сыты, обуты, одеты? Что не только в удовольствиях должна проходить жизнь, что радость и смысл её заключаются и в труде? Что воспитать детей барчуками, праздными тунеядцами легко, и очень трудно научить их работать, отвечать за других людей?

Это не осознаётся ею, это ею ощущается, что-то не так с сыновьями. Ей что-то не нравится в них, она не понимает сама – что. Ей что-то не нравится и в жизни Всеволода. Смутно, подсознательно она чувствует, что-то не так, но тоже не может понять, а значит, сформулировать, а значит, высказать Всеволоду. Вот же он работает на радио, к тому же его теперь сделали главным редактором политического журнала. Что-то ведь он делает там?! Но… почему у него так много свободного времени? Может быть, он так блестяще работает, что время остаётся? Или он – прекрасный организатор и сумел на плечи заместителей переложить большую часть работы? Он должен очень много читать, чтобы быть в курсе происходящего! Когда он делает это? Ведь именно от чтения и прослушивания новостей зависит его работа на радио и в журнале. Да, он смотрит последние известия, да, он перед сном час читает, но ведь этого явно мало!

– Ты можешь на работе изводить себя как хочешь, – вещает Всеволод. – Но, так как у тебя есть муж и дети, будь добра после шести вечера, в субботы, воскресенья и в праздники быть дома. Это моё требование к тебе.

У других тоже есть дети и мужья, другие тоже хотят отдыхать по субботам-воскресеньям и по праздникам, кто же будет дежурить в клинике? В каждой работе есть своя специфика, мы же не виноваты, что у нас работа круглосуточная, не можем же мы оставить больных без врачей?! – упорно продолжала сопротивляться Катерина.

Но субботы с воскресеньями она Всеволоду уступила – никогда больше не брала дежурств в эти дни и приходить на работу в субботу и в воскресенье перестала. Вчетвером шли в бассейн, плавали. На машине ездили в Загорск или к друзьям на дачу – летом купаться в Москве-реке, зимой кататься на лыжах, маршруты и занятия менялись от времени года.

В будни же Катерина ничего не могла изменить. Быть дома в шесть часов вечера не получалось, как она ни старалась. Не всегда успевала в обеденный перерыв достать продукты. Задерживалась с операцией, попадала в магазин, когда там был перерыв, приходилось по дороге домой заходить за продуктами, но что можно купить перед самым закрытием? Вот и жарила на ужин хлеб с сыром, варила кашу. Каждый день хлеб и кашу.

– Мужчину нужно питать! – сердился Всеволод. – Я хочу картошки.

– За картошкой очередь. И потом, когда я иду вечером, магазины на моём пути домой закрыты. И потом, мне тяжело таскать картошку!

– Я хочу котлет! – говорил Всеволод.

– Мяса вечерами не бывает, – оправдывалась она. – А мой обеденный перерыв совпадает с перерывами в магазинах.

Он терпел долго, но ему сильно надоел жареный хлеб, и он стал приносить продукты сам. Оказывается, у них на работе имеется буфет. Сосиски, колбаса там есть всегда.

А когда ему надоели сосиски и колбаса, он стал приходить домой сытый. Теперь она ждала его вечерами.

Она не задумывалась, где он бывает, с кем и как ужинает. Он, ласковый, умный, яркий, рядом. Играет с мальчишками в шахматы, расспрашивает их о школьных делах. И ничего больше она знать не хочет.

Жизнь катилась в смехе, в праздниках. Катерина не обращала внимания на мелочи, она была счастлива. Даже то, что все субботние и воскресные утра приходилось стирать, гладить, убирать, готовить, не разрушало её счастья. Так все живут. Что делать, у них большая семья.

Катерина не думала о спорах и обидах. До мгновения, когда Всеволод стал собирать свои вещи и сообщил ей, что расходится с ней, так как он лишён элементарного ухода, а «мужчину надо питать».

Вот когда она оглянулась назад, и перёд ней замелькала вереница унижений и обид.

7

Он получил премию за очень серьёзную брошюру, над которой долго работал. Позвонил ей на работу.

– Нужно отметить. Такое бывает раз в жизни, Высшая премия! Может быть, ты сделаешь для меня сегодня исключение – возьмёшь день за свой счёт?! Придут люди. Я принесу Коньяк и шампанское.

Это было в первый раз – она взяла день за свой счёт. В двенадцать часов, через двадцать минут после того, как Всеволод позвонил ей, бросив больных, вышла из клиники и помчалась по магазинам.

Ветчина, баранья нога, картошка, фрукты, торт… едва дотащила до дома сумки.

Мясо сунула в духовку, намыла картошку, чтобы испечь её, когда Всеволод с приятелями придёт, приготовила салат, нарезала ветчины. Надела любимое Всеволодово платье и села ждать его.

Она очень хотела есть. Но она очень любила общие застолья. Она потерпит. Всеволод скоро придёт. И дети вот-вот вернутся из школы.

Прошёл час. Всеволод не шёл. Она даже позвонила ему на работу. Любезная секретарша сказала, что он уехал два с половиной часа назад и что сегодня, в связи с некоторыми торжественными обстоятельствами, его на работе не будет.

Звонить больше, было некуда, оставалось терпеливо ждать.

Может быть, он покупает что-нибудь вкусненькое?

С каждой минутой ожидания нетерпение возрастало – наверное, от голода.

А вдруг что-то случилось?

Катерина сидела у окна в кухне, смотрела, как плывёт лёгкими, крупными хлопьями снег. В сущности, она совсем не знает Всеволода. Утром уходит раньше его, вместе с ребятами, когда Всеволод ещё спит. Без неё он просыпается, без неё завтракает – кашей и бутербродами, которые она готовит ему. Без неё садится работать и высиживает свои ежедневные три часа за столом, потом едет на работу. Он пишет о США и Индии, о скандинавских странах. Что делает он на радио и в своём журнале, она не знает, как не знает он, что делает на работе она.

А встречаются они вечерами. Два-три общих семейных часа, и всё. Праздники и воскресенья – круговерть светской жизни. Дома отдыха, гости, лёгкая болтовня, смех и радость общения – разве можно в суете и развлечениях узнать человека?

– Мама, почему ты дома? Ты не заболела? У тебя ничего не случилось? – Петя не может скрыть, он очень доволен, что она дома, подбегает, целует.

Петя похож на неё, лицо к лицу. Золотистые волосы, светло-карие глаза, вздёрнутый нос. Только щёки и подбородок отцовские.

– Артём не слушается! с разбега стал жаловаться. – Говорю, надень варежки. Он говорит: жарко. Говорю: закрой рот. Он говорит: дышать нечем. Если у человека испорчен носовой аппарат, то вполне естественно, что дышать носом он не может. А носовой аппарат испорчен потому, что руки всегда голые, шея всегда голая, грудь нараспашку.

Артем – копия отца. От неё – ни одной черты. Всеволодовские глаза, Всеволодовские твёрдые узкие губы, Всеволодовский нос с горбинкой.

– Мама, я слушаюсь в пределах разумного. Папа говорит: «Мужчина должен гнуть свою линию». Вот я и гну. Не нужен же тебе сын – баба?! Что, если мне жарко?

– Какие у тебя отметки сегодня? – спросила Катерина.

Артём пожал плечами.

– Ну?

– Многообразные! – сказал нехотя.

– Значит, полный комплект – от пяти до двух?

– До одного! – упавшим голосом поправил Артём.

– И единица есть?

Единица у него за подсказку, пусть не пижонит, она не считается, никуда она не пойдёт. А двойка – за пение. Он, видишь ли, у нас самостоятельный, одни песни он поёт, другие не поёт. Ну не хочешь петь, не пой, зачем же об этом сообщать учителю? «Эта песня, – заявил он, – не отвечает моим этическим и эстетическим запросам». А там таких терминов и не слыхали. Наслушался папочкиных передач и докладов, набрался умных слов.

– А пять за что?

– За диктант. Учительница говорит: у него врождённая грамотность. У тебя, мам, одни пятёрки были, да?

– Где же это ты слушаешь папины доклады и передачи? – удивилась Катерина.

Как – где? Папа репетирует перед нами! А потом включает магнитофон и даёт послушать выступления по радио.

Петя между тем снял форму, аккуратно повесил её, надел домашние штаны и рубашку. С самого первого сознательного своего часа он был крайне аккуратен, по несколько раз укладывал свои игрушки, вещи, книжки. Он знал, где лежат линейка, ластик, трусы, рубашки. Артём вещи разбрасывал. Ему было совершенно всё равно, мыться или не мыться, сколько времени носить одни и те же трусы. Он никогда не мог найти своих тетрадок и карандашей. Носился по дому в поисках их.

– Тройка, конечно, по математике? Четвёрка – по литературе?

– Откуда ты, мама, всё знаешь? Зато у Петра скучная пятёрка.

Хотя мальчики в школе ели, увидев баранью ногу, запросили обедать. Катерина не стала говорить им, что ждёт Всеволода, иначе они не уселись бы за уроки, а тоже принялись бы ждать.

– Какие проблемы тебя мучают? – спросил у неё неожиданно Петя.

Она пожала плечами.

– Никаких. – Взяла книжку, села читать. – Отдыхаю.

Всеволод не пришел ни в шесть, ни в привычные восемь.

Что-то случилось!

Чтобы не тревожить мальчиков, она пошла звонить из автомата. К матери он не заходил, в Доме учёных его сегодня не было. Больше звонить некуда.

А снег всё падал, крупный, нехолодный, щекотал торящее лицо.

Катерина ходила мимо телефона-автомата, десять шагов в одну сторону, десять – в другую. Ей была видна арка, в которую он обычно въезжает, и их подъезд.

Почему-то в течение всей её жизни с Всеволодом она даже не вспоминала о вопросах, которые мучили её в девичестве.

Может быть, потому, что, отдав свою квартиру Борьке, больше не жила на могилах и не думала о жизни ушедших людей. А может, потому, что Всеволод задал такой ритм жизни, что она не успевала ни о чём задуматься, бежала куда-то и никак не справлялась со всеми наваленными на неё делами и заботами.

В тот час ожидания Всеволода, запахнувшись в пальто, пытаясь победить страх и озноб, Катерина впервые за много лет спросила себя: как победить ощущение неуверенности и бессмысленности жизни, как жить дальше?

С трудом открыла тяжёлую дверь будки, набрала номер своей прежней квартиры.

Борька только пришёл с работы. Услышав его голос, немного успокоилась, вполне сносно рассказала об утреннем звонке Всеволода, о покупках, о бараньей ноге, о долгом ожидании.

– Да ничего с ним не случилось! – убеждённо и холодно воскликнул Борька. – Голову на отсечение. Какая авария?! Он застрахован от аварии. Такие люди всегда застрахованы. Он всё в жизни делает осторожно: выходит на мороз, двигается, ест, водит машину. Ты не замечала? Пьёт он с кем-нибудь в дорогом ресторане и забыл о своём звонке и о тебе! Так что не мучайся. Занимайся своими делами, расслабься, отдохни!

– За что ты так не любишь его? – с горечью спросила Катерина.

– Ты что, с улицы звонишь? – торопливо спросил Борька. – Почему? Не надо слишком беречь мальчишек, пусть разделяют с тобой твои трудности. Если уж так волнуешься, перезвони мне через пять минут, я дозвонюсь в «Несчастные случаи».

«Только чтоб ничего не случилось! – Она ходила взад и вперёд перед автоматом и неизвестно у кого просила: – Пусть Всеволод будет жив, пусть с ним ничего не случится!»

У Борьки никак не складывается жизнь. Он один, а давно пора бы было жениться.

«Такой, как ты, второй нет, а другой мне не надо!» – отшучивается он.

На самом деле объяснение более прозаичное. Борька много работает. Он окончил аспирантуру и очень быстро стал заместителем заведующего лабораторией. Лаборатория – экспериментальная, эксперимент не остановишь, вот Борька и сидит иногда даже ночами. Он выращивает кристаллы. Смотреть, как они растут, конечно, интересно, но она знает: Борьке, любящему детей, нужны дети. Она не видела заведующего лабораторией, но, видимо, тот не перетруждает себя и всю свою работу свалил на Борьку. Вот Борьке и некогда ухаживать за девушками, приходится сидеть в лаборатории по вечерам и в праздники.

Всеволод не любит, когда она звонит перед сном Борьке. Если повода не придумаешь, обязательно начнёт пытать её:

– Признавайся, ты любишь Бориса больше меня? Мне на работу никогда не позвонишь, а своему Боречке… не успеваешь порога переступить, летишь к телефону. Не забывай, у тебя семья. А может быть, у Бориса сидит дома какой-нибудь очаровательный старший товарищ? Эти холостые компании…»

Откуда он узнал, что она звонит Борьке на работу, совершенно непонятно.

Только Катерина направилась к телефону-автомату, как перед самым её носом в будку забралась толстая тётка. Она долго доставала записную книжку изхумки, долго листала её, потом долго искала монетку.

Отойти от этой будки Катерина не может – не увидит подъезда и арки.

Номер у тётки не набирается. То ли она – из провинции и не умеет пользоваться телефоном, то ли залезла в будку греться, а звонить ей некуда, то ли в самом деле нужный номер не набирается… так или иначе минуты летят, одна за другой, – тётка плотно оккупировала телефон-автомат.

Не нужно спешить. Борька ещё не дозвонился, в «Несчастных случаях» обязательно занято, – уговаривает она себя. – Нужно подождать.

Но ждать она больше не может. Ей кажется: снег заваливает Всеволода, искалеченного, истекающего кровью. Свою жизнь видит, как через увеличительное стекло: Всеволод учит её плавать играть в пинг-понг, ведёт её по широкой, залитой солнцем веранде санатория, Всеволод играет с Петей в шахматы, и лицо у него – светлое, он то и дело поворачивается к ней, ищет её ответного взгляда.

Всеволод прав: семья важнее работы. На работе – чужие женщины, которых, вылечит, их или не вылечит, она больше не увидит, а здесь – отец твоих детей, твои дети. Твой дом.

– Очень прошу, разрешите мне, я только одно слово…

Толстуха повернулась к ней. Горько, отчаянно, безутешно она плачет, по толстым щекам текут слёзы. Вместо глаз – едва видные щёлки, рот, как у рыбы, разинут.

– Что случилось у вас? – спросила Катерина.

Толстуха покорно вышла из будки. Обхватила тяжёлыми руками Катерину за шею, повисла и заплакала ещё горше.

– Успокойтесь, – Катерина пыталась освободиться от душных объятий, но женщина не отпускала.

Будка манила к себе свободной трубкой.

– У меня муж пропал… несчастный случай, наверное… нужно позвонить.

Толстуха не слышала – заливала Катерину слезами.

– Что у вас случилось? – все-таки высвободилась Катерина и спросила снова.

– У сына неизлечимая болезнь. Он у меня единственный. – Узкими щёлками толстуха пытается разглядеть Катерину. – Единственное утешение для сына – ребёнок. А жена, когда узнала, что он умирает, увезла ребёнка к родителям под Тверь. «Заразите! – кричала она. – Убьёте! Знаю вас!» Сын умирает. Единственное утешение для него… – Она поперхнулась словами.

Теперь Катерина обняла, укрыла руками толстую, открытую шею.

– Может быть, ошибка? Почему вы так решили? Врачи часто ошибаются. Тоже люди.

– Я звонила сейчас врачу.

Женщина не вырывалась из Катерининых объятий, наоборот, как бы втискивалась в них. Катерина гладила замёрзшую толстую шею, пыталась из-под пальто вытащить воротник кофты и шею закрыть.

– Мне жить не для чего! Мужа на фронте… одна растила… послушный, учился хорошо… институт кончил… я постаралась… не пил, не курил. За всю жизнь ни одного грубого слова…

– Что сказал врач? – перебила Катерина.

– Я пойду! – Женщина сняла с себя Катеринины руки.

– Куда?

– К нему. Я все ночи ночую там. Договорилась с нянечкой, вместо неё мою полы. Она спит, а я мою. А потом проберусь к нему в палату, слушаю, как он спит. Он плохо спит, ворочается.

– Он знает, что вы там ночуете?

Женщина кивнула.

– Ждёт меня. Я ему приношу молоко. Пенку любит. Вареники ему делаю. Он любит вареники. Посыплет песочком и ест.

Может, ещё ошибка? Давайте я поговорю с врачом.

Женщина махнула рукой.

– Что врач? Разве он виноват? Это всё из-за работы. Что врач может? Зачем я его выучила? Не нужно институтов. Работал бы, как отец, шофёром, пошёл бы в слесаря. Никаких аварий. Чем плохо? Никаких взрывов…

Не попрощавшись, не обернувшись, не закончив фразы, пошла к метро.

– Боря, это я…

– Слава богу, я уж думал, тебя убили, обидели… Как я тебе и говорил, в аварию он не попал. Несколько раз проверяли очень внимательно. Почти все свои записи мне прочитали, всех несчастных. В ресторане он!

Говорить даже с Борькой сил не было. Что-то женщина перевернула в ней – снег сыпался совсем не так, как раньше, казался Катерине всесильным, был посланцем предков, рассыпавшихся прахом под новыми домами, а все они, она, Борька, толстуха, толстухин сын, её сыновья, были не главными, зависели от снега, от мутного, уходящего в бесконечность неба над головой, от тяжёлой сырости, поднимающейся от земли. Шуршали машины, говорили прохожие… всё вторично. Первичен снег, небо, сырой воздух.

Дома мальчишки смотрели хоккей.

– Мама, я выигрываю! – крикнул ей Артём. – Петька, как всегда, осторожничает, на риск не идёт! Они болели за разные команды и ссорились по каждому поводу: несправедливо присуждён штрафной, не хотят рисковать, движения вялые…

Катерина терпеть не могла хоккея и футбола. Она постояла на пороге своей комнаты. Почему-то телевизор сразу и безоговорочно водрузили именно в её комнате. Ни прилечь, ни книгу почитать, ни помолчать она не могла, если шли футбол с хоккеем или новости. В кабинете Всеволода, в комнате у мальчишек не приткнёшься, а она не любит чужих комнат, не умеет в них отдыхать. И пошла на кухню, где, по-видимому, Всеволод считал, и должно быть её место.

Достала из духовки мясо, завернула в фольгу, Уложила в холодильник. Сейчас около девяти, Всеволод придёт сытый. За долгие годы общей жизни она твёрдо знала: еду он не пропустит, ровно в семь поест. Режим определяет всю его жизнь.

Салат сморщился капустными стружками, капуста потемнела, и морковь показалась сухой. Никто теперь её салата есть не станет. Мальчишки салата терпеть не могут. Всеволод любит, но сегодня он придёт домой сытый.

Если придёт.

Она стала звонить по второму кругу, уже из дома – его матери, в Дом учёных. Он так нигде и не появился.

Может, Борька врёт, не хочет огорчать её? А несчастье случилось! Как Борька выразился: «Почти все записи прочитали». «Почти все».

09.09. Занято, занято. Ещё раз – 09.

Телефон «Несчастных случаев» она когда-то знала, но в новую записную книжку почему-то не переписала. Надо идти в свою комнату, взять старую. Там хоккей.

Дозваниваться пришлось долго, к той секунде, когда она наконец узнала номер, мальчишки с воплем «мама!» прибежали в кухню.

– Я выиграл! – торжествовал Артём.

Катерина положила трубку на рычаг. Не при мальчишках же спрашивать об аварии с Всеволодом.

Артём подошёл к ней, словно ждал вознаграждения за выигрыш. Катерина поразилась, как похоже выражение его лица на Всеволодовское, когда тот выигрывает: глаза блестят хищным блеском, в них вспыхивают и гаснут чёрные искры, губы собираются в твёрдый узкий серпик.

– Никак не пойму, почему вы так любите выигрывать. Разве тебе не радостно, что выиграет твой брат? Почему ты хочешь быть всегда первым?

Оживление слетело с лица Артёма, он заморгал, растерянно открыл рот.

– Ты же любишь брата!

– Это новый подход к проблеме, – повторил Артём Всеволодовское любимое выражение, видимо, не очень понимая его смысл. – Мне эта мысль как-то не приходила в голову.

– Хорошо, что пришла. Кто из вас троих должен быть первым?

– Папа! – не задумываясь, сказал Артём.

– Папа болеет за ту команду, за которую болеет Петя. Значит, сегодня он не выиграл, а проиграл, и у него было бы сейчас плохое настроение, он огорчился бы, не так ли?

– У тебя, ма, железная логика! – Петя показал ей на хлеб. – Намажь мне, пожалуйста, кусочек!

Так повелось, она всем мазала хлеб маслом, всем подавала к носу еду и чай, на всех стирала, на всех гладила.

Это от Всеволода. Он сидит рядом с ящиком, а сам ни за чем руку не протянет – вилку взять, обязательно попросит:

– Дай, пожалуйста! – А когда дашь, поблагодарит обязательно: – Спасибо! – Или: – Большое спасибо!

В вежливости ему не откажешь. «Добрый день», «спасибо», «пожалуйста», «разреши, пожалуйста»… – к месту и не к месту бессчётно говорит он.

Но движения лишнего не сделает. Чай подай. Вилку подай. Грязную тарелку убери. А вымыть тарелку даже не придёт в голову.

Катерине всегда хотелось людям услужить. Это в крови. Заботы о Борьке, желание помочь больным…

Борька на её свадьбе напился, лез целоваться и жарко шептал в ухо: «Ты безграничная. Ты кроткая. Ты вся – для всех! все раздашь, ты ничего для людей не пожалеешь!»

Мальчики, следом за отцом, хорошо выучили «пожалуйста», «спасибо», но эти слова всегда были рядом с «дай», «сделай», «принеси».

В первый раз в тот вечер Катерина с ужасом посмотрела на мальчиков со стороны: как жить они будут, если ничего сами делать не любят и не хотят. Хлеба куска не возьмут, если не подашь.

– Намажь, пожалуйста, себе сам! – тихо сказала она.

Послушно Петя взял ножик, придвинул к себе маслёнку, замёрзшее масло не отколупнулось, отрезать себе ломоть от батона он тоже не сумел, получился уродец, мятый, толстый с одного конца и прозрачный с другого.

– Я не умею, – сказал Петя.

Она пожала плечами, продолжала мыть гусятницу из-под баранины.

– Поучись, – сказала тихо.

Она не стала резать им хлеб, колбасу и сыр, разливать чай, пошла в ванную стирать рубашки. Рубашки скапливались как-то очень быстро, – кажется, пять дней назад стирала, и вот снова.

Всеволод мог разбиться не обязательно в Москве. Он любит «Иверию», поехал в Одинцово.

А зачем он поехал в Одинцово? А с кем он поехал в Одинцово?

Волосы мешали, лезли в глаза, от них стало жарко, Катерина мокрой рукой собрала их, смотала, завязала в узел.

Обычно он встречал её вопросом:

– Кто к тебе сегодня приставал?

Сначала, в первые годы, она очень удивлялась этому вопросу, обижалась, пыталась объяснить, что никто к ней не приставал, она не понимает, о чём он.

– Этого быть не может! Ты так хороша! Я бы обязательно пристал! Ты всё время улыбаешься, а мужику только улыбнись!

– Что же, мне не улыбаться?

– Конечно, нет! Никому, кроме меня, не смеешь улыбаться! – Всеволод буквально злиться начинал. – Ты нарочно улыбаешься. Тебе нравится, когда к тебе пристают. Если женщина не захочет, к ней никто не пристанет.

– Кто тебе сказал, что ко мне пристают?

Её очень оскорбляли подобные разговоры, она плакала, клялась, что никто к ней не пристаёт. А сейчас ей стало неприятно. Дело не в ней, дело во Всеволоде. Как может интеллигентный человек употреблять подобные слова? Как смеет оскорблять свою жену?

Мгновенно Всеволод забывал о своих подозрениях, гладил её, целовал, ласкал, а она долго не могла успокоиться, забыть его чужое, холодное выражение лица, его неприятный голос, его отвратительное словечко «приставал», вздрагивала от его рук, не радуясь им, не подключаясь на его волну. И на другой день шла на работу, всё ещё не отделавшись от скользкого ощущения обиды.

Сейчас впервые шевельнулось подозрение: может быть, Всеволод сам к кому-нибудь, кто улыбнётся ему, «пристаёт»?

Чувство ревности Катерине чуждо. Она верит каждому слову Всеволода. Ни разу не пришло в голову проверить: на работе ли он в своё рабочее время? все вечера, все субботы и воскресенья он с ней и с мальчиками, до двенадцати всегда дома, с двенадцати до пяти тридцати – на работе.

Где же он сейчас?

Она бросила рубашки в мыльную пену, пошла из ванной!

– Шах! – строго сказал Петя.

– Я перехожу, подожди! – взмолился Артём.

– По правилам игры вообще-то не полагается.

– А ты помнишь, что мама говорила? Игра для игры, не для выигрыша, нехорошо обижать человека.

– Мальчики, десять вечера, пора спать.

– А где папа? – спросил неожиданно Петя. И Артём повернул к ней встревоженное лицо. Было видно, что они давно думают об этом, а решились спросить только сейчас.

– Что это ты вдруг вспомнил? – неуверенно спросила она.

Сыновья смотрели на неё пристально: её и Всеволодовыми глазами.

– Я не вспомнил, я целый день жду, но ты такая расстроенная! Может, что случилось, а ты не хочешь нам говорить? Он не бросил нас? Андрюшку папа бросил, Андрюшка не ходил в школу пять дней, утешал маму.

– Надеюсь, не бросил! – неуверенно сказала она.

– Ну если он ничего такого не говорил, значит, не бросил. Помнишь, он выступал в Доме учёных? Пришёл чуть не в двенадцать? Помнишь? – принялся Петя утешать её. – А в прошлом месяце у него была конференция. Но тогда ты не расстраивалась, была весёлая. Сегодня ты такая… я подумал… Ну если не бросил, мы доиграем, пожалуйста!

Длинный Петин монолог сильно напугал ее. Петя видит какое-то неблагополучие в семье, раз подумал, что её бросили.

Ей пришлось приложить максимум усилий, чтобы отправить мальчиков спать: «Завтра в школу», «необходимо выспаться», «ну я прошу вас»…

Они легли.

Как открыть дверь, чтобы она не щёлкнула и мальчики не выскочили в коридор? Сапоги взяла в руку, в чулках, осторожно наступая на паркетины, подобралась к двери, накинула шубу. Теперь самое трудное: без щелчка открыть замок, без щелчка закрыть. Медленно стала поворачивать замок. Он чуть скрипнул, Катерина застыла в неловкой позе, пальцы затекли. Мальчишки не прибежали – значит, не услышали. Снова стала медленно поворачивать. Все-таки щёлкнул немного. Катерина вздрогнула, повернулась к коридору, но в глубине квартиры стояла тишина. Посадив замок на собачку, потянула на себя дверь, выскользнула в узкую щель.

Решила не запирать на ключ, потому что щёлкнет обязательно, а от будки она увидит подозрительных людей и прибежит. Пусть мальчики уснут спокойно. Борька не прав: на них нельзя взваливать свои переживания.

Натянув сапоги, забыв застегнуть шубу, побежала к телефонной будке. Негнущимися пальцами набрала номер «Несчастных случаев», услышав свободные гудки, вывернула голову – посмотрела на свой подъезд.

– Алло, слушаю! – сказали ей. А у неё пропал голос. Но, видно, женщина, поднявшая трубку, была внимательна и терпелива, слишком горькая у неё работа, даже самый чёрствый человек не может остаться равнодушным, она посоветовала: – Если ваш автомат не сработал, перезвоните ещё раз.

Катерина уже твёрдо знала: со Всеволодом ничего плохого не случилось, прежде знала, чем женщина спокойно ответила, что в самом деле среди попавших в беду Всеволода нет.

Наверное, от нестерпимости нового, не изведанного ею раньше чувства ревности, не в силах одна справиться с ним, она набрала номер Борьки.

– Прости, я поздно… Боря, он, наверное, влюбился.

Борька захохотал.

– Он не умеет! – выдавил сквозь смех. Катерина долго молчала, спросила осторожно:

– И в меня он влюблён не был? И столько лет провёл около меня просто так?

Теперь молчал Борька.

– Почему ты молчишь? – спросила испуганно Катерина.

– Это не телефонный разговор.

– Нет, ты скажи, я всё стерплю. Почему молчишь? Ты слышишь меня? Алло?

– Слышу. Только говорить ничего не буду. Могу заплатить таксисту и уступить тебе свою тахту, если ты приедешь ко мне, могу приехать к тебе на любой ледяной перекрёсток и на край света, если ты очутишься там, могу усыновить мальчишек, могу мыть тебе ноги… но помочь тебе в твоих отношениях с Всеволодом не могу! Хочешь последовать моему совету? Но ты не последуешь. – Он опять замолчал.

– Ну? – нетерпеливо спросила она. – Последую!

– Сомневаюсь. По крайней мере, это единственное, что я могу в данной ситуации посоветовать тебе на сегодняшний день. Вернись домой, прими теплую ванну и ложись спать. Ни в коем случае не жди. Завтра уйди до тех пор, когда он встанет. Ничего у него не спрашивай, ничего ему не говори, ни в коем случае не показывай вида, что тебя это задело. А завтра вечером приезжай ко мне на весь вечер. Мальчишки порастут отдельно, они перебьются один вечер, уже большие. Главное, ни в чём не упрекай, ни о чём не спрашивай. Ты слушаешь меня? Почему ты молчишь? Ты согласна?