Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Татьяна Успенская
Жажда, или за кого выйти замуж

Посвящается женщине 80-х годов

Она – старая дева. Это говорят ей мать, брат Борька, сослуживцы на работе.

Ей двадцать девять лет, зовут её Катерина, и у неё три жениха. Они появились почти одновременно.

С Всеволодом познакомилась в ВАКе: и он, и она оформляли свой диссертации.

С Юрием – в театре. Романтическая история. Он пришел в театр один. И она пришла одна; Борька в последний момент не смог – объявили внеочередной вечер по физике.

Анатолии привел к ней лечиться свою старшую сестру.

Она приглашает их всех вместе по вторникам. Женихи сидят допоздна, кто кого пересидит. Пьют чай, едят сыр и колбасу. Готовить ей некогда. Она целый день в клинике акушерства и гинекологии – со своими больными.

В те дни, когда женихи не должны прийти, она задерживается в клинике чуть не до ночи. После приёма больных в Консультации, несмотря на то, что рабочий день уже закончен, часто возвращается в своё отделение. Ей нравится уютно усесться в ногах у больной и задавать вопросы: «Как прошла ваша юность? Не попадали ли вы в болото? Не таскали ли тяжести? Может, были психологические потрясения? Они тоже могли повлиять на вас! Главное – найти причину, понимаете?» – говорит она больной.

Не болезнь ей нужно вылечить, а вот эту, в крашеных кудельках, поминутно моргающую голубыми глазками женщину, старше её лет на десять.

В первое мгновение она ловит в лице больной недоумение, застарелую обиду – лет много, а ребёнок не получается, но уже через несколько минут больная смотрит внутрь себя, в своё прошлое, и добросовестно вспоминает:

– Муж ударил меня, я даже разговаривать перестала, от этого, может быть? Да нет, думаю, нет. Я его не любила и всё аборты от него делала. Я не знала, что сама себе захочу ребёнка. Чем-то жить надо?! У меня никого нет!

Сидеть в ногах больной и только слушать. Включаются в разговор другие больные:

– Да я бы абортов не делала. Я бы родила, а мужика выгнала!

– Выгнала? А жила бы на что? На свои жалкие рэ, которых хватает ровно на десять дней? Ребёнку жрать надо, одеваться, учиться надо! Зачем и нужен мужик? Деньги – дай!

Она слушает. Она – врач. Ей нужно изнутри знать каждую больную. Это и есть главная её жизнь. Оставшись в ординаторской или добравшись наконец до дома, она записывает чужие судьбы, ставшие теперь историями болезней её больных.

По вторникам домой она возвращается перед самым приходом женихов, успевает только душ принять и переодеться в домашнее платье. Отдых для неё всегда начинается с душа и с домашней, одежды. И с прихода к ней ее брата Борьки. Он приходит раньше всех, включает торшер и проигрыватель, помогает ей накрыть чай.

Падает от торшера мягкий свет. Играет тихая музыка. Они впятером сидят, смотрят друг на друга, разговаривают.

Странное чувство испытывает она: наверное, не принято соединять женихов вместе, а ей интересно вместе – четыре судьбы в одной комнате! Открыто. Общий разговор, лица, повёрнутые друг к другу. Кто она. Кто они? И как сложится жизнь каждого из них?

Она полна чужими судьбами. Только так и можно жить, когда в ней – целая жизнь женской половины планеты, со слезами, упрямством, жаждой пустить корни в будущее.

А женихи пьют чай.

Мужчины. Другая половина планеты. Понять их. Вывернуть наизнанку. Кто они?

Квартирка у неё очень уютная.

Это было время скороспелых кооперативов. Вступить легко, первый взнос небольшой, строят быстро. Заселялись окраины.

Она облюбовала глухой уголок близко к лесу: от метро «Профсоюзная» несколько остановок автобуса. Дом стандартный, пятиэтажный. Ощущение непрочности, временности возникло и погасло. Паркет ёлочкой, во всю стену окно и балконная дверь, солнце омывает, прощупывает своими вездесущими лучами каждый угол, есть тёмная комната, в которой уместился платяной шкаф. Преимущества перехлестнули недостатки: внешнюю убогость дома, несовершенство материалов, из которых дом сделан.

Эта квартира – лично ее, и никто не преподнёс ей эту квартиру на блюдечке. После четвёртого курса МЕДа отправилась на два месяца в стройотряд. Мужская работа, не женская – пилить деревья, рубить на дрова, колоть полешки… Но недаром несколько лет подряд она держала первое место в институте по спортивной гимнастике. Особенно хорошо у неё получались упражнения на брусьях и кольцах. Плечи и руки сделались сильные, ноги – сильные, в работе она ничуть не отставала от мужчин, даже преимущество у неё было перед мужчинами – терпение! Мужик чуть пережарился на солнце, чуть поостыл на ветру, чуть растянул ногу – уже умирает! Она не боялась перегреться, перемёрзнуть, устать, не боялась остаться на сверхурочную работу: грузить дрова на машины. Два месяца вкалывала как мужик, а осенью внесла первый взнос в кооператив на двухкомнатную квартиру. У матери заняла всего пятьсот рублей, остальные были её собственные, честно заработанные. Через год, как раз ко дню окончания института, дом сдали, и наконец она смогла выволочь из-под Борькиной кровати чемоданы со своими книжками и платьями, наконец плотно в угол задвинула кресло – никогда больше не придётся раскладывать его на ночь. И Борька никогда больше не будет лезть через неё ночью, чтобы пойти в уборную. Лез он безжалостно, не разбирая, во что вонзается острыми костлявыми коленками и локтями.

Была у них ещё одна комната. В ней жили отец с матерью и лежала в параличе бабушка.

Бабушка лежала уже семь с половиной лет. Ни попросить воды или судна, ни сказать, о чём она думает, ни пошевелиться. Только плакать она могла. Слёзы текли по вискам – наверное, щекотали сильно, потому что бабушка, когда плакала, начинала издавать странные звуки, казалось, они исходили из глубины живота. Катерина подбегала к бабушке, вытирала слёзы. Бабушка плакала всё сильнее, глазами чего-то отчаянно просила у неё и у матери, наверное, смерти!

Мать была врачом. Терапевтом. Но целый день она сидела дома. Уходила на работу в ночь – устроилась в «Скорую помощь», договорилась работать не сутки, а через ночь. Это было удобно, потому что бабушка спала с восьми часов вечера до самого утра. Или делала вид, что спала. Приходилось сидеть около неё только с шести вечера, когда мать уходила из дома, и до восьми, когда бабушка засыпала.

Отец у них пил. Он напивался через день, а напьётся, кричит:

– Ставлю вопрос ребром. Или я, или это дохлое «тело». Отдай в дом престарелых! Отдай в больницу. Что, некуда сдать? Выкинула из жизни восемь лет! Себе испортила жизнь. Мне испортила жизнь. И детям. – Он так и говорил: детям!

Это была правда. В доме всегда было тихо, мрачно – из-за бабушки. Ни в кино вечером сходить, ни гостей позвать. Но отец кричал так безобразно, что на душе становилось тяжело. Мать пыталась уложить его в постель, он кричал ещё громче:

– Один раз живёшь, дура! Проскочит жизнь. Это у меня характер такой, верный. Другой бы давно бросил тебя! Сдай старуху! Чего ты прыгаешь перед ней? Детей она тебе не поднимала, на твоём и моём горбу дети. Жила она сама по себе в распрекрасном Ленинграде, работала, ходила по театрам да по кино. Сдай старуху!

Он уходил из дома, хлопнув дверью. А мать принималась плакать. Она плакала неслышно, слёзы текли и текли.

Квартира явилась спасением. Спасла от крика отца, от тихой бабушки, от материнских неслышных слёз. Квартира спасла от кресла, Борькиных коленок и Борькиных увлечений.

Ни на час не могла Катерина остаться одна в комнате – Борька досаждал ей с той минуты, как родился. Орал ночами, пока был мал, и она, невыспавшаяся, бессильная, мучилась потом целый день на уроках. Чтобы он дал ей поспать, хотя бы немного, она совала ему в рот всё, что было съестного, и приучила его есть ночью – до трёх лет ночи напролёт он громко требовал еды и питья. С двух лет ой рвал её книжки и тетрадки, разрисовывал все подряд цветными карандашами. Она, сквозь слёзы ничего не разбирая, переписывала по несколько раз домашние задания и прятала тетради на шкаф, за батареи, откуда Борька не мог достать их. Когда Борька подрос, он завалил всю комнату железками, ржавыми гвоздями, подшипниками, и, прежде чем; разложить кресло и лечь, она должна была сгребать; в кучу и задвигать под кровать всё его острое, тяжёлое имущество. Но хуже всего ей приходилось во время экзаменов. Она пыталась сосредоточиться над книжкой, сидя, как на острове, за своим столом, а с боков, снизу, сзади неё что-то рвалось, взрывалось, гремело, стучало. Русского языка с точными, такими понятными выражениями – вроде «Пойди вон!», «Сходи погуляй!», «Не мешай!», «Ты не человек, Борька!» – Борька не понимал, как не; понимал её слёз с жалобным всхлипыванием.

Борька любил её по-мужски, работал на неё. Всё, что он делал, дарилось ей. Ночник, мельница для кофе, вентилятор с неровными, смешными лопастями, тележка для картошки, крошечный приёмник – вещи, ставшие на всю жизнь необходимыми.

Борька нахваливал ее оладьи или котлеты, притаскивал ей своё мороженое и свои орехи. Он был изобретатель и добытчик. Он был защитник. Стоило кому-нибудь на улице не так на неё посмотреть, или матери хоть в чём-нибудь её упрекнуть, или отцу закричать, что она во всём потворствует матери, Борька требовал, чтобы перед ней извинились. Сжав кулачонки, потрясал ими перед лицом ничего не понимавшего человека – никто обижать её не собирался.

В общем, Борька, что называется, жил для неё, всё своё свободное время, все свои способности посвящал ей.

При этом он жил у неё на голове.

По новой квартире он ходил засунув руки в карманы, всем видом своим выражая безразличие, шаркал, как старик, словно желал своими подошвами содрать новый паркет, и свистел. Свистеть он свистел, а в глазах стояли слёзы – для шестнадцатилетнего мужика позорное явление. Если бы она заикнулась, позвала его жить к себе, с какой стремительностью он кинулся бы за своими железками и деревяшками! Но она невозмутимо, как и Борька, ходила взад и вперёд по чистой, пустой комнате, мимо всего своего имущества, уместившегося в четырёх чемоданах и коробках. Только думала она не о Борьке.

Она думала о том, что такое простор. Это возможность раскинуть в стороны руки и не задеть Борьку или шкаф. Это возможность ходить взад и вперёд. Это возможность дышать – воздуху много, и в холод, зимой, можно реже открывать форточку. Это возможность читать в тишине, когда ничто не барабанит по перепонкам. И, наконец, это возможность осуществить свой замысел: её переполняют чувства, ощущения людей, в судьбы которых она вторглась! Что делать ей с их жестами, мимикой, голосами, страданиями, как упорядочить в себе это неуправляемое многообразие состояний, поступков, ситуаций, как переплавить записи из историй болезни в тревожный, взволнованный голос, который обязательно дойдёт до всех?! Квартира оставит её с ними наедине и поможет разобраться, в чём же всё-таки заключается её назначение – сможет ли она, врач, помочь людям стать счастливыми?

А ещё она думала о том, что дом построили на месте старого кладбища. На чьих судьбах, думала она, поднялся её дом, дарующий ей тишину и покой? Перейдёт ли что-нибудь к ней от людей, что погребены здесь?

Вспышки её жизни и Борькиной тоже будут коротки, как и тех, которые уже прошли. Что успеет она, что успеет Борька сделать за короткий миг? Зачем вспыхнули?

– Стеллажи на какой стене делать? – поборол обиду Борька. – Рисуй чертёж, чего ты хочешь туда уместить?

* * *

Как ни странно, женихи легко приняли её условие – встречаться всем вместе. Казалось, им, каждому в отдельности, ничуть не мешает, что общий стол и общие разговоры. Они все оказались терпеливыми, что вовсе не вязалось с её представлением о мужчинах. Встречалась она с ними по вторникам потому, что в этот день у неё не было приёма в Консультации и она могла освободиться в пять часов. Она уставала на работе, любила ложиться рано, и их разговоры после одиннадцати вечера тяготили её она хотела спать. Но они уходить не спешили – пересиживали друг друга.

Самый умный из всех и самый талантливый был Всеволод. Рассказывая о политическом устройстве разных стран, он любил сравнивать несравнимые величины, как выразился бы Борька, и несравнимые понятия, любил употреблять сложные политические термины и фразы, вроде «акции», «дестабилизация», «социальный антагонизм», «радикальные настроения», «модернизация экономики», «обстановка созревает для нормализации»… и утверждал, что политические деятели определяют: быть войне или миру, быть жизни на земле или торжествовать разрушению. Всеволод родился радиокомментатором. Он искренне верил в то, что его бархатный голос разъясняет сразу всему человечеству суть сегодняшнего момента и необходим ему, как солнце земле, что судьба каждого человека зависит только от политики, определяется сверху, и, как ни крутись человек, как ни пытайся обмануть ситуацию, противостоять ей, всё равно попадёшь под колесо политики. Миллионы людей жили мирно и тихо, а Гитлер взял да и уничтожил их, ни в чём не повинных, да ещё и сколько судеб оставшихся в живых по пути искалечил, скольких обрёк на калечество, одиночество и мучения! Именно поэтому нужно обязательно регулярно слушать радио и быть благодарным комментатору, помогающему осознавать сегодняшний момент, жить с открытыми глазами.

Всеволод говорил напористо, от его уверенного голоса у неё кружилась голова, и она уговаривала себя, в самом деле Всеволод – самый главный человек на свете!» Он знает то, чего не знаешь ты и что, оказывается, важнее дела твоей собственной жизни – помощи женщинам, не способным родить! – говорила она себе. – Только он сумеет объяснить тебе, зачем ты родилась, как быть тебе с переполняющими тебя страдалицами. Выбери его, и нечего тебе бояться, он освободит тебя от всех сложных проблем жизни».

Всеволод необыкновенный во всём. Ему всё легко даётся. Он видит то, чего не видят люди обыкновенные. Голова у него ясная и умеет сохранять в памяти сотни событий и сотни проблем. Поэтому, кроме того, что он комментатор, он ещё и пишет: обзоры, научные разработки и даже политические повести, в которых анализирует каждое явление сегодняшней действительности. Пишет он свои работы не пером, не выстукивает их на машинке, а диктует стенографистке. Первую свою большую книгу он назвал «История политической борьбы в античных государствах». Он подарил ей сигнал и надписал: «Ум – это я, душа – это ты, мы неразделимы». Ей нравилось перечитывать надпись, но чем-то афоризм этот ей не нравился.

Всеволод любил рассуждать о политическом устройстве Англии, США, Турции, о различиях и нюансах каждого правительства, несмотря на кажущееся сходство. Рассуждал он обо всех странах поэтично и конкретно – получалось так, что он влюблён в эти страны и знает о них всё, в каждой побывал. О политических деятелях он рассказывал как о родственниках, знал мысли и привычки каждого, словно прожил с ними всю свою жизнь. У Всеволода были свои пристрастия. Например, он восхищался Ганди и считал его великим политиком… Слушать Всеволода можно было бесконечно.

Если Всеволоду удавалось пересидеть всех или если он приходил к ней в неурочное время, в субботу или в воскресенье с утра, он говорил мало. Он ходил следом за ней по дому и повторял:

– Ну брось, всех дел не переделать!

А когда ему надоедали её дела, обнимал её и гладил плечи, грудь. У него чуть подрагивали щёки, неизвестно откуда возникали складки, идущие к углам губ.

– Ну, пожалуйста, – он прижимался к ней, подталкивал её к тахте, задыхался, – я прошу тебя…

У неё колотилось сердце в ушах и в висках, Всеволодовы руки лишали её всяческого соображения, чего никогда не бывало с ней в обыкновенное время. И лишь одна трезвая, холодная клетка в мозгу сопротивлялась: нет, нет!

Почему «нет», понять невозможно – Всеволод ей нравился. Он был похож на испанца. Ослепительная улыбка, жгучие глаза, горячие твёрдые губы – нравилось всё. Громадный рост, надёжные плечи. Нравился голос, глубокий, низкий, он срывался на хрипотцу, когда Всеволод оставался с ней наедине. Нравилась седая прядь надо лбом, в чёрных кудрях. Катерина придумывала Всеволоду предков – предки неслись по испанским просторам с гиканьем и свистом. Оттуда, из глубины веков, от незнакомых трав Испании, Всеволодова горечь на губах, и седина оттуда, от предков, жадных до жизни, вместивших в одну несколько разных жизней.

– Я прошу тебя, прошу, побудь со мной! Слышишь, минута умерла. Час прошёл, день прошёл. Слышишь, уходит время? Как же ты не слышишь жизнь уходит! Почему ты не со мной? Ты не чувствуешь, как уходит время?

Жадность к жизни у Всеволода была такая острая, что невольно Катерина уступала ему рот, плечи, грудь. Но одна трезвая, ледяная клетка в самый последний миг давала силу ладоням – она отталкивала Всеволода, неимоверным усилием выныривала обратно в будни.

– Нет! – И, довольная, что победила себя, с плывущей вокруг комнатой, с ушами, точно ватой заткнутыми, она долго ещё не могла прийти в себя, остывала и вздрагивала спиной, вспоминающей руки Всеволода.

Всеволод, жалуясь, что она измучила его, уходил. А она, опустошённая и несчастная, пыталась понять: почему «нет»?

Рядом с Всеволодом она чувствовала себя глупенькой и провинциальной. Стеснялась своей одежды – Всеволод одевался по последнему «крику» моды. Кожаный или замшевый пиджак, остроносые или тупоносые ботинки – в зависимости от моды в данный момент. У неё же один и тот же строгий тёмный костюм в блёклый горошек, одно и то же скромное серое платье, одни и те же туфли. По сто раз в ночь, не умея после встреч с ним уснуть, она спрашивала себя, почему он приходит на её вторники, почему терпит других женихов, почему не только не стесняется, наоборот, любит ходить с нею в ресторан, в Дом учёных, на просмотры новых фильмов и ведёт её через зал торжественно, крепко сжав её локоть в своей горячей ладони?

Он любит праздновать с ней Новый год и Первое мая. Выбирает столик поближе к эстраде и, как только начинаются танцы, выводит её на середину. Полузакрыв глаза, он начинает танцевать. Вроде всё двигается по раздельности – плечи, грудь, живот, руки, ноги, а непонятно, незаметно для глаз все его движения соединяются в единую гармонию человека и музыки. Лёгкий, стремительный, вдохновенный, страстный, сосредоточенный лишь на танце, Всеволод не помнит себя и не видит никого вокруг, даже её. Она же, заворожённая и счастливая, позабыв и о музыке, и о себе, топчется неуклюже на месте. Она танцует прекрасно. И лишь при Всеволоде, когда он, забывшись, вершит лишь свой танец, танцевать не может. Как не может при нём произнести связную умную фразу. Как не может задать Всеволоду ни одного из тех вопросов, которые интересуют её: «Существуют ли общие закономерности в разных политических структурах?», «Может ли человек, зная о назревающей катастрофе, защититься от катастрофы или обязательно попадёт под «секиру» политической машины?»

Что Всеволод нашёл в ней? Зачем она ему?

Анатолий – инженер. Наверное, профессия накладывает на человека печать. Если Всеволод безграничен, неожидан и дерзок, то Анатолий регламентирован во всех своих поступках и словах.

– Я приглашаю тебя в кино, – говорит он всегда одну и ту же фразу.

И она знает, что билет взят обязательно на 19 часов, ни раньше, ни позже. Раньше – они не успевают до сеанса поужинать. Позже – придётся лечь спать после двенадцати, и они не успеют выспаться перед следующим днём.

В театр Анатолий её не зовёт. То ли просто не догадывается, что ей хочется в театр, то ли билеты для него дороги, то ли их трудно достать, то ли слишком поздно кончаются спектакли.

Зато Анатолий очень любит водить её в парк культуры. Чаще всего они катаются на лодке. Анатолий гребёт спокойно, уверенно, точно всю жизнь только то и делает, что гребёт. И, хотя движения у него спокойны, несуетны, лодка движется быстро, – так быстро, что капли не успевают сорваться с вёсел, а вёсла, взлетев, сразу погружаются в воду.

В парк культуры они часто ходили с Борькой, когда Борька был маленьким. Поэтому она так любит парк культуры. Правда, на лодке они с Борькой не катались, они «летали» на самолётах! И часто, став взрослой, она вспоминает зелень травы и дома над головой, бесплотную невесомость облаков с просинью солнечного неба, захлебнувшееся дыхание и жгучий страх, смешанный с холодком под ложечкой. С Борькой катались на «чёртовом» колесе, С Борькой стреляли в тире. А к лодочной станции почему-то ни разу кривая не вывела.

Анатолий во всём парке культуры признавал только лодку. Правда, он спрашивал, хочет ли она на «чёртово» колесо, но она не хотела. Она не любила повторять ощущения, которые когда-то испытывала, они отошли в прошлое и пусть там остаются.

Зимой Анатолий учил её кататься на коньках. Тоже незнакомое занятие. Борька в «коньки» её не вовлёк. Он увлёкся коньками позже, когда она уже переселилась в новую квартиру.

Ноги разъезжались, она неуклюже, неуверенно двигалась рядом с Анатолием, вцепившись обеими руками в его локоть. А он, несмотря на то, что она. всей тяжестью висла на нём и наверняка была смешна, смотрел на неё сияющими глазами, счастливо смеялся.

– Ты самая красивая! – говорил он. – Ты самая необыкновенная!

Он поправлял ей выбившийся шарф, сбрасывал с её щёк снег и осторожно катил её.

– Прошу тебя, ещё! – умолял он. Неизвестно, что «ещё». То ли ещё один круг сделать на катке, то ли ещё подержаться за него, то ли улыбнуться ему.

Странное действие оказывало на неё восхищение Анатолия. Он смотрел на неё так, словно ждал от неё необыкновенных поступков и необыкновенных мыслей. И она становилась при нём всемогущей: могла без конца, не обращая внимания на ноющие ноги, идти по городу, кататься на коньках, без конца говорить, упиваясь собственными словами и голосом, и чувствовала, что говорит вещи умные и интересные. До донышка раскрывала она себя перед Анатолием. Ему рассказывала про своих больных и даже однажды показала записки – истории болезни. А когда он нашёл их очень интересными, обрадовалась, как ребёнок. При нём она наполнялась ещё большей любовью к своим больным, к Борьке, к окружающему миру. Чувствовала себя красавицей. Забывала о штопаном платье и о тёмном пятне на красной куртке.

– Что для тебя главное в жизни? – спросила она как-то. – Работа? Книги?

– Ты! – улыбнулся Анатолий.

– Да нет, я не об этом. Вот для Всеволода – политическая борьба. Он живёт для того, чтобы разобраться в ней, помочь людям разобраться и, заняв в ней своё место, остаться в истории навсегда, так я понимаю. А для тебя, что главное в жизни?

– Ты!

– Я серьёзно, – обиделась она.

– И я серьёзно. Если я сделаю так, что тебе будет хорошо, если сумею исполнить все твои желания, значит, я выполню своё назначение в этой жизни!

– Так мало?

– Так много! Сама подумай, что может человек? Допустим, он построит дом, или, как я, посвятит свою жизнь производству станков, или осушит болото. Это важно, понимаю, но сделать так, чтобы любимый человек всегда радовался жизни, мне кажется, много важнее. Разве нет?

– Это целая философия!

– Пожалуй! Только скорее не философия, а практика. Мне нравится жить для тебя, угадывать твои желания.

– А если, допустим, ты не полюбил бы, или если я не замечаю того, что ты живёшь для меня, тогда во имя чего жить?

– Как «не полюбил бы»? Это. невозможно. Это было запрограммировано. Мне, моей душе нужна только такая жизнь – для тебя. Выходи за меня замуж?!

Она благодарно сжала его руку. И спросила: А как ты относишься к остальным людям?

– Очень хорошо. Но пусть они сами найдут, для кого и для чего жить.

Представить себе, что Всеволод будет жить для кого-то, невозможно. Представить себе Всеволода в лодке невозможно. Всеволод не способен грести, жарить шашлыки в подмосковном лесу, ходить в тренировочных штанах, мыть в её доме посуду. И существует ещё много такого, чего не способен делать Всеволод и способен Анатолий. Анатолий выносит помойное ведро, чистит картошку, помогает ей закупить продукты на неделю, загружает бельё в машину, развешивает его на балконе, метёт пол. При нём она может заниматься любыми женскими, неизбывными делами: подшивать юбку, отглаживать шторы.

Анатолии ходит за ней по дому вроде так же, как Всеволод, но ни за что не оторвёт её от дела. Всё, что она делает, – такое главное, чего никак нельзя прервать, чему ни в коем случае нельзя помешать.

И дотронуться до неё он не смеет, только, уходя, робко поцелует её пальцы или коснётся её волос и тут же отдёрнет руку.

Анатолий – полная противоположность Всеволоду во всём. Всеволод красив праздничной, броской красотой, Анатолий невзрачен. Светлые глаза, светлые, даже блёклые волосы, короткий нос в веснушках. Всеволод параден, но и во многом непонятен, с ним она робка и каждый раз думает, как поступить. С Анатолием ей легко, как с самой собой. Ходит при нём в домашнем платье, читать может при нём, капать капли в нос, сердится на него, как на себя.

И ещё одно, очень важное для неё: Всеволод с Борькой двух слов не скажет, а Анатолий подружился с Борькой. Борька приносит Анатолию свои заготовки, чертежи. Так принёс проект стеллажей, и стеллажи они доделывали вместе.

При Всеволоде Анатолий резко меняется, он словно в стойку становится. Начнёт, например, Всеволод говорить о политическом и экономическом воздействии США на другие государства, Анатолий тут же старается перевести разговор на геологию или географию. Это его хобби. С детства собирал книжки по географии. Он знает, где растёт тутовое дерево, где какие существуют залежи полезных ископаемых и драгоценностей, где водятся какие животные. И, если ему удаётся перебить Всеволода, много разных сведений обрушивает на них Анатолий. Ей почему-то кажется, что говорит он им лишь сотую долю того, что знает. Но говорит таким спокойным, ровным, неинтересным голосом, что ей становится безотчётно скучно.

Всеволод Анатолия не слушает, зевает, но из вежливости, а может быть, из нежелания выявить своё недоброжелательство по отношению к Анатолию не перебивает, зато, когда Анатолий что-либо рассказывает, громко просит передать ему соль, сахар, налить чай – всячески старается перевести её внимание на себя. Ни география, ни геология его совершенно не интересуют. Он наверняка не знает, откуда берётся газ, на котором она готовит, как растёт хлеб.

Зато Анатолий не может взять у приятеля машину и повезти её за город в ресторан, усадить к голубому окну, заказать ей её любимую мелодию из «Мистера Икса» и накормить её любимым цыплёнком табака с оливками.

Анатолий не слышал ничего о Шопенгауэре и Ницше, Всеволод наверняка не читал о путешествии Магеллана. Всеволод ест колбасу и сыр с белым хлебом, Анатолий – с чёрным.

Ни в одной черте, ни в одном слове, ни в одном поступке они не похожи. Разве что приходится им сидеть за одним столом в её вторники, пить чай из одного чайника, есть варенье из одной вазочки, класть руки на одну скатерть. Вот и всё, что объединяет их.

Третий жених – Юрий.

Когда Юрий, в своём строгом, всегда тёмном костюме, улыбаясь одними глазами, со своим, всегда одинаковым, мягким «Добрый вечер!», входит в её дом, она замирает с чашкой в руке, с веником, с книжкой. Юрий всегда, зимой и ранней весной, появляется с цветами. Чаще это розы или гвоздики, ранней весной – мимоза, подснежники или фиалки. Но ни разу он не подарил ей ни астр, ни георгинов, ни пионов, ни флоксов – откуда он знает, что она их терпеть не может?

При Юрии работать она не может: ни посуду помыть, ни пол подмести, ни книжку почитать. Сама себе удивляется, как это она ещё дышит при Юрии. Ей кажется, он – инопланетянин. Про него нельзя сказать «у него насморк», «у него живот болит». Ни насморка у него быть не может, ни желудок у него расстроиться не может. Юрий вне будничного, житейского, вне бытового, с чем ей приходится иметь дело ежедневно. «Тела» у Юрия нет, хотя Юрий высок, как Всеволод, широкоплеч, узок в поясе, длинноног. Лицо у него чуть бледноватое, аскетичное, со строгими чертами, с отчуждёнными, отрешёнными зелёными глазами. Инопланетянин, одно слово. Когда Юрий на неё смотрит, у неё кружится голова, потому что из глаз его идёт незнакомый, по всей видимости, вовсе неземной свет – серо-зелёная сила, заставляющая голову кружиться.

Юрий – человек космический ещё и потому, что он занимается изучением космоса. Это она сама догадалась, что Юрий – не обыкновенный инженер, как он охарактеризовал себя в первую их встречу. Он никогда не говорит ни о планетах, ни о космосе, но, если бы он был обыкновенным инженером, обязательно назвал бы свою специальность. А однажды он просто выдал себя…

Борька заговорил о космических кораблях, о несовершенстве их, об авариях, Юрий насторожился, напрягся весь – расширились зрачки, глаза чуть не чёрными стали, губы сжались в узкую полосу. Она почувствовала: Юрий возмущён, не согласен. Он сдержался, промолчал, а ей было достаточно – теперь она уверена: он занимается именно космосом.

У Юрия хобби – литература и история. Он может от начала до конца «прошпарить» наизусть «Онегина» и «Медного всадника», он в курсе того, что печатают «Новый мир» и «Дружба народов», он знает чуть не наизусть книгу Тарле о Наполеоне и читал Ключевского и Соловьёва. Но почему-то, почему – она понять не может, Всеволоду Юрий никогда не возражает, хотя, она чувствует, с половиной того, что утверждает Всеволод, он не согласен. Он только смотрит на Всеволода внимательно, и всё. Говорит Юрий редко. «Горы образовывались миллионы лет. На вершинах некоторых из них найдены моллюски. Значит, раньше горы были морским дном…» – он замолкал, не договорив. К чему он завёл разговор о горах, непонятно. «Раньше приливы и отливы объяснялись влиянием Луны. Теперь говорят, Луна не имеет отношения к приливам и отливам, но почему-то действует на душевное состояние человека. Учёные пытаются исследовать… – И тут же, прервав себя, неожиданно говорит: – Лучше всего изучать флору и фауну земли, геологические процессы из космоса».

Юрий говорит медленно, словно сам прислушивается к своим словам и свои слова взвешивает. Его совершенно не волнует то, что Всеволод вроде и не слушает, Юрий говорит лично ей. То, что он говорит, – вовсе не скучно, она понимает всё, о чём он говорит.

Когда говорит Юрий, Всеволод скучает по-другому, чем когда говорит Анатолий: нередко в его глазах вспыхивает острый блеск опасности. Нужно одно движение с её стороны – к Юрию ближе придвинуться, взглянуть на Юрия с жадным интересом, и Всеволод взорвется или бросится на него. Но Катерина не доставляет Всеволоду такого удовольствия и прячет то, что происходит в ней при Юрии. Дрожь возникает в ту минуту, когда Юрий входит в её дом, и исчезает в ту минуту, как за ним захлопывается дверь. Из-за одной улыбки Юрия, из-за одного его чуть удивлённого взгляда, когда брови приподняты углами, она может не спать ночь или переть навстречу ледяному ветру сколько угодно часов.