Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Подошла к Толиному столу, осторожно погладила, как любил делать он. Стол довольно блестел. Прежде всего, до чистки зубов и умывания, Толя стирал с него пыль и проглаживал суконкой, чтобы придать ему блеск. Стол прижился. Он стоял торжественный, гордый и избалованный, таинственно поблёскивая размытыми знаками, своей прошлой судьбой.

Катерина, как Катюшка, стала выдвигать ящики, с любопытством заглядывала в них. Стенки внутри тоже были отполированы и тоже прятали в себе тайные знаки своего прошлого. Средний небольшой ящичек – для карандашей и ластиков. Катерина не рассчитала, дёрнула его, как ящик большой, и он выскочил весь, вырвался из её рук, перевернулся, упал – посыпались, покатились карандаши по полу. Наверное, она сразу бросилась бы их поднимать, если бы не увидела узкую пластинку, прижатую к ящику соседнему, чуть отошедшую от этого соседнего ящика. Осторожно потянула и выдвинула широкий плоский ящик. Тайник! Никогда не догадывалась о том, что может быть тайник. В этом ящике лежала в твёрдой обложке узкая тетрадь.

Это Прошлое, оставленное им с Анатолием кем-то в наследство?!

Боязливо взяла в руки тетрадь, открыла. Толин почерк?

Она так удивилась, что долго, не понимая ни слова, лишь вглядывалась в мелкий, строгий, аккуратный Толин почерк. А когда удивление прошло, первое движение было – закрыть и спрятать тетрадь в стол. Она и закрыла тетрадь, и положила в ящик. Но только положила, тут же снова жадно взяла её в руки.

Это был подробный дневник Толиной жизни – со дня знакомства с ней.

«Разве важно, что будет со мной, как закончится моя жизнь, главное – она: пока смогу видеть её, буду жить».

Подробно, аккуратно, как всё делает, Толя описывал их встречу, их разговоры, свои ощущения, подробно анализировал своё восприятие мира.

«Сегодняшняя жизнь – крошечный отрезок нашего земного существования – даст или не даст право на жизнь будущую. Многие рвут пуп, завоёвывая себе место под солнцем, хотят власти, почестей, благ, денег. Может быть, я – урод, мне нужна только Катя…»

Стыдно, невозможно читать чужой дневник, она не имеет права. Но, видимо, что-то над ней это право ей дало, потому что, дрожащими руками листая тетрадь, Катерина, побеждая в себе стыд, жадно читала.

«С первой минуты знаю: Катя не любит меня и никогда не полюбит. В лучшем случае испытывает благодарность ко мне за мою любовь. Я долго думал, измучился… Есть два варианта в жизни: любить и быть любимым. Одинаково сильная любовь обоих невозможна. Это вспышка, страсть, костёр, в результате – пепел. Я предпочитаю любить сам.

Я несчастлив. Я мешаю ей, загоняю в загон, не умею помочь ей стать счастливой. Я много счастливее её. Как же тускла, неинтересна, не наполнена смыслом её главная жизнь!

Если я люблю её, я должен уйти. Я должен дать ей возможность почувствовать то, что чувствую я, должен сделать всё, чтобы она стала счастливой, и порадоваться её счастью.

Но в этом и заключается моя подлость. Я – подлец. По крайней мере признаться себе в этом могу и обязан признаться. Подлец. Эгоист. Она мучается. Ею, её душой я жертвую ради радости быть с ней. Она дала мне право на себя, а я и воспользовался. Я мешаю ей жить в её главной жизни, она живёт не так, как жила бы, если бы не жалела меня.

Надо уйти. Найти в себе мужество и уйти, пока она молода, пока прекрасна. Пусть переболеет, после этого начнёт новую жизнь».

Дальше на нескольких страницах ни слова не разобрать.

Катерина дрожала, как в лихорадке.

«В этом и заключается то, что я подлец – никогда сам не уйду. Без Кати погибну. Весьма вероятно, с собой не покончу, но, может быть, сопьюсь, может быть, сдохну с голоду, может быть, случайно попаду под поезд. Лесли Катя решит прогнать меня или решит сама уйти, на коленях буду ползать, умоляя её остаться со мной. Я презираю себя, ненавижу. Понимаю, почему Катя никогда не сможет полюбить меня, я – эгоист, себялюбец. Но потерять в себе свою любовь не могу. В этом мире есть только Катя, ничего больше нет».

Катерина захлопнула тетрадь. Ещё много страниц исписано мелким Толиным почерком, но она не хочет ничего больше знать о нём. Ни о его взглядах на жизнь, ни о Вечной жизни, которую Толя для себя провидит. Хватит с неё.

Горело лицо. Было больно, горько, обидно. Не для нее живёт, для себя. Но Толя подсказал ей: она тоже хочет испытать такую любовь.

Немедленно уйти.

Уйти – погубить Толю.

Ползала по полу, собирала карандаши и ластики, извозила ночную рубашку, замёрзла.

Хотела узнать чужую душу? Вот же тебе! Чужая есть. А твоей нет. Когда-то записывала судьбы встреченных людей, больных. Когда-то строила планы на будущее. Великий врач. Хотела спасти каждую, кто придёт к ней за помощью. Что осталось? Ссохлась, мертва душа. Даже больных не видит. Но пока они ещё есть. Пока есть Борька и Катюшка. А если и к ним она охладеет, если перестанет чувствовать, как перестаёт чувствовать больных?! В нём, Анатолии, горит, а в ней из-за него – потухла жизнь.

Жить начать – с душа, со стирки ночной рубашки, с чашки кофе.

Ну и что дальше?

Пока всё осталось по-прежнему.

Приступы раздражения, несмотря на то, что Анатолий оказался интереснее, сложнее, повторяются всё чаще. И – неожиданно.

Под горячую руку она начинает жечь свои записи о больных в унитазе. Смотрит, как подхватывается Огнём бумага, а потом, обжигаясь, вытаскивает листки, обгоревшие, и снова прячет на свою полку.

Она отшвыривает вещи, попадающиеся на пути к двери. «Не могу больше, прочь!» Подхватить Катюшку и бежать из этого уютного дома, от таинственного, расписанного знаками чужой судьбы стола, бежать от чужой судьбы к своей!

На улицу, под дождь, под снег, под злость ветра! Катерина идёт по Садовой, по Калининскому, Арбату. Дома и машины, равнодушные люди и равнодушные провода – город стал её убежищем, её спасением от себя.

В ней – бунт. Она не хочет больше мещанского, замкнутого существования, она хочет возвращения к своим больным. Она хочет любить. И – не может бросить человека на погибель. Всю жизнь потом, до гробовой доски она будет знать: она – убийца!

Будь проклят дневник!

Анатолий не клал его на виду, она нашла его сама. Она подглядела, она прочитала чужую жизнь. Анатолий живёт ради неё. Враньё. Он живёт ради себя – чтобы себе доставить удовольствие.

«Мужик стал дефицитом», – вспомнила фразу одинокой сотрудницы. Может, и так. Сколько одиноких женщин кругом!

Но другой голос сильнее: «Бежать. Прочь!»

Катерина пытается проанализировать своё состояние, но ничего не получается. Может быть, вовсе не раздражение живёт в ней. Может быть, это жажда?

Жажда чего? Что ей нужно от жизни?

…Тихо играет музыка. Шопен. Ноктюрн.

Анатолий работает, широко и свободно разложив по столу свои ватманские листы.

Она уютно устроилась на тахте, читает. «Игра в бисер».

Катюшка, забравшись с ногами на диван, тоже читает. Ей нравится читать, она читает много и при этом, как когда-то в детстве, порой шевелит губами.

Сотни, тысячи женщин были бы счастливы вот так, в кругу семьи, провести вечер после трудного рабочего дня. Что с ней? Почему она встаёт с тахты и говорит виновато:

– Толя, мне срочно нужно увидеть Борьку, я скоро вернусь.

– Тебя проводить? Хочешь подвезу? – Толя потягивается, глаза у него ещё там, в формулах, цифрах и чертежах, но проясняются с каждой секундой всё больше.

Зачем? Спасибо. Светло, весна! – говорит поспешно Катерина. – Пользуйся возможностью дневного света, работай!

Она срывает с вешалки пальто, влезает в лёгкие, весенние сапоги, накидывает шаль.

– Мам, возьми меня с собой, я соскучилась по дяде Боре.

– В другой раз, доченька, у меня важное дело, нам нужно поговорить.

Весна, в этом году – поздняя, но она наконец пришла и даже в городе чувствуется: сочная, пропахла солнцем, пробудившейся землёй, оживающим деревом. И запахи живые забивают запахи бензина и выхлопных газов. Торжествуют птицы, весело булькает вода, стекая в сточную канаву. И кричат дети – в «классиках», в лапте и футболе!

Автобус никак не придёт. Катерина хочет поскорее попасть к Борису, но в то же время не хочет стенками автобуса отгородиться от ребячьих криков, говора воды и яркого света весеннего вечернего солнца, не спешащего уступить место ночи.

Здесь, на остановке автобусной, под криками и светом весны, легче, чем дома.

Подходит автобус.

Словно она – девчонка, едет в свою юность, в свою свободу.

Получается, человеку необходимы несчастья, ссоры, разочарования, боль – чтобы он не зарос жиром и мог чувствовать чужую беду.

Борька скажет, что делать, – он всё про неё знает.

Что знает Борька такое про жизнь, чего не знает она?

Почему он не женится? Он очень красив, её Борька. Любая готова бежать за ним по первому зову.

Одно время он каждое лето ездил на Камчатку, и она волновалась, когда запаздывали телеграммы.

Он докладывал ей, что купается в гейзерах, ходит по горам и по берегу моря, ловит рыбу и часами разговаривает с местными жителями. Теперь полюбил Тянь-Шань. С Тянь-Шаня телеграммы Борька не шлёт. И каждый раз она считает дни: когда же он спустится с гор и закажет разговор с ней?! Только услышать его голос: жив! Больше ей ничего не нужно. Пусть влезает на свои пики, пусть сплавляется на плотах по Енисею, только пусть будет жив. Он – «любитель», он может оступиться, он может погибнуть. У Борьки всегда шальные планы, непонятные ей увлечения: то йога, то парапсихология, то строительство орнитоптера.

Она знает про Борьку только эти, чисто внешние факты. А Борька знает про неё всё.

– Кто там? – задыхающийся Борькин голос.

– Что случилось? – через дверь.

Она молчит.

– Все живы? – через дверь.

– Все.

Пауза, слишком длинная.

– Я не могу открыть, ты прости, подожди.

И здесь, у Борьки, в своей прошлой счастливой квартире, она не к месту! Она потеряла себя. Там, с Анатолием, она быть не хочет. И здесь ей места нет.

Она тихо спускается по лестнице.

Щёлкнула дверь.

– Подожди. – Борис в тапочках, без носков, без брюк, в накинутом на голое тело пальто. – Что случилось?!

Он догнал её, повернул к себе.

Она уткнулась в его голую грудь и – отшатнулась. Не Борькой, братишкой, чужой женщиной пахнет от него.

– Ты не поймёшь, – тихо говорит она.

Может быть, сегодня, сейчас наконец решается жизнь у него?!

– Ты ушла от Анатолия? – спрашивает он. После долгой паузы в её растерянность трезво бросает. – Я давно этого жду.

– Ушла? – Она помолчала. – Як тебе в гости пришла. Почему ты решил… Разве было что-то…

– Я сейчас… – говорит Борька и через три ступеньки взлетает на свой этаж.

Она присела на подоконник. За окном умирал весенний день. Ещё зимние, обглоданные, без листьев тени от деревьев растворились в бессветных сумерках, зажглись фонари. Вместо весеннего света – электрическая суетная жизнь города. Город гудит вечерними машинами. Доигрывают свои игры дети. Добалтывают свои разговоры бабки, сидящие рядком на скамьях. Добираются наконец до своих ужинов и постелей задержавшиеся на работе, в кино, в гостях её бывшие соседи. То, что было в Древнем Риме, то, что было с людьми, прахом рассыпавшимися под ней, то, что сейчас происходит с ней и с её современниками, – одно и то же: кто-то кого-то любит, кто-то кого-то не любит, кто-то от кого-то уходит, кто-то кого-то убивает… А над всем этим строятся дома, меняются правительства, открываются новые планеты и химические элементы… Суета, вечная необходимость живой жизни – живая жизнь.

Борька не шёл. Она тихо сползла с подоконника, тихо стала спускаться.

У Борьки, может быть, сейчас решается жизнь?! Женщина плачет. Ревнует? Женщина обжигает его… А вот в ней огня нет.

Вот что она хотела понять. Земля вертится, земля расцветает цветами и деревьями, потому что изнутри ее палит огонь. Анатолий целые дни для неё работает, потому что в нём горит огонь. А в ней нет огня.

Разве можно жить, смеяться, когда в тебе нет огня…

* * *

– Катя!

Она открыла глаза.

– Катя! Как ты? Борис сказал, у тебя, оказывается, перитонит. Вот тебе натуральный гранатовый сок. Гранаты с рынка. Тебе нужны витамины. Ты что плачешь? Настрадалась. Борис говорит, уже всё позади. Не плачь. Скоро всё пройдёт. Мы с Борисом разобрали балкон, туда можно теперь вынести раскладушку. Ты, как в санатории, закутаешься в одеяло, будешь спать на воздухе. Не плачь, пожалуйста. Пей сок. А это морковные котлеты.

– Толя, садись. Спасибо, что пришёл, – виновато говорит она. – Завтра снимают швы, – говорит она. – Скоро домой. Зато отдохнула. Ты не представляешь себе, как надолго я выспалась.

Неотрывно смотрит Анатолий на неё.

– Ты похудела, – говорит. – Пей сок. Тебе нужны витамины, – повторяет он. – Скажи, что сделать, я сделаю. Хочешь, я тебя причешу? Хочешь, горячей воды принесу и вымою тебе ноги? Я, когда заболеваю, лечусь водой. Не веришь? Ну что ты плачешь? Кто обидел тебя? Тебе плохо? У тебя осложнения? Подожди, я воды… подожди, я вытру слёзы… Только ты не плачь. Я так и думал, что тебе очень плохо. Ты так настрадалась! Ты так ослабла! Хочешь, я ночами буду около тебя дежурить? Ты не волнуйся, я буду сидеть тихо, совсем незаметно. А откроешь глаза, что-нибудь тебе понадобится, и вот он я. Ты будешь спать. Я тебя не потревожу, я умею. Ты только не плачь, прошу тебя.

– Иди, Толя, иди, – жалобно, едва сдерживая рыдания, говорит Катерина. – Пока ты здесь, я не успокоюсь. Иди. Пожалуйста. Мне так всех жалко!

Глава третья

Она вышла замуж за Юрия.

1

Свадьбу они справлять не стали. Юрий не захотел. Только родители, только свидетели за небольшим столом у Юрия дома – собрались на пирог. Выпили по нескольку бокалов шампанского. Её мать принесла жареное мясо, торт. Мать Юрия сделала холодец, напекла пирогов. Она мастер печь пироги. И с мясом, и с капустой, и с рыбой, и ватрушки… со всем, что можно положить в тесто, печёт! Любовно и чисто.

Высокая, статная, седая, с тяжёлым узлом кос на затылке, она держится прямо, с достоинством, лицо – иконописное.

– Горько! – кричит Борис. – Горько!

Юрий поджимает губы, словно это слово его обижает. Вроде неохотно приближает своё лицо к её лицу, едва-едва касается губ.

Но и это «едва-едва» обжигает.

Запах свежести, чистоты исходит от Юрия. Чуть-чуть вздрагивает нос. Глаза, цвета травы, придвинулись к ней так близко, что она видит золотистые точки, обычно почти незаметные. Она не ощущает себя. Сегодня наконец он обнимет её, наконец она почувствует его полностью.

Говорит что-то Борька, говорит сослуживец Юрия, лысоватый, круглоглазый парень, говорит Тамара, её свидетельница, говорит её отец, его отец, она не понимает, что они говорят, ей всё равно, что они говорят, – наконец Юрий принадлежит только ей.

Он, как всегда, непроницаем, сдержан, и ей нравится эта его глубокая сдержанность, она понимает: при всех он не хочет целовать её! И почему он должен целовать при всех? Это касается только их двоих, больше никого. Зато сегодня вечером… она наконец узнает все его тайны.

Она ничего не пьёт, почти не ест. Без вина пьяная. Плотная пелена спеленала их с Юрием вместе и скрывает от посторонних глаз.

Домой они едут на такси. Чемодан, магнитофон, три связки книг – больше у Юрия вещей нет. Она так и думала, у него мало вещей, он вещи не любит. Ничего ещё она про него не знает: ни привычек, ни того, чем он живёт. Он никогда не рассказывает ей о себе. Вообще он человек молчаливый. Но, когда он смотрит на неё, она слышит его отношение к себе, и его нельзя обозначить словами. Неуверенная улыбка. Через улыбку он рвётся к ней. Она хочет всё про него знать, кого любил, что читал… Знает только: в вуз он поступил без экзаменов – была медаль. Знает, что учился в Физтехе. Знает, что в школе у него был необыкновенный учитель литературы. Вот, пожалуй, и всё. Сегодня вечером – начало новой эпохи. Сегодня вечером стены её квартиры вместят и его мир!

Промозглый ноябрь, мелкая мокрая пыль забивает окно машины, машина движется медленно. Катерина торопит её: быстрее! И туг же от страха глотает горькую слюну: не нужно быстрее! Пусть они едут и едут, бесконечно долго, вот так, когда он своей прикрыл её руку. Она не видит его лица в темноте. Прижимается к его плечу и боится пошевелиться. Как это много – его плечо прижато к её плечу! Только бы бесконечно вот так…

Но они приехали. Занесены вещи в дом, захлопнулась дверь, железным щелчком замка отгородила от всего мира.

Катерина словно не в свой дом попала, стоит в передней, около его вещей, не знает, что делать дальше. Она смотрит, как Юрий медленно снимает с себя тёмное своё пальто, вешает, кладёт шапку на полку, идёт в ванную, моет руки. Снова выходит в коридор.

– Ты так и останешься в шубе? Тебе холодно? – улыбается он. Снимает с неё шубу, вешает.

Она ждёт: вот сейчас он повернётся, обнимет её, коснётся губами её лица. А он говорит:

– Нужно разложить вещи, наверное.

Зачем сейчас раскладывать вещи? Почему нельзя разложить их потом, через час, завтра?

Она сама делает шаг к нему.

– Юрий! – говорит непослушными губами. От громко и жарко несущейся по ней крови, заливающей голову и глаза, она не видит ничего, ничего не слышит – только кровь гудит! Сквозь туман смутно проступает его лицо. Катерина сама едва касается рукой его лица. Она задыхается, на весь дом колотится сердце. – Юрий! – повторяет, не слыша своего голоса.

Осторожно он обнимает её. Он вроде обнимает и не обнимает.

В окне – фонарь. Только фонарь – свидетель того, как жадно она тянет к нему навстречу губы. Она горит. Ей кажется, вот сейчас начнётся в её жизни что-то совсем незнакомое, необыкновенное. Вся её жизнь была подготовкой к этому часу. Она не взрослая, не опытный врач, она – школьница. Она хочет позвать «Юрий» и не может: нет голоса, нет слов – только губы, дотронувшиеся наконец до ее губ. Чуть горчат, чуть дрожат. Ближе, ближе!

Он – с ней, он принадлежит только ей, а она принадлежит только ему. Но почему она никак не может ощутить его губы, почувствовать его руки – ведь он целует её, ведь он обнимает её! Почему никак не ощутит его полностью? Он есть, вот он, и его нет, он не поддаётся ей, он просачивается сквозь её пальцы и уплывает от неё за пределы их общего теперь дома. Где он? Катерина жадно касается его ладонями, ладони загораются от прикосновения, но огонь его ладоней не поджигает её тела, он остаётся в ладонях Юрия. Она не понимает себя, никогда в жизни ей не хотелось никого захватывать, ни в чью душу вторгаться, а сейчас жадно она пытается отнять у него его тепло, за одно это мгновение хочет раскрыть его суть. Он нужен ей от макушки до ногтей на ногах, с привычками и обидами, с работой и развлечениями. А он не даётся ей. Он с ней, и его нет.

Фонарь за окном белый. То ли снег выпал, то ли свет у него такой. Катерина отворачивается к стене, чтобы Юрий не увидел её слез.

Она не нацеловалась, она не наобнималась. Юрий нежен, но он очень осторожен, он точно боится её. Нет, он боится забыться, боится полностью связаться с ней и остаётся сам по себе, отчуждённый и далёкий – так же недосягаем и не познан, как раньше. И не породнён с ней. Её охватывает жажда. Жажда его. Ей снова нужны его губы, его руки, его склонившееся к ней лицо с закрытыми глазами. Но она не смеет сама дотронуться до него, не смеет взять в свои ладони его лицо и смотреть, смотреть. Она не смеет сама поцеловать его. И лежит неподвижно, с пересохшим ртом.

– Катя! – говорит Юрий. Голос его глух.

Она перестаёт дышать, слушает, что он скажет дальше. А он снова молчит.

Почему он молчит? Почему не поговорит с ней? О чём он постоянно думает? Что волнует его? Как он относится к ней? Он ни разу не сказал «люблю», просто предложил ей выйти за него замуж. А она хочет, чтобы он рассказал ей подробно, как он к ней относится.

Он не даётся ей.

– Спокойной ночи, Катя, – говорит он. И всё. Больше он не говорит ничего.

Очень скоро за её спиной – ровное, спокойное дыхание.

Она тихо поворачивается на спину, чуть скашивает глаза к окну. Белый фонарь. Мёртвый свет.

У них есть три дня без работы. Полагаются по закону.

Катерина думала, хотя бы в первый день они долго не будут вставать и снова он поцелует её, обнимет. А он, проснувшись ни свет ни заря, принял душ, сделал зарядку и стал разбирать вещи. Книги расставил на полку, которую она ему выделила, разложил белье, повесил брюки, пиджаки, рубашки.

Спокойно, уверенно ходил он по дому, у неё замирало сердце от счастья – он ходит по её, по своему, по их дому, он здесь, с ней, навсегда. Это её муж, самый близкий, самый родной человек.

Ощущение прочности, основательности отношений возникло в ней с той минуты, как он сделал ей предложение. И сейчас это ощущение прочности утвердилось.

Она приготовила завтрак. Сырники и оладьи. Борька любит сырники и оладьи. Это их с Борькой праздничный завтрак. Борька делает из них бутерброд – на оладью кладёт сырник. Борька любит поговорить на тему «сырники-оладьи». «У сырников и оладий – общая основа, – вещает он, – мука и яйцо. Но ты только подумай, как различен их вкус! Творог – это явление непонятное, придаёт любому блюду пикантность».

Юрий ел сырники с оладьями молча. Ел медленно, аккуратно. Ей нравится, как он ест, и она не отрываясь смотрит на него.

– Катя, я хочу кое-что прояснить, чтобы ты знала, – неожиданно говорит он. Потом долго молчит, глядит на неё внимательно светло-зелёными строгими глазами, точно решая: сказать – не сказать. Говорит: – У меня сейчас много работы. С ребёнком мы подождём.

Больше он ничего не прибавляет.

– Расскажи мне про свою работу, мне интересно просит она. – Видимо, работа для тебя в жизни – главное. Я хочу понять, чем ты занимаешься.

Сказала, и вдруг до неё дошёл смысл его слов. Катерина очень удивилась. Какая связь? Почему ребёнок не может появиться? Пусть себе Юрий работает, она будет растить их ребёнка.

– Мне двадцать девять лет, – возразила она Юрию. – Два года для женщины большой срок, мне будет трудно рожать.

Он улыбнулся.

– Почему трудно? Тридцать с небольшим для современной женщины возраст нормальный. Ребенок – это основной смысл семьи, ради ребёнка люди женятся. К этому вопросу нужно подойти очень серьёзно, необходимо подвести базу. У меня на работе очень сложный период, я внутренне к ребёнку не готов. И потом, ты такая молодая…

– Какую базу? – удивилась она. – Квартира есть. Зарплаты у нас с тобой вполне нормальные. – Но почему-то голос её прозвучал неубедительно.

Она хотела перевести разговор, хотела спросить, понравились ли ему сырники, понравились ли оладьи, но ей стало неловко: он уже пил чай, словно никаких сырников и оладий не было.

Вечером Катерина зажгла торшер, включила музыку, забралась с книжкой на тахту. Но читать не могла, исподтишка то и дело смотрела на Юрия, он листал толстую тетрадь, всю сплошь исписанную странными крючочками, буквами и формулами.

Одна пластинка, вторая, четвёртая.

– Пойдём ужинать! – позвала она.

Он не услышал. Он был от неё отгорожен миром, в котором ей ничего не понять, но благодаря которому она, кажется, ещё сильнее любит его.

– Ты с голоду умрёшь! – сказала она тихо.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем он встал и подошёл к ней.

Аскетичное строгое лицо с узким овалом, бледное, точно облитое лунным светом, удивлённые, чуть растерянные глаза, строгие, крепко сжатые губы.

Он смотрит на неё прямо, глаза в глаза, не отрываясь, брови чуть приподняты, углами.

Поймала! Это то, чего она так от него ждала. Не скрывая себя, он смотрит на неё.

– Пойдём танцевать! – говорит неожиданно. Встаёт, осторожно берёт её руку в свою, осторожно касается её спины, осторожно ведёт под щемящую музыку.

У неё подкашиваются ноги, она припадает к нему всем телом, но он осторожно, чуть-чуть, едва-едва отодвигает её.

Ей сладко, ей так сладко, как никогда в жизни не было! Она попала в круг, очертивший его, хранящий его тепло, ей жарко в этом их общем круге. Она снова прижимается к нему, и снова он отодвигает её, осторожно, мягко. Так же, как вчера, и позавчера, и месяц назад, она чувствует: он боится распахнуться перед ней, переплестись с ней. Что-то сильное и властное удерживает его в его круге, за чертой возможного соединения.

Три дня, три ночи. Они гуляли по Москве, заходили в маленькие скверики, которые она так любила, сидели на одиноких скамейках.

Моросил дождь поздней осени. Голые деревья защитой от холода выставили узловатые старые ветви со случайно уцелевшими листьями, голая и мокрая земля ждала снега.

Катерина осени не чувствовала. Деревья ей казались красивыми: Нравился унылый дождь и пустые мокрые скамьи.

– Где ты был в войну? – спросила она, вспомнив почему-то дождливый Чистополь, по которому она бродила в поисках хлеба. Под дождём ходила, заглядывала в урны, как собака, искала хлеб во дворах. Было ей пять лет. Сколько времени прошло, а она помнит, будто голодная сейчас.

– В Средней Азии.

Юрий рассказал: их приютила семья из семи детей, старухи и молодой худой женщины. Старуха гладила Юрия по голове и говорила как заведённая: кушать надо. А, что будем кушать, когда нэт купать? Но кушать они с молодой раздобывали: пекли лепёшки, варили компоты из сухих груш и яблок.

Вечерами Катерина с Юрием сидели под общим торшером, читали. Они ели за одним столом и смотрели друг на друга не отрываясь. Они были вместе.

Ни она, ни он не задавали вопросов: «О чём ты думаешь? Что ты чувствуешь?»

Каждую минуту Катерина чувствовала: Юрий хочет протянуть к ней руку и не протягивает, хочет заговорить и не заговаривает. Хочет поцеловать, преодолевает себя и не целует. Ей казалось, она чувствовала, он буквально силой удерживает себя, чтобы не забыться, не потерять голову.

2

Кончились положенные законом три дня, и они разошлись по своим работам.

В клинике всё было по-прежнему: конференции, операции, обходы больных, приёмы больных в Консультации…

Но Катерине показалось, что и больные, и коллеги, и сами стены клиники изменились – нет неудач, несчастных случаев, патологии.

Плачет женщина:

– Зачем я лечусь? Всё равно я никому не нужна. У нас в отделе тридцать женщин, из них больше половины одинокие. Что можно сделать, если у нас мужчин вообще нет? И в техникуме были одни девушки. Статистика – скучная наука. Где мне знакомиться? Да ещё я урод. Глаза – щёлки, уши торчат. Доктор, что делать? И лет уже много – за тридцать.

Катерина сжимает руку женщины:

– Прежде всего не плакать.

Даже в этой ситуации Катерине кажется: выход есть. Её так переполняет радость, что этой радости, кажется, хватит на всех больных.

И Катерина начинает говорить горячо, ласково:

– Давайте думать вместе. Какие есть возможности знакомств. Дом отдыха? Ездите ли вы в дома отдыха?

Нет. Ну и что, что поеду, всё равно никто внимания не обратит. К красивым подходят на улице.

– А кто подходит? Не завидуйте красивым, на них часто слетаются летуны. Скромному человеку нужен скромный человек. А школьные друзья?

Женщина махнула рукой.

– Кто женится на однокласснице? Редкий случай. Да мне и не нравился никто в школе.

– Вы не плачьте, я что-нибудь обязательно придумаю, главное, не волнуйтесь.

Катерине казалось, она всемогуща, каждому может помочь.

Домой в первые дни брака торопилась.

Ей казалось, Юрий, как только придёт, снова заполнит её энергией, которую она перерасходовала.

Но получилось не совсем так, как думала она.

С Юрием у них началась странная жизнь. Юрий расспрашивал её о клинике, и она первое время охотно рассказывала. Но когда она спрашивала о его делах, он, как улитка, прятался в свою раковину. Ей казалось, она бежит за ним, а он от неё убегает. Часто стал сниться ей один и тот же сон: белая дорога, как свет от её фонаря под окном. Юрий скорым шагом ушёл вперёд, а она почему-то задержалась, чуть отстала. Она пытается догнать его, сначала ходко идёт, а потом бежит, но никак не может до него добежать. Снизу, с боков, с неба – белый мёртвый свет.

Сон повторялся и тревожил её. Что он означает? Что с ними случится? Юрий уйдёт от неё?

На работу Юрий уезжал в полседьмого утра. Первое время она вставала без четвери шесть, накинув халатик, шла на кухню. Варила свежую молочную кашу или разогревала вчерашний суп. Юрий любил утром есть суп.

Борька был к еде нетребователен, его вполне удовлетворяли покупные пельмени, бутерброды, каши. Юрий чуть не в первый день сказал, что бутербродов не любит, покупных пельменей не любит, что он привык к домашней еде.

Чтобы его кормить, Катерина купила поваренную книгу и все вечера, все субботы-воскресенья проводила на кухне. То недосолит, то пересолит, это не важно, Юрий не замечал, он съедал всё до капли, говорил одинаково «спасибо» за недосоленную и пересоленную еду.

Около шести вставала она недолго.

– Разве это разумно? У тебя есть в запасе час сна, у тебя операции! – сказал как-то Юрий. – Я вполне сумею сам себе разогреть. Если с вечера всё готово, вынуть из холодильника, поставить на плиту просто. Очень прошу тебя, не беспокойся. Ты так устаёшь! Человек, который много работает, должен беречь свои силы, как бегун на дальней дистанции. Ты согласна?

Честно говоря, вставала она вовсе не для того, чтобы подать ему суп и кашу, ей хотелось лишнюю минуту побыть с ним, осознать, что у неё есть муж. И смотреть, как он ест, было для неё удовольствие.

Возвращался Юрий поздно – между девятью и десятью вечера. Она успевала к его приходу отдохнуть, почитать, послушать музыку.

Теперь в перерывы на работе она не обедала, а бежала по магазинам. Домой приволакивала каждый день по две сумки. Она хотела баловать его.

Плов, фаршированная картошка, ленивые вареники, сметанные лепёшки, жаркое… Всех коллег расспрашивала, чем они кормят своих мужей.

Каждый вечер она устраивала маленький праздник. Новое блюдо, новое платье, цветок, пирожок к чаю. Замечал Юрий или не замечал, сказать трудно. Он ел, говорил «спасибо» и сразу ложился.

Засыпал он тоже почти сразу, едва договорив: «Спокойной ночи, Катя». Лишь тихое, неслышное дыхание свидетельствовало о том, что рядом с ней лежит человек. Пятую ночь, шестую, четырнадцатую – ночь за ночью она лежала неподвижно, вытянувшись, боясь сделать хотя бы робкое движение. Текли беспомощные слёзы, в груди больно, большим камнем притаилась обида.

Полно, есть ли у неё муж? Ради этого выходила она замуж?

По субботам и воскресеньям он уходил на полдня в библиотеку, а во второю половину, после обеда, садился за стол работать. Очень редко глаза его прояснялись и смотрели на неё.

– Ты похудела, – говорил он озабоченно. – У тебя всё благополучно?

Её словно что-то держало за язык, она перестала рассказывать ему о своей работе и уж, конечно, спросить его, что случилось, почему так решительно и бесповоротно он вычеркнул её из своей жизни, тоже не могла. Появилась у него женщина или он недоволен ею?