Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Там рубашки.

– Какие рубашки? – опешил Борька.

– Грязные, – тоскливо сказала Катерина. – Замочены в ванной. Их очень много.

– Пусть скиснут твои рубашки, ты не должна унижаться перед ним! – сердито закричал Борька. – Понимаешь? Он завтра будет спать до двенадцати, отдыхать от сегодняшней ночи. А тебе на работу. У тебя напряжённая работа, от тебя зависит жизнь людей. Между прочим, рубашки прекрасно стирают в прачечной. Между прочим, при горячей воде каждый сам себе может в порошке прекрасно постирать что нужно: и носки, и трусы, и даже рубашки. Выросли твои парни. А ты не домработница, спеллишь? – кричал сердито Борька.

– Всё гораздо сложнее, ты не знаешь…

– Я слеп, глух, глуп! Ты терпишь, когда он спрашивает Артёма: «Скажи, сынок, кого ты больше любишь: папу или маму?» Ты терпишь, когда он все вечера смотрит хоккей, а ты хочешь спать и весь вечер на них работаешь! Тебе отдыхать не надо! Ты не с работы, ты с гулянки пришла! Ты на них стираешь, ты готовишь на них, ты за ними убираешь, ты никого ни разу не заставила, ни одной тарелки вымыть… – Борька замолчал.

– Боренька, я люблю его! – Шея затекла, в подъезд никто сомнительный и опасный не шёл, и она прижалась лбом к ледяному зимнему автомату. – Ты ещё не знаешь, что это такое.

– Ты любишь кого-нибудь, да? Почему же тогда не женишься?

– Это мои трудности, – мрачно сказал Борис. – Умоляю тебя, ложись, не жди. Не унижайся.

Снег падал по-прежнему, но теперь он стал реже, словно основное, что хотел, уже засыпал и теперь, напоследок, прикрывал острые углы, выпирающие проплешины.

Катерина замерзла. Ревность исчезла, уступила место усталости, слабости, захотелось в самом деле – лечь в ванну, согреться, обрести себя.

Она вбежала на свой четвёртый этаж, осторожно толкнула дверь, пролезла бочком в узкую щель и с удивлением увидела: оба сына, укутавшись в одеяла, сидят на стульях в коридоре и ждут.

– Ты нам совсем не доверяешь, – сказал Петя. – Мы достаточно взрослые, чтобы помочь тебе. Позвони дяде Грише, он наверняка знает, где папа. Может быть, даже у него.

Катерина отрицательно покачала головой.

– Не буду звонить. Если бы он хотел, он позвонил бы сам.

– Я знаю, почему он сегодня так поздно! – вмешался Артём. – Ты вчера пришла в девять, он бегал по квартире, бегал, даже с нами не стал ни во что играть. Он, наверное, нарочно, чтобы ты тоже помучилась, как мучился вчера он. Это он отомстил тебе!

Она в изумлении уставилась на Артёма.

– Что за чушь? У меня вчера было чепе. Когда я уж уходила, стало плохо одной тяжёлой больной. Пришлось делать операцию. Я позвонила, объяснила. Должен же он понимать!

Вошёл Всеволод.

– Ждёте? Любите папочку? – весело сказал он. – Правильно делаете, что любите. Подумаешь, до часика не поспать! Зато я купил вам пирожных и шашлык!

Всеволод был пьян, возбуждён, весел. Очень пожалела Катерина, что не успела уснуть. Борька был прав. Завтра ей тяжело придётся на работе! Пока она достирает рубашки…

– И ты ждёшь?! – Всеволод обернулся к ней, весело скаля белоснежные' зубы, играя глазами. – Понравилось ждать?! То-то же! Будешь ты приходить вовремя, и я буду…

Он подошёл к ней, очень близко, потянулся к ней лицом, но не поцеловал, как всегда, отступил на шаг, засунул руки в карманы.

– Ну, ты готова спать?

Она уловила тонкий лёгкий запах духов, увидела около уха почти незаметный мазок помады. Очень тихо спросила:

– Разве можно писать книги, выступать на весь мир по радио, рассуждать о США, Индии и Турции, ни разу не побывав в этих странах? Разве может, например, кто-то со стороны описать наши с тобой отношения, если он не пожил здесь, среди нас, не увидел того, что здесь происходит? Только изнутри… – оборвала себя и сказала устало, кутаясь в шубу, которую так и не успела снять: – Я не верю тому, что ты пишешь и говоришь по радио. Все тебя хвалят, все кричат, как ты гениален, но ведь ты врёшь… Всё врёшь.

Из Всеволодовых глаз, по мере того как она говорила, уходили веселье, опьянение, довольство собой. Только едва заметный мазок помады, как родимое пятно уйти не мог, пламенел над ухом, и рядом полыхало любимое Всеволодово слово – «приставал».

Пришёл следующий день, как всегда обязательно приходит следующий час, день, год. Чистый белый день.

Несмотря на бессонную ночь, вопреки ожидает мой тяжести и усталости, она чувствовала себя невесомой, пустой внутри.

Семья или больные, несчастные женщины. Пришло время выбирать.

«Кого ты, детка, больше любишь: папу или маму?», «Я купил вам шашлык и пирожных». А мальчишки так и не стали есть ни пирожных, ни шашлыка.

«Приседай, когда съезжаешь с горы! Обязательно приседай!», «Плыви свободно. Расслабься, вытянись, доверься воде!», «Котёнок мой, девочка моя! Ты самый чистый человек на свете! Спи, девочка моя!»

Голос Всеволода заглушает отчаянный крик Ермоленко: «Спасите ребёнка! Пусть я умру. Спасите ребенка! Отдадите Серёже, он так ждёт его! Спасите ребенка!»

Ермоленко начала рожать неожиданно. Ждала автобуса на остановке. Вдруг перед машинами через улицу побежала девочка – громадные банты на тощих косицах вылезают из-под шапки, светят красными светофорами. Ермоленко, тяжело приседая, побежала за девочкой и рывком за руку вырвала её буквально из-под машины. Сама тоже под машину не попала, только почти тут же, на мостовой, начала досрочно рожать.

Хорошо ещё попались добрые люди, доставили её прямо в руки Катерине.

В другой день Катерина нашла бы слова для Ермоленко, утешила бы, успокоила.

Сколько пережила Ермоленко прежде, чем забеременела. Чего только Катерина ни делала с ней! Наконец – тяжёлая операция. Почти небывалая операция, которую не делают женщинам под сорок! И наконец, ребёнок получился!

Сейчас найти бы для Ермоленко добрые слова!

Ермоленко родила дочку. Только родила в ту единственную неделю, на восьмом месяце, когда ребёнок жить не может. Девочка закричала, вернее, захрипела, но было ясно, а Катерине, естественно, больше других: ребёнок жить не будет.

– Живая! – воскликнула Ермоленко. И тут же по внезапной тишине, по лицам врачей, видно, поняла. – Спасите, спасите, спасите! – как заведённая, повторяла Ермоленко. – Я ей буду завязывать банты…

Тишина стояла такая плотная, что она отчаянно закричала:

– Спасите ребёнка, пусть я умру!

Если бы не Всеволод и не унизительная бессонная ночь, может, хватило бы сил, Катерина бросилась бы сразу звонить в их подшефный роддом, чтобы дали Ермоленко брошенного сегодня ребёнка. Но Катерине мешал Всеволод: «Котёнок, девочка моя, ты спи!»

К чёрту Всеволода!

Сразу увидела потное, воспалённое, перекошенное лицо Ермоленко, и это лицо стало для Катерины единственно важным в жизни.

– Ты же умница! – Катерина обтёрла лицо пелёнкой. – Ты так хорошо рожала! А теперь тебе нужно хорошо отдохнуть. Всё будет хорошо. Успокойся! Будешь завязывать банты, что-нибудь придумаем.

То ли Катеринин голос, то ли манипуляции, которые проделывали над девочкой сразу несколько врачей, успокоили Ермоленко, она закрыла глаза.

– Спасибо, – прошептала она.

Существует только Ермоленко. Катерина пошла звонить её мужу.

Когда он прибыл, девочка была уже мертва.

Муж Ермоленко Серёжа оказался маленьким, светлоглазым и светлоголовым мальчиком. Сорок два года не дал бы ему никто, так он был юн. Катерина сразу же поняла Ермоленко – на неё с такой надеждой смотрели чистые голубые глаза, что она свои отвела.

– Ваш ребёнок умер, – сказала сочувственно, Ваша жена родила на месяц раньше. Она чуть не погибла, чуть не попала под машину, спасала девочку. Есть два варианта. Через месяц-два, как только она оправится, пробовать ещё раз, я думаю, теперь с ней будет всё в порядке. Но есть другой путь. Вы можете взять ребёнка на воспитание. Вы, наверное, знаете, некоторые женщины оставляют в роддомах своих детей. Я могу позвонить.

Муж Ермоленко смотрел на неё невидящими глазами – из них ушла надежда. Когда Катерина сказала ему: «Решать вам», он встал.

– Я решил, – сказал он, – больше ждать не могу. Не хочу. Пусть ищет себе другого мужа. Я не буду больше жить с ней. – Он пошёл к двери.

Катерина заступила ему дорогу.

– Не пущу! – сказала жёстко. – Если бы твоего ребенка она спасала из-под машины? За что она любит тебя так? Такие страдания перенесла! Пойдёмте! – Железной хваткой перехватив его руку, потащила его в родилку. Кто-то, поняв её, накинул на Сергея белый халат.

– Мама, мама! – кричала женщина.

Муж Ермоленко отшатнулся от того, что увидел, стал рваться из её рук.

– Смотри. Нет, ты смотри, как рождается на свет человек. Смотри на её лицо. Это твоя жена мучается, это твоя мать мучается, это твоя сестра мучается! – кричала Катерина.

Никогда ни на кого в жизни не кричала, а сейчас кричала.

И роженица под её криком перестала звать маму, начала слушать приказания акушерки и работать: глубоко дышать, старательно тужиться – очень она хотела родить человека. Лишь потное, воспалённое лицо выдавало её муки.

Ермоленко-муж всё-таки вырвался и выскочил за дверь родилки, буквально вбежал в её кабинет, схватил графин и стал пить прямо из графина, а потом прижался лбом к стене и беззвучно заплакал.

– Бросишь?! Бросишь?! – возбуждённо повторяла Катерина. – За все муки, за всю любовь к тебе бросишь? Поезжай за цветами, за фруктами. Поезжай на рынок, слышишь? Хоть и нельзя, хоть и против всех правил, я тебя к ней пущу. Руки ей целуй, ноги. Только скажи, что решаешь: будешь своего рожать на будущий год или подберём чужую брошенную девочку?!

Катерина о Всеволоде не вспомнила. До обеда. До той черты, после которой она должна была спуститься в Консультацию и принимать больных. Снова, как утром, раздвоение: Всеволод – больные.

Девчушка совсем молоденькая, лет восемнадцати, не больше.

Катерина смотрит на часы. Четверть пятого. Всеволод придёт в шесть.

Конечно, она может вернуться как обычно, около восьми. Борька говорит: не унижайся. Борьке хорошо, он сам по себе, а у неё – сыновья.

Нет, она не боится остаться одна, она вырастит обоих, прокормит. Но она не может без Всеволода.

После вчерашнего… что она наговорила ему!.. он уйдёт!

– Вам придётся лечь на исследование, – говорит Катерина, не поинтересовавшись подробностями её самочувствия. – Следующий!

– Я не могу лечь на исследования, у меня больна мама, младший брат на руках…

* * *

Они тогда ехали в «Иверию». Минское шоссе – широкое, свободное. Всеволод в первый и единственный раз изменил себе – ехал не осторожно, а держал скорость 120 километров. Ей было страшно. Ветер свистел, обтекая машину, бились о стекло бабочки.

– Я никогда не умру, если ты будешь со мной. Мне кажется, ты меня понимаешь. Твоя ладошка… – Он взял её руку, положил себе на щёку. – У меня большие планы, назначение моё высокое, ты должна создать мне условия. Я буду много работать, если ты поможешь мне.

– Какие у тебя планы? – спросила она.

– Я хочу написать такой труд, в котором полностью раскроется психология великого человека. Понимаешь, я верю, что смогу объяснить, зачем человек родится. Ведь не случайность же это?! У каждого человека обязательно должно быть своё назначение на земле. Ты согласна? Люди обыкновенные мало интересны, а великие… на них можно учиться жить всем. Каждый человек должен стремиться стать великим. Вот я и буду учить этому. С тех пор как я бросил радио и стал писателем, я считаю, что мой труд – самый главный для нашей страны сейчас: процессы, происходящие в душе человека, важны в масштабах всей страны, поучительны. Представляешь, как интересно разобраться в них? Согласись, мой труд значителен. Понять закономерности истории, жизни общества можно только на людях талантливых и необычных. Всё начинается с характера. Люди ленивы и не любят совершать над собой усилия. А ведь свой характер нужно формировать самому, не уповать на природу. Ты задумывалась, какова роль писателя в жизни общества? Писатель во многом определяет политику и погоду общества, пути развития. Именно поэтому его труд, его «я» остаются навечно. Только ты помоги мне. – Неожиданно Всеволод затормозил, подвёл машину к обочине, потянулся к Катерине; Обнял её, стал гладить грудь, плечи. Нетерпеливо подрагивали щёки.

– Ты с ума сошёл! Люди гуляют в лесу, машины едут мимо.

– Я люблю тебя. Пусть все смотрят, как я люблю тебя.

* * *

– Мне трудно предложить вам что-то другое. Без тщательного стационарного обследования сложно поставить точный диагноз. Подумайте. Придете ко мне через два дня. Следующий!

Она хорошо уложилась, ровно пятнадцать минут на каждого. Всеволод прав. Нечего задерживаться на работе. Посмотрела она больную? Посмотрела. Поняла причину заболевания? Поняла. Назначение сделала? Сделала. А дальше пусть думает сама больная. Хочет она лечиться или не хочет. Ведь не отказываются же ее лечить!

– Если есть там беременные, пусть заходят по двое!

Домой Катерина шла очень быстро. Успеть. Только бы прийти до Всеволода. Забежала в кулинарию, купила готовых котлет, голубцов, забыв про баранину.

Ужин длился два часа. Всеволод всех смешил. Рассказывал анекдоты, истории, происходившие с ним в юности.

Мальчишки заливались. Ей было не по себе. Что-то она сегодня нарушила. В чём-то главном предала себя.

Толстуха в автомате, её горе. И Всеволодовские похождения с женщиной. Толстуха плакала. И Катерина плакала, гнала толстуху из будки. Их слёзы не рядом. Их беды – не рядом.

Не побежала за толстухой, не помогла.

Девочке восемнадцать лет. Опухоль. Рука вспомнила эту опухоль. Катерина не могла есть, не могла слышать голоса Всеволода. Как получилось, что она не спросила у девушки о самочувствии, механически вписала в тетрадь имя и фамилию, не запомнила, девочка осталась безымянная. Холодными строчками зафиксировала страшную болезнь, и слов добрых не нашла. У девочки тоже младший брат, о котором нужно заботиться.

У неё – Борька, младший брат. Она растила Борьку.

Маленького росточка девушка.

Не может лечь в больницу, заботится о брате. Наверное, живут бедно, едят плохо.

А здесь сытный ужин, со вчерашней бараниной, вчерашними ресторанными пирожными.

Никого из сегодняшних больных не запомнила. Мимо прошли.

Катерина томилась за ужином. Стыдно было. Неуютно. Словно серой краской плеснули в лица детей и Всеволода.

Наконец Всеволод встал и провозгласил:

– Матч века!

Мальчишки завизжали.

– Первая партия: я против вас двоих.

– Ну… – обиделся Петя. – Я один хочу! У меня уже достаточная квалификация!

Катерина принялась мыть посуду.

…Странная у неё жизнь, а раньше не замечала: вот она стирает, моет, готовит. А потом ждёт, когда закончится шахматная партия. Иногда перед сном все выходят пройтись. Мальчишки с двух сторон виснут на Всеволоде, слушают его бесконечные рассказы.

– Я ехал в эвакуацию в телячьем вагоне. Вы живёте в другой век, не можете представить себе, что значит – нет воды. А мы часами ждали станции, чтобы набрать воды. И вот однажды мама осталась в вагоне, а я с чайником побежал за водой. И отстал от поезда. Представляете себе, война, голод, я потерял маму. Мама потом рассказывала: она всё рвалась выскочить. Люди сидели и стояли так тесно, что она не сумела пробраться к выходу.

– Что с тобой дальше было? Ты догнал этот поезд?

– Ты нашёл маму?

Нескончаемый, понятный и важный только им разговор. Она отъединена от них.

– В пятницу ты, Катя, отпросись пораньше, я взял на три дня путёвки в дом отдыха. Как только ребята придут из школы, поедем. Только не вздумай опаздывать. Я хочу покататься на лыжах, в бассейне наше с тобой время – восемнадцать ноль-ноль. У тебя, насколько я помню, по пятницам нет консультаций.

На пятницу назначили операцию Тамаре.

Её «аспирант» присутствовать на операции не захотел. Он сидел в ординаторской и курил. Окурки горкой возвышались в пепельнице, а он от одной сигареты прикуривал другую.

Катерина увидела белое лицо Тамары, улыбнулась ей глазами.

Щёлкнули стрелки настенных часов. Катерина машинально посмотрела. Уже двенадцать? В четырнадцать она должна быть дома.

Отсечь кисту – дело нехитрое. Но не она причина бесплодия. Раскрыта полость – есть возможность найти, наконец, причину. Вот что главное в этой операции.

Но что-то мешает Катерине видеть. Вялые руки, вялая голова. Её дело – провести операцию, и только. Никто ни за что её не осудит. Главное для неё сейчас – не потерять Всеволода!

«Чего ты медлишь?» – удивлённо спрашивает себя Катерина.

Она не посмотрела на спящую Тамару. Привычным движением зажала сосуды, остановила кровотечение.

И опять не взглянула на Тамару. Сказала:

– Зашивайте.

Удивлённые глаза – анестезиолога, второго хирурга, сестер.

Не видеть их удивления! Она спешит.

Катерина отвернулась, сняла перчатки.

Но в эту последнюю минуту, пока не начал врач зашивать, зримо, ясно увидела: Тамара никогда не родит. По её вине. А сегодня, сейчас у неё может начаться заражение крови, потому что не она зашивает.

Мысли нелепые. При чём тут «заражение крови»? Она не знает, но чувствует, сейчас будет внесена инфекция. По её вине. Вдруг Тамара умрёт?

Что за чушь? Не бывало у них такого! У них прекрасные врачи. Но в голове застучало, как будто уже началось это самое заражение крови: она виновата! И ночью будет стучать в голове, и днём: она виновата!

Дело не в её вине. Дело в том, что Тамариному Аспиранту некуда класть окурки, рядом с пепельницей – уже гора. Дело в том, что из всех врачей клиники Тамара выбрала именно её, ей поверила. Дело в том, что в доме отдыха сегодня она не сможет кататься на лыжах и плавать в бассейне, есть не сможет и спать не сможет, если сейчас Тамару зашьют.

Ветер прохватил её внутри. С плеч, с головы сорвалась, сползла по телу, растаяла у ног сонная одурь. Нету её – рабы Всеволода, моющей кастрюли, не имеющей возможности лечь спать, потому что она должна ждать, когда кончатся шахматная партия или «Последние известия», которые смотрит Всеволод. Она – Человек, она сама решает свою жизнь!

– Подождите! – приказала. Склонилась над полостью.

Вот основная причина: белочная склерозированная оболочка!

Катерина сделала клиновидную резекцию. Взяла биопсию.

Тамара спит. Пусть она спит спокойно. Теперь у неё будет ребёнок.

«Восстановим кровь, придётся применить гормональные препараты. Хватит курить, Аспирант, мальчик с тревожными глазами, полюбивший Тамару!»

Неторопливыми движениями Катерина завершала операцию.

…Она опоздала на два часа.

Но, встретив бешеный, оскорблённый взгляд Всеволода, не втянула плечи, как обычно, не склонила голову. Полезла в ванну и долго, с наслаждением лежала в тёплой воде – пока Всеволод не забарабанил в дверь.

– Ты издеваешься надо мной! – злым голосом сказал он. – Ты лишила меня лыж и бассейна.

– Ехали бы без меня! – как ни в чём не бывало, спокойно ответила Катерина. – Я всё равно в шахматы и в футбол не играю, – зачем-то добавила бессмысленное и нелогичное.

– С кем ты шлялась? – раздалось в ответ. – Нет, ты мне скажи, с кем ты гуляла? Ты всё делаешь мне назло! Я плохо проучил тебя! Но я ещё отомщу тебе за всё!

Катерина пустила воду на полную мощность.

Когда она вышла из ванной, Всеволод был в шубе, мальчики наперебой принялись торопить её:

– Ма, скорее!

– Ну, пожалуйста, ма, поедем!

Катерина подошла к Всеволоду, мягко сказала:

– Я всегда думала, ты умный, ты добрый, всё способен понять. А ты не понимаешь?! Я не могла на середине бросить операцию. Погибла бы навсегда судьба двух людей. А сейчас я спокойна, я сделала всё, что смогла.

– Накорми меня обедом, – сказал Всеволод. – У нас нет еды.

– Ты сегодня свободнее, чем я, купил бы! Сразу после операции я заспешила домой.

– Мы опоздали на обед в дом отдыха. Почему у нас никогда нет обеда?

…В дом отдыха они все-таки поехали. Два дня катались на лыжах, плавали в бассейне, грызли орехи и ели мороженое в буфете. Всеволод танцевал с ней, целовал её, шептал жарко в ухо: «Котёнок!»

Пока Всеволод с мальчиками играл в пинг-понг, Катерина звонила в клинику. Тамара чувствовала себя хорошо, просила передать спасибо, просила хорошо отдохнуть. Аспирант неотлучно сидел около Тамары. Вера родила ребёнка. И все о ней скучают.

Ночью Катерина, припав к Всеволодовой груди, слушала ровный стук его сердца.

– Я люблю тебя, Сева, – шептала, забывшись. – Люблю.

Он ушёл через несколько лет, когда Петя кончил школу, а Артём пошёл в седьмой класс.

Ему нужно работать, сказал он, а дома нет условий. Она не обеспечивает ему нормальный, нужный ему уход. Она целый день в своём институте акушерства и гинекологии, а дети целые дни предоставлены сами себе. Младший уроков не учит, старший пропадает неизвестно где. Семья распалась. В этом виновата она. А он больше не хочет склеивать осколки, он устал.

Все эти обвинения он перечислял холодным тоном, не видя её, не слушая её объяснений.

Он снял себе квартиру, сказал он. Пока поживёт в ней, а потом: что-нибудь придумает. У неё он ничего не заберёт. Попробует получить квартиру себе. Его ценят. Его уважают. Ему пойдут навстречу. Пусть она живёт спокойно.

Катерина знала, Всеволод ни одной ночи не умеет уснуть один, без тёплого женского плеча, а значит, у него появилась женщина, которая наверняка обеспечила ему нужный уход и готовит ему еду. Квартиру они сняли, естественно, вдвоём. А может быть, и втроём – вполне вероятно, у них уже есть ребёнок.

* * *

– К вам пришли! – окликнула её соседка по палате.

Катерина открыла глаза.

– Здравствуй! Я тебе принёс клюквенный морс. Тебе нужно восстанавливать силы.

– Спасибо, – она сжала Борькину руку. – Но зачем ты прогуливаешь занятия? Провалишься в институт, что будем делать?

– Наверное, на вступительных экзаменах в вуз меня спросят то, что сегодня было на английском и на физкультуре. Не волнуйся за меня, – он рассмеялся. – Сегодня имел с утречка три телефонных разговора. Передаю стенографически. «В какой больнице?» – спросил Всеволод. «В какой больнице?» – спросил Анатолий. «В какой больнице?» – спросил Юрий. Странное единодушие, не правда ли? Даже не ожидал. Даже интонации у них были одинаковые – все трое готовы ехать к тебе сегодня. Думаю, Всеволод поехал бы вместо работы, а те двое – после.

– Ты сказал, где я?

– Нашла дурака. Чего ты так испугалась? Я у тебя дипломат. «Больница, – говорю, – за городом. Пешком, – говорю, – топать от станции тридцать минут по глубокому снегу».

Поверили?

– Нет, конечно, – рассмеялся Борька. – Мне и не нужно, чтобы поверили. Мне нужно, чтобы поняли: ты не в смокинге и не хочешь при них быть рассыпанной и раскисшей. Юрий понял как надо, отступил. Спросил только: «Улучшилось состояние?» Толя обиделся, словно я его предал. С ним надо что-то делать. А Всеволод стал требовать: «Дай адрес!», и точка.

– Дал?!

– Нет же, никому ничего не дал. Даже Толе, хотя Толе можно было бы дать. Он тебе яблочное пюре принесёт. Сам делает. Ну пей морс. Врач говорит, послезавтра из тебя вынут трубку. А ещё через два дня сможешь сесть. Надо же, перитонит себе устроила! Знаю я тебя, давно бок болел, терпела. Почему к врачу не обратилась? Никаких осложнений не было бы. Я очень обижен на тебя! Ты должна думать о себе побольше. Слушай, а может, ты хочешь увидеть кого-нибудь из своих женихов? Я мигом позвоню. Давай, Толя придёт, а? Он свой, честное слово! Он так хочет видеть тебя! Готов ночь сидеть!