Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)
Глава первая
А перед ней – Всеволод. Не сегодняшний, лёгкий, молодой, порывистый, а седой, в кожаном пиджаке, солидный, потяжелевший, представительный. Она – его жена. Всеволод – её муж.
1
Нет, не надо забегать вперёд. Надо по порядку. На свадьбу они не пригласили ни Юрия, ни Анатолия. Её свидетель – Тамара.
Всеволод увёл её прямо со свадьбы.
– Пусть едят, – задыхаясь, шептал он ей в самое ухо, оглушал её своим шёпотом и вёл к двери зала. – Пусть танцуют. Прошу тебя. Пойдём.
Она тоже хотела есть. Хотела танцевать. Однако больше её желания есть и танцевать было её восхищение Всеволодом – щупающим её взглядом, властными руками и острое чувство радости, что она его жена. Он, такой большой и надёжный, защитит её от всех сложностей и проблем, объяснит, как жить, научит разрешать противоречия. Она хотела идти за ним, куда он прикажет, но интуитивно пыталась продлить сладкий миг свободы, головокружения от радости того, что Всеволод рядом, предчувствуя, что жизнь её изменится резко и бесповоротно. В ту минуту ей вполне было достаточно самого факта их свадьбы, яркого света, улыбающихся гостей, суеты праздника и собственного ощущения невесомости, и она хотела испить ту минуту. Но Всеволод, под звон бокалов и возбуждённые полупьяные крики «горько!» жадной рукой вонзившийся в её плечо, за плечо вывел её из зала.
– Слышишь, «горько»? – шептал он ей в самое ухо. – Наконец моё время пришло.
Никак не могла Катерина вставить ключ в замок руки не слушались. Всеволод отнял у неё ключ и открыл дверь сам, точно делал это ежедневно мельчайшей детали знакомая комната в белом свете холодного фонаря пугала как совсем незнакомая. Катерина удивлённо и растерянно оглядывалась. Всеволод жадно обнял её, потянул её к тахте. Она перестала ощущать себя – безвоздушье, страх перед чем-то непонятным, что уничтожает её, острая боль и – растворение в невесомости, и наслаждение неодиночеством, и родство.
Утром Всеволод долго спал. Она успела сварить кашу, пожарить яичницу.
– Ты самая лучшая женщина во всём мире! – были его первые слова, когда он проснулся и потянулся в постели. Потянулся сладко, счастливо, словно проснуться для него – высшее в мире наслаждение. – Иди ко мне!
Она подошла к нему с чашкой кофе в руке.
– Я спал и всё время ощущал, что ты теперь – моя, что ты теперь – для меня.
Кофе расплёскивался по блюдцу.
Всеволод с удовольствием выпил его, поставил на тумбочку чашку и обеими руками потянул её к себе.
– Иди сюда! Иди же, скорее! – нетерпеливо, жадно говорил он.
И неистовы были его губы и руки…
– Сейчас позавтракаем и поедем в бассейн, – сказал он, выйдя чистый, с блестящими, хорошо выбритыми щеками из ванной. – Я привык каждый день плавать. Я тебя научу плавать, и тебе расхочется ходить на двух ногах. В воде будешь передвигаться лучше, чем на суше.
Она засмеялась.
С этого первого их общего утра Катерина стала много смеяться.
Они бегут под ялтинским солнцем к морю. Всеволод стремится догнать её, а она удирает, как заяц прижав уши к голове: быстрее, быстрее!
В тот час он настиг её у самой кромки морской, сжал плечи и, не отдышавшись, властно повлёк в море.
– Скорее!
Вот они уже барахтаются в воде.
– Котёнок! – повторяет и повторяет Всеволод.
А ей стыдно, что он обнимает её при всех. И сладко.
Они плывут. Дальше, дальше от берега, за буйки.
– Вернитесь в зону купания, – настигает их голос. И под этот настойчивый голос Всеволод подплывает под неё, обеими руками обнимает её: губы около губ, глаза – близко, тесно прижимается к ней.
– Котёнок! – не своим, незнакомым голосом говорит он.
Она захлёбывается.
– Пусти, – просит, глотая воду, не в силах сопротивляться. – Я сейчас пойду ко дню. Пусти же! Я плохо плаваю.
– Вернитесь в зону купания! Вернитесь в зону купания!
Они гуляют по парку санатория. На набережной едят шашлык. Всеволод ест жадно, с большим удовольствием. Ни жиринки на его губах не остаётся, аккуратный!
Она любуется им. Всё, что он делает, красиво. Всё, что он говорит, умно.
2
Катерина проросла в будущее. Она видит всё, до самой последней мелочи: новые кофточки, что дарит он ей, фигурные пуговицы на одной из них, новую просторную квартиру, мебель с современными ножками и с баром в шкафу, видит одну за другой выходящие его брошюры и книги.
Рядом с Всеволодом всё удобно и красиво.
Он купил машину и по воскресеньям возит её гулять в лес.
Он подарил ей длинный, до полу, халат, чтобы ей было тепло после ванны.
Он берёт путёвки в лучшие санатории летом и в уикенды (week end).
Всеволод любит звонить ей на работу.
– Ты соскучилась? – спрашивает он.
И его голос, как и его руки, обжигает.
Звонок – резкий, и голос – властный, Всеволод в одно мгновение переключил её с больных на себя, на отдых, на негу, растворил в своём голосе только, что такие важные для неё проблемы.
– Не задерживайся, слышишь? У нас с тобой есть занятия поважнее.
Она вспыхивает и оглядывается кругом. Ей кажется, слова Всеволода слышит каждый в ординаторской.
Уже давно в трубке частые гудки, а она всё стоит около телефона.
Наверное, десять минут ей нужно, чтобы вспомнить, чем она занималась до звонка, какую больную осматривала, какие мысли волновали её.
По два, по три раза в день он звонит ей – по два, по три раза вышибает из работы.
– Слушай, пойдём в бассейн. Ты же зав. отделением. Заведи хорошего зама, и ты – свободна! Зачем проявлять излишнее рвение?! Жизнь – одна. Поплаваем.
– Я не могу, – жалобно говорит она. – У меня больные. Никак не могу. Сегодня к тому же…
Но Всеволоду неинтересно, что у неё «сегодня к тому же», он говорит «привет!» и кладёт трубку.
Ей очень трудно противиться Всеволодову напору и стоит огромного труда сказать ему короткое, разъединяющее их слово «не могу»! А потом, до конца дня, мучиться, что он где-то один, без неё.
Когда родился Петя, Всеволод потребовал, чтобы она бросила работу, но она завела няню, а после института, до её возвращения, сидел с Петей Борька. А когда родился Артём, с ним уже сидел Петя.
Она почему-то не видит детей маленькими, они уже на ногах.
Праздники, субботы с воскресеньями проводили все вместе – ходили в кино, катались на лыжах, плавали в бассейне, ездили в санатории, играли в пинг-понг!
Она смеётся, закинув голову: счастливее её никого нет.
Их окружают умные, красивые люди – Всеволодовы приятели. За столом Всеволод держит площадку, как держит её на всех совещаниях, выступлениях по радио, во всех своих исследованиях… «Со мной произошёл случай…», «Я понял одну интересную особенность профессии репортёр…», «Я недавно смотрел фильм…», «Хотите анекдот?»… Всеволод заражал всех смехом, бездумной болтовнёй, радостью простого существования. До упаду, до полного истощения Всеволод танцевал.
А приятели хвалили его за брошюры, за книжки, за выступления, легко поддавались его безудержному веселью, но их хватало ненадолго – большинство из них были уже люди солидные, привыкли к неподвижности и быстро уставали. Несмотря на это, Всеволоду они были благодарны – несколько минут, несколько часов они жили активной жизнью, прыгали, хохотали, позабыв о своих портфелях, должностях, креслах и своём престиже.
3
Всеволод получил высокое назначение. Всё более важные, всё более чиновные приходили к ним люди. Всё роскошнее становились санатории, машины, её платья, бассейны и еда.
Но жадность к жизни тоже росла с каждым днём и годом.
Ты подумай, шестьдесят, семьдесят лет – ничто по сравнению с Вечностью. Я хочу прожить несколько жизней, узнать несколько профессий. Понимаешь меня? Мне интересно почувствовать себя снова мальчишкой. Пытаюсь, но никак не могу стать бездумным и от всего свободным. Я рос в войну. Голодал, мёрз. А сейчас я хочу плыть. Плыть в тепле, в безветрии. Плыть – это раствориться в Вечности, в Мировом океане. Когда я в воде вытягиваюсь рыбкой и плыву, пропитанный водой и солнцем, я приобщаюсь к вечной жизни. Ты говоришь: работа. Чего стоит твоя работа? В Вечности не нужно работать. Дерево, вода не работают, они проявляют свою суть. Истинны они, а не люди, загнанные в рабочий день.
– Что ты говоришь?! – пробовала она возражать. – Послушать тебя, мы созданы только для развлечения, для бездумного существования. Если жить, как предлагаешь ты, мы останемся без хлеба, без транспорта, без домов. Проявляй свою суть в пустом пространстве! Как ты, любящий удобства, станешь жить без машины, без электричества, без удобной квартиры, без санаториев, без еды, где станешь плавать зимой, без обслуги? Само ничего не делается. Удобства и блага для тебя создают люди. В Вечности нет цивилизации, Вечность – пустота! При чём тут вообще Вечность? Или ты допускаешь, что жить только тебе, а продетым смертным – работать на тебя, чтобы ты, особенный, жил. Скажи, так? Почему ты молчишь? Проявляй себя, живи без машины, без еды, без удобств! – повторила она. – Встань на четвереньки, стань таким, какими были наши предки. А если ты заболел, обойдись без врача. Подумай, если рядом больной человек, как я, врач, могу не помочь ему? Мне странно всё, что ты говоришь. Вечный отдых. Он может надоесть так же, как вечный день, как самое любимое пирожное. Мне нравится работать.
– Бедная! Ты пытаешься философствовать. С твоим подходом к жизни… Да ты просто ничего не понимаешь. Ты зашорена. Ты не живёшь. Ощути этот миг. Я предоставляю тебе радость и удобства. Неужели тебе не хочется взять от жизни всё, что она может тебе предложить? Тебе не хочется прожить несколько жизней?!
– Что это значит? Я, правда, не понимаю.
– Многообразие, гамма, сложность ощущений! Бери всё, хватай! Понимаешь? Нет?! – Всеволод сердился, как это она не понимает, демонстративно садился работать или читать, но не выдерживал и заговаривал снова.
Подобные разговоры повторялись часто.
И очень часто он врывался в её рабочий день.
– Брось всё, приезжай, – требовал он.
А когда она, вопреки безудержному желанию бросить больных и мчаться к нему, всё-таки не мчалась, он обижался, как ребёнок, вечером не отвечал на её вопросы о его дне, делая вид, что вопросов не слышит, уходил с сыновьями пройтись, оставляя её одну в пустой квартире, слушал громкие передачи по телевизору в её комнате, отворачивался от неё демонстративно ночью, разговаривал с ней сквозь зубы.
Но наступало утро, и он забывал про свои обиды. Утро часто начиналось с возгласа:
– Смотри, голубое небо! Значит, будет солнце. Поедем сегодня кататься на лыжах. Нужно тренироваться. Нас ждёт Бакуриани. А может, в этом году поедем на Домбай? Я Артёмке скоро принесу такие лыжи! Договорился. Час тренировки – целый день будешь бодрым. Ну опоздаешь немного на свою работу, она от тебя не убежит. И дети пусть опоздают в школу.
И, хотя Катерина на лыжах с ним не ехала и уходила на работу, а детей отправляла в школу и в детсад, целый день в ней жило ощущение праздника: какой яркий и прекрасный день, как она любит Всеволода! Он раскрасил будни, научил её видеть солнце и небо, снег и лыжню, научил её потягиваться и беспричинно смеяться, внес в будни особый смысл. Она поняла, она согласна: каждая минута жизни – целая жизнь. Не пропустить её!
Своё новое ощущение минуты она распространила и на работу. Осматриваешь больных живёшь. В пересечении с чужой судьбой – тоже Вечность. Вечность – это не только прах живших когда-то под твоей квартирой людей, вода, дерево, свет, но и души тех, кто сегодня рядом с тобой.
Иной раз она пыталась объяснить свои ощущения Всеволоду:
– Ты говоришь, что хочешь прожить несколько жизней, а не проще ли сначала изучить других людей? Представь себе чужую судьбу, и ты проживёшь новую жизнь. Вот у меня есть женщина… – И она – начинала рассказывать ему о Ермоленко. – Когда я говорю со своей больной, хочу прежде всего узнать, о чём думает она, что чувствует. Разве, слушая её, я не проживаю её жизнь?! – настойчиво повторяет она. – Бассейн, лыжи – это механическое движение, а сколько в других людях существует душевных движений, и они не менее интересны, чем наши собственные.
Каждый раз он прерывал её небрежным жестом или усмешкой. И старался переключить на то, что нравится ему: уводил гулять, приглашал в ресторан и танцевал там с ней до упаду…
Она с удовольствием гуляла и танцевала. Смеялась, заражаясь его весельем, его радостью, его неутомимой энергией, находила радость и в непрерывном движении, и в тихой мелодии ресторана, и в лице Всеволода, обращённом к ней.
И вдруг – обрыв. Всеволод от неё ушёл – к другой. Он хочет прожить несколько жизней, он хочет пережить несколько любовей…
4
Не только из-за желания прожить несколько разных жизней он ушёл. Что-то было в их отношениях такое, что подготовило уход.
Ещё раз, от первого дня, как киноплёнку, она просмотрит день за днём до обрыва.
Когда начался конец?
Всеволод ещё любит её, и она ещё любит его.
Больше всего его раздражали её ночные дежурства.
– Откажись от них! – потребовал он в первую же неделю их брака. – Мало ли кто подберётся к тебе там ночью?!
– Ты с ума сошёл! Что ты говоришь? Зачем ты меня обижаешь? Слово какое выкопал?! И потом… почему кто-то должен дежурить за меня?
– Не знаю, меня это не интересует. Мне не нравится этот обычай. Женщина не должна работать ночами. Достаточно того, что она работает днём. Иди к начальству и скажи: «Муж запретил». Не поможет, я устрою звонок.
– Это невозможно.
– А возможно оставлять меня на ночь одного? Кто меня покормит? Кто обогреет? Кто меня приласкает?
Разговоры эти повторялись регулярно. Пока не родился Петя. Теперь назначить её на ночное дежурство не могли.
Не ночные же дежурства, не их споры разрушили брак?!
А может быть, разрыв начался с Борьки?
Борька не нашёл общего языка со Всеволодом.
В первый год, как и прежде, заходил каждый день. Но, посидев несколько минут за общим столом, сбегал. Когда родился Петя, стал после занятий в институте сидеть с ним – отпускал няню, которая ещё где-то подрабатывала. Когда Петя пошёл в ясли и в детский сад, забирал из яслей и из детсада. Борька прекрасно умел посадить Петю на горшок, переодеть, умыть, накормить. Приучил Петю играть тихо, пока он готовится к семинарам, научил из кубиков и из конструкторов строить дома, показал, как включается проигрыватель и надеваются; наушники, которые смастерил специально для Пети, как меняются пластинки. Пока Борька сидел с Петей, она была за Петю спокойна.
И, казалось ей, её отношения с Борькой тоже не изменились. Он ест ею приготовленную еду, он рассказывает ей о своих делах в институте, о Пете, что в его характере нравится, что не нравится.
Петя кидался к ней навстречу, едва она переступала порог, вис на ней.
– Мама, мы сегодня бегали наперегонки!
– Мама, я сегодня слушал сказки Пушкина. Проигрыватель не шипел, каждое слово понятно.
– Мама, дядя Боря показал мне приёмы каратэ.
– Мама, дядя Боря мне читал «Маугли» и научил писать «волк». Хочешь, я напишу тебе?
Не сразу заметила она, что Борька исчезает в ту минуту, как входит в дом Всеволод.
У Борьки мгновенно находятся дела: библиотека, зачёт, дружина, дежурство, бабушка…
Катерина не удерживала – верила «делам». Ей хотелось поскорее остаться с Всеволодом вдвоём. Нравилось приходить домой позже Всеволода – хотелось, чтобы Всеволод и Петя вместе кинулись к ней навстречу. А когда Всеволод приходил раньше нее, Борька исчезал, её не дождавшись, передав через Петю ей привет.
Но вот Петя пошёл в старшую труппу и заявил:
– Выгляните в окно, вот мой детский сад, я сам могу дойти до него и вернуться домой. Только дайте мне ключ!
Ключ ему дали, а Борька почти перестал бывать у них. «Почти» – это значит, он приходил к ним в день её рождения и в день рождения мальчиков.
Вёл он себя при этом странно. Являлся всегда навеселе, хотя раньше Катерина не замечала, чтобы он выпивал (слишком Борька намучился с вечно пьяным отцом!). Являлся возбуждённый, точно в ту минуту, когда садились за стол, весь вечер молчал и только в самом конце застолья произносил свой тост, всегда один и тот же, не важно, чей это был день рождения, её или мальчишек: «Будь здорова и долго жива. Хочу, чтобы ты никогда не страдала, чтобы всегда оставалась сама собой!».
Катерина долго не задумывалась о том, что для молодого человека это довольно странный тост. И за Борькой не следила – как он реагировал на тосты Всеволода и его монологи. Очень долго она не замечала, что с Борькой происходит нечто странное, вовсе ему не свойственное.
Борька всегда садился рядом с ней и, когда Всеволод начинал что-то рассказывать и не мог его слышать, склонялся к ней и шептал:
– Ты самая красивая, ты самая лучшая, ты самая добрая! Верь, пожалуйста, в себя! Сохрани, пожалуйста, свою доброту! Не поддавайся!
Она воспринимала это как пьяный бред и не очень прислушивалась.
Довольная своей жизнью, безоглядная, слепая, она, наверное, и дальше не обращала бы на Борьку внимания, если бы он как-то, в один из подобных вечеров, когда она была расслаблена вниманием к ней Всеволода, танцами и вином, не сказал:
– Я завтра уезжаю.
Она удивлённо посмотрела на него.
– Куда? В командировку? Надолго? – спросила рассеянно.
– Навсегда. На Север.
Впервые, словно после долгой разлуки, наконец, она увидела: глаза у Борьки – скучные, как у голодной, бесхозной собаки. Осунувшийся, без привычною румянца на щеках, Борька на себя не походил. Он не произнёс больше ни слова. Не сказал, что жить без неё не может, что Всеволод отнял её у него, она сама наконец поняла это.
– Нет, – сказала она жёстко. – Если ты уже взял расчёт, я принесу справку, что у нас тяжело больна бабушка и ты являешься её опекуном.
– Опекун – мама.
– Что «мама»? Я достану справку, что – ты, и сама пойду на твою работу.
Борька на Север не поехал. А Катерина снова, сразу после этого разговора с Борькой, начала дежурить в клинике. В девять часов вечера, когда больным она уже была совсем не нужна, приходил к ней Борька. Они сидели в ординаторской вдвоём, пили чай, ужинали, болтали без умолку, как прежде. Говорили о бабушке, как она мучается, что сильно сдала за последние годы и что даже Катеринины приходы её не радуют! Говорили об измученной маме. Вспоминали их с Катериной общее прошлое, день за днём, до черты, до её брака с Всеволодом. Всеволода они оба обходили молчанием.
Катерина звонила Борьке три раза в день. Утром, проснувшись, в обеденный перерыв на работу и вечером, когда Борька возвращался домой. Иногда звонила ещё и перед сном.
* * *
– К вам пришли! – тронула её за плечо соседка. – Проснитесь.
Катерина открыла глаза. Она в больнице, перед ней стоит Борька. Большеглазый, розовощёкий, нелепо длинный в коротком, не по росту халате – в институт он ещё не поступил, ему семнадцать лет, он учится в десятом классе. Осторожно Борька поставил на тумбочку сумку, пошёл помыл руки (около двери умывальник), вернулся к тумбочке, вынул из сумки детскую бутылочку.
– Сегодня морковный. Не поднимай голову, я буду держать. Пей.
– Тебе нужно идти во врачи. Или в медбратья. Брось к чёрту свою физику. Она для Вселенной, – медленно Катерина выговорила слово, которое за период «брака» с Всеволодом стало для неё привычным. – А медицина для конкретного человека, для меня вот! Я очень соскучилась по тебе. Как в школе? – За будущее невнимание к Борьке, если она всё-таки выйдет замуж за Всеволода, Катерина начала платить любовью и вниманием сейчас. – Я тебе предлагаю компромисс. Попробуй месяц поработать в больнице, вечерами хотя бы. Устрою тебя даже с зарплатой. Понравится, будем коллегами. Знаешь, как здорово всю жизнь работать вместе, ежедневно видеться! Не понравится быть врачом, гуляй в физики. А ещё у меня к тебе есть предложение: я возьму отпуск за свой счёт в твои каникулы, и мы с тобой поедем кататься на лыжах. Хочешь?
– Тебе нельзя так много разговаривать. – Борька надел на бутылку соску. – Вот. Ты меня в детстве чуть не грудью кормила, я тебя – сейчас. Пей, только не жадно, не захлёбывайся. Я с тобой на край света готов, ты знаешь! Всегда согласен. Лишь бы с тобой. На лыжах согласен, на Северный полюс – согласен, – почему-то сказал Борька. Катерина вздрогнула от неожиданности. – Но в медики, уволь, не пойду. Мне кажется, это не моё. Одно дело – ты. Но любому, каждому тащить судно, ставить клизму, измерять давление, уволь! Ещё бабушке могу, тут уж ничего не поделаешь. Может, и поэтому: дома устал быть медбратом, – честно сказал Борька. – Мать обещала уйти с работы. И тогда всё – кончатся мои и твои дежурства.
– А мать тебе не жалко?
– Жалко, но ей уж, видно, на роду написано, тут уж ничего не поделаешь! Нет, в медики не пойду! – повторил он.
Катерина засмеялась.
– Дурачок, тебя никто не просит подавать судно, для этого есть в больницах нянечки. Твоё дело – сделать больному операцию или вылечить человека, что посложнее и уж, конечно, более ответственно, уверяю тебя, чем придумать новый прибор или изучить самый трудный раздел физики, требует большей квалификации: нету одинаковых людей, на каждого действует своё лекарство, своё лечение, а во время операции могут возникнуть любые осложнения! На твоей совести – жизнь человека!
– Ты пей!
Незнакомое ощущение вызвала бутылка с соской. Возвращение в детство, которого она помнить не может. Нажмёшь и резко отпустишь соску – захлебнёшься. Сладкий сок мягко стекал внутрь, щекотал глотку, от слабости и нежности к Борьке хотелось плакать.
– Тебе нельзя много говорить, швы разойдутся или трубка сдвинется с места. – Борька сел наконец на стул, большую ладонь положил на её руку. – Мать с отцом просили целовать тебя. Мать придёт завтра. Готовит тебе сногсшибательную творожную запеканку – с изюмом и курагой! Утверждает: завтра тебе уже всё можно будет есть. Печёт печенье. Отец улетел в командировку. Из-за тебя накричал на мать: «Врачи называется, не можете распознать болезнь, девке уже сколько дней не можется! Ни на что не способны, загубили девку!» Так он орал. Звонил Толя. Я его не пустил к тебе. Нечего баловать.
– Всеволод не звонил?
– Всеволод? – Борька задумался. – Цветы я твои полил, – словно забыл о вопросе, стал докладывать дальше. – Газ, уходя, выключил, форточку закрыл. Нет, не звонил, – сказал зевая. – Я ведь пришёл поздно, ушёл рано. Он, наверное, мне домой звонил. Мать говорит, её замучили мужские голоса.
– А что мать отвечала мужским голосам?
– Что она может отвечать? Дочь в больнице, сын около дочери. Мать есть мать. Два слова, и точка. Не разговоришься. Ты пей. Кому нужно, тот дозвонится. Я тебе сделал ещё яблочное пюре. И ещё просто натёр два яблока. Что хочешь, выбирай. Ещё сделал тефтели, но не знаю, можно ли тебе.
Катерина заплакала. Слёзы горячими струйками потекли по вискам. Она вспомнила бабушку – щекочут они.
– Ты чего? Совсем расклеилась! – грубовато сказал Борька, а в голосе прозвучала растерянность. Он стал гладить её руку. – Я пару схватил за сочинение. Ей подавай план и её драгоценные высказывания, а свои мысли – ни-ни! А мне её перлы – до лампочки. Я – без плана, леплю то, что думаю.
– План нужен на экзаменах, – всхлипнула Катерина. – Завалишься в вуз, что будем делать?
– Ты думаешь, в вузе сидят такие дураки, как она? Смотря кому попадёт моё сочинение. Умному попадёт, он мне за мои мысли со всем великим удовольствием отвалит высший балл. А коли дураку – ну, что ж, значит, пойду в армию. Помнишь, я к тебе приводил Алика? У Алика по литературе выше тройки не бывает, а лучше него у нас в классе не знает литературу никто. Он шпарит наизусть и прозу, и стихи, а уж во всяких там проблемах и композициях разбирается, как профессор. Отметка не показатель. Тем более, школьная. Да, я тебе принёс творогу. Сам сделал, как ты любишь, две бутылки молока, бутылка кефира. Всё так, как ты, делал. Ты давай лежи тихо. Не реви же, что с тобой приключилось? Напугала всех до чёртиков! Никак не мог найти тебя! Дела… – Борька глубоко вздохнул, а Катерина ещё горше заплакала.
И долго плакала, когда Борька ушёл.
Она не умела и не любила плакать. Это тоже было новое, рождённое операцией, – первой, длительной остановкой в её жизни и первым длительным сосредоточением на себе.
5
Прошлого не было, настоящего не было. Одно будущее.
Может быть, уход Всеволода начался с самого начала их брака? И она снова проглядывает первые месяцы и годы…
– Буду в шесть, надеюсь, ты меня встретишь с ужином? – эта фраза ежедневна.
И ежедневен её ответ:
– Ты же знаешь, до трёх у меня операции, обход палат, а с четырёх я сегодня в Консультации.
Говорит, а у самой мелькает неожиданная мысль: ну почему она должна работать так долго, может быть, и в самом деле использовать отгулы и закатиться куда-нибудь со Всеволодом?!
Всеволод её ответа не слышит. Он придёт в шесть, ему нужен ужин.
Первое время она начинала нервничать в три часа.
– Садитесь, – приглашает больную.
Больная давно знакомая – Ермоленко. Несколько лет Катерина лечила её, провела тяжёлую операцию, и вот Ермоленко ждёт ребёнка.
Как лежит ребёнок, не беспокоит ли будущую мать, на сколько он вырос за неделю, что они не виделись? – вопросы очень важные. Не сумеет она принять вовремя мер при каком-нибудь осложнении – не доносит Ермоленко своего ребёнка.
– Доктор, я совсем не сплю, – жалуется Ермоленко. – Как ни повернусь, не нравится ему. На боку не нравится, на спине не нравится. Только когда я хожу, он доволен. Но не могу же я ходить и день, и ночь, беспрерывно?! Я хочу спать. А ещё ему не нравится, что я ем.
Ермоленко говорит долго, и Катерина внимательно её слушает. Найти положение для спокойного сна необходимо. Необходимо нормально есть. Необходимо много ходить, причём ходить надо на свежем воздухе.
Сорок минут находится Ермоленко в кабинете.
Ермоленко – за порог, Катерина смотрит на часы – без двадцати четыре. А записано пятнадцать человек. Всеволод уже скоро поедет домой.
Слёзы щиплют глаза. Но не может же она бросить людей, пришедших к ней за помощью!
– Здравствуйте, Катерина Фёдоровна!
Перед ней – Вера. Грудь сильно обнажена, хотя зима на дворе, волосы взбиты. Цвет – искусственный, бело-жёлтый, понять невозможно, какие они были раньше. Глаза обведены синим, брови выщипаны, губы жирно накрашены.
Несмотря на вызывающий Верин вид, Катерине очень жалко Веру. Мужа не предвидится. Решила оставить ребёнка от любовника, а вместо ребёнка – выкидыши, один за другим. Сейчас третья попытка.
Губы у Веры дрожат, в глазах стоят слёзы, Вера платком промокает их, чтобы они не смыли краску с ресниц.
– У тебя невынашиваемость, нужно лечь в больницу, – говорит ей Катерина.
– А кормить меня будете вы?! И так получаю копейки, а зарабатываю их потом. У меня ведь ни обеспеченного папочки, ни мужа. Я ведь была незаконнорожденная, хлебнула нужды.
Каждый раз говорит Вера об этом. Кричит об этом на всех перекрёстках.
«Смой с себя краску, – хочет сказать ей Катерина, – ты и так хорошенькая. Глаза у тебя и так большие, нос аккуратный. И добрая ты очень. Может, найдётся серьёзный человек? На такую крашеную куклу разве позарится кто?» Но Катерина ничего такого не говорит Вере, она не проповедник, не учитель, не родитель, не судья Вере. Вере, слава Богу, за тридцать, сама разберётся.
– Нужно провести операцию, – упрямо говорит Катерина. – Без операции не выносишь.
– А Виктор, – мучительно краснеет Вера, – пока другую найдёт?
– Или ребёнок, или Виктор, – Катерина сжимает холодную Верину руку. – Стать матерью – дело серьёзное, иногда приходится перестраивать жизнь! Я думаю, это хорошего мужа найти трудно, а любовник всегда найдётся. Ну что ревёшь?
Катерина о себе и Всеволоде сейчас не помнит, жалость сжала сердце: впереди у Веры – одиночество.
– Можно я ещё подумаю? – жалобно спрашивает Вера, промокает жёлтым платком глаза.
– Пока будешь думать, окончательно возможность беременеть потеряешь!
Из клиники Катерина выходит в полвосьмого. Придёт и расскажет Всеволоду о Ермоленко и Вере, объяснит, почему так задержалась. Никогда ничего не рассказывала, а сегодня обязательно расскажет – Всеволоду нужно знать то, чем живёт она.
Катерина бежит. Не по переходу, а перед машинами. Прижимает к груди свёрток с курицей. Тамара взяла себе и ей.
С Тамарой пока ничего не получается. Сколько раз просила Катерина её: «Покажи Колю врачу!» Тамара только руками машет, круглит глаза, срывается на хрип: «Что ты? Что ты?» Вот тебе и «что ты!» Нет ребёнка.
– Понимаешь, тяжёлые случаи! – говорит она, входя в дом. – Ужин будет готов быстро. Я купила курицу!
Всеволод ходит взад-вперёд по квартире, её не слушает, не замечает, не смотрит на неё.
– Сварить или пожарить? Скажи, я быстро. У меня тяжёлые больные… – снова пытается объяснить Катерина. Но Всеволод глух и слеп. – Через пятнадцать минут всё будет готово, – виновато лепечет она.
Всеволод не обращает на неё внимания.
Проходит много подобных вечеров, пока она наконец понимает: Всеволод и её больные – несовместимы!
Раньше, до Всеволода, были только больные.
И всё равно упрямо пытается она соединить их:
– Понимаешь, нельзя не помочь несчастному человеку! Нельзя не выслушать раз в жизни заговорившего человека! Мне жалко этих женщин…
Она не знает, слышит Всеволод, что она говорит, или не слышит. Но как-то он неожиданно откликается:
– Никто тебе не платит за переработку. Три раза в неделю ты заканчиваешь работу в четыре, два раза – в шесть. Я и так смирился с тем, что ты не бросила работу. Сколько раз я просил об этом! Я вполне могу обеспечить и тебя, и будущих детей! А ты ещё приходишь так поздно, что ни в какие ворота не лезет! Теперь я понял: у тебя там любовник! Как я раньше не додумался? Знаю я кротких женщин! Скромненько ведут себя перед мужем, глазки потупят и окружают себя молчанием. А тем временем у бедного мужа растут рога, большие-пребольшие, иногда даже ветвистые. Наверняка ты изменяешь мне. Похоже. Очень похоже. Для тебя мужа не существует. Мне нужен уход, мне нужна женская забота, я совсем заброшен. Ты ведёшь странную жизнь. Дежурства придумала! Думаешь, я не понимаю, зачем они тебе? Крутишь шуры-муры. На каком основании я должен ночью оставаться один? Я не хочу быть ночью один. Зачем я женился?
У Катерины дрожат губы. Она не приняла своего обычного вечернего душа, смывающего усталость и чужие болячки, она не может спокойно поесть. Каждое слово Всеволода бьёт её. Она хочет сказать Всеволоду, что она не домработница. Хочет сказать, что он оскорбил её, обидел. Но не говорит ничего – он не услышит её.
Идёт в ванную, запирается там. Хочет принять душ, а домашнее платье забыла в комнате. Выйти из ванной, чтобы взять платье, невозможно. Катерина не знает, что сделать, стоит и смотрит на щедро текущую воду.
6
Проходит несколько лет.
