Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Нет, Катюша в порядке. Мне нужно тебя увидеть.

Перед дверями её клиники стояла голубая машина, она блестела ручками и окнами. Новенькие «Жигули».

– Вот… мои чертежи и рефераты. Тебе подарок. На юг поедем, к морю.

Она заплакала. Прислонилась к новой прохладной дверце. Плакала горько, виновато.

– Что случилось? Ты не рада? Тебе плохо? Ты не такую хотела машину? Объясни же, умоляю тебя.

Из праздничного и сияющего Анатолий сделался несчастным. Топтался растерянный перед ней, не зная, что делать дальше, что говорить.

Вереница торопливых событий, картинок прошла перед Катериной. Она спит, Толя склонился над столом. Она только проснулась, потягивается, отдохнувшая и довольная, он ставит перед ней кофе. В субботу она собирается стирать, он приходит в ванную, отнимает таз. «Я помогу!» День за днём, час за часом его сияющие глаза обращены к ней. Ради неё – каждое мгновение его жизни!

– Какой ценой! – заговорила наконец Катерина. – А если ты из-за этого тяжело заболел? Посмотри, какой ты синий, под глазами черно. Ты истощён. Зачем нам машина? – Она протянула руку к его щеке, погладила. И – улыбнулась. – Теперь ты больше не будешь работать ночами? – спросила с надеждой. – Мне ничего не нужно. Я хочу только, чтобы ты был здоровый. – Нежность смешивалась с благодарностью и восхищением. Как она не понимала, с каким удивительным, каким жертвенным человеком рядом живёт?!

– Буду! – сказал Анатолий. – У меня ещё идеи. Почему ты плачешь? Объясни, я ничего не понимаю, – просил он. – Разве ты не рада? Разве тебе плохо будет ехать в собственной машине к морю?

В этот день возникло в ней зыбкое, неуверенное. чувство вины перед Анатолием. Хватит барства.

С сегодняшнего дня она будет служить ему в ответ. Но, прислушиваясь к себе, безжалостно вглядываясь в себя, поняла: она не сможет служить ему. Не хочет.

Все-таки условие поставить сумела: ночью он работает лишь два раза в неделю, в остальные дни ложится спать рано.

Дочка уснёт, Анатолий включит музыку, зажжёт торшер, поставит перед ней чай. Она пьёт чай, а он смотрит на неё так, точно видит её первый раз в жизни.

– Катя, – лепечет он. – Катенька! – Осторожно обнимет, притянет к себе.

А ей хочется отвести его руки, а ей хочется почитать.

– Толя, я устала, давай спать, – просит она жалобно. – Я так устала!

– Сейчас! Прошу тебя, умоляю… -

И всё-таки она отводит его руки, его губы.

– Толя, я забыла к завтрашнему дню постирать блузку. – Она встаёт, пытается влезть в тапки, ноги в тапки не попадают, босиком спешит в ванную.

– Давай я постираю, – тут же появляется в дверях Анатолий.

Он спит в трусах и в ванную сейчас пришёл раздетый. У него широкие плечи, узкая талия – очень красивая фигура у Толи. Но ее раздражает, что он стоит перед ней в трусах. Она же в халате!

А он не понимает её раздражения.

– Бедняга! Даже ночью не можешь спокойно отдохнуть. Давай я, мне не трудно.

Скрыть своё раздражение, не показать его Толе! Оказывается, это так трудно! И возникает жалость к Толе вместе с нежностью, вместе с раздражение! И – чувство вины… Чувство вины всё глубже врастает в неё.

– Бог с ней, – говорит Катерина. – Завтра простирну, пойду в коричневой; Ложись скорее, у тебя тяжёлая работа, нужно выспаться.

Как он не чувствует, что она неискренняя, что больше всего на свете она хочет, чтобы он оставил её в покое. А он улыбается и осторожно гладит её непробиваемое плечо.

– Толя, какие новости у тебя на работе?

Он растерянно моргает.

– Всё обычно.

– Расскажи, пожалуйста.

– Я не умею. Ты же знаешь, я не люблю думать и говорить о работе. Каждый день – станки, и больше ничего.

Представь себе, что тебя не раздражает это глупое моргание, а нравится тебе. Представь себе, что тебе очень нравятся эти светлые волосы, эти голубые глаза, короткий, курносый нос. Редкой души человек твой муж. Если ты поймёшь это, всё изменится.

– Толенька, родной! Ты такой родной, – говорит она виновато, всеми силами пытаясь на него выплеснуть нежность, обнимает его. – Я с тобой связана родством, да? Катя похожа на тебя. Ты, наверное, тоже был тихий в детстве? Признавайся, тоже с конструктором всё возился и лепил зайчиков с кошками? И так же, наверное, высовывал язычок?!

Толя молчит.

– Что ты, Толя? Обиделся?

Толя молчит. И Катерине кажется, он слышит, вернее, слышал, как она уговаривала себя хорошо относиться к нему, как домкратом поднимала из груди к языку нежность пополам с благодарностью.

В комнате темно, Катерине неловко за свою игру перед ним. Она чувствует, ему явно не по себе. И вдруг, холодея, угадывает: он всё понял. Из озноба – сразу в жар… она прикладывает ладонь к одной щеке, к другой. Почему так стыдно, так нестерпимо стыдно?

– Ты обиделся? Почему ты молчишь? – лезет она на рожон. – Толя, Толечка!

– Спи, Катя, тебе нужно выспаться, – хрипло говорит он. Осторожно высвобождается из её объятий, прячется под одеяло. – Спи, моя родная. Я хочу, чтобы ты выспалась. У тебя такая трудная работа!

Он спит, а она не может уснуть. Смотрит в белый потолок. По потолку идут блики: то ли едут машины по улице, то ли мигает фонарь…

Если Анатолий живёт ради неё, значит, её жизнь вдвойне значима и ценна.

Зачем живёт она? Вылечивать больных – её назначение. А ещё? И у Анатолия, и у Николая есть любовь. Таинственное чувство, живущее внутри них, заставляет их глупо улыбаться… Любовь – тоже смысл жизни? Что значит «любить»? Она хочет всё делать для Анатолия и не может.

Почему тогда на работе время летит так быстро, а дома тащится, словно товарняк по летним занятым путям?

Ермоленко, Верочка, Тамара заставляют её забыться и не думать о себе, а дома, хочет этого или не хочет, она только и делает, что думает о себе: «хочу того», «хочу этого» – совсем как старуха в сказке о рыбаке и рыбке.

Анатолий спит. Он тихо, почти неслышно посапывает, преодолев обиду. В нём много скопилось боли. Сколько раз он протягивал к ней руки, а она – отводила их! Он спит.

День сменяется днём.

Человек просто живёт – в своём привычном ритме. До каждой трещины знакомый асфальт по дороге к автобусной остановке. До каждой веточки знакомы деревья. И то, что она делает ежедневно, знакомо. А оглянешься, и получается: вроде ты уже прожил большой кусок жизни. Больные или любовь – смысл её единственной жизни? Что не так в её отношениях с Анатолием?

Катерина полюбила гулять. Оставив Катюшку на Анатолия, бродила по городу. Окружённая толпой, была одна.

Дома есть тёплые и есть холодные. Прижмётся к стенке тёплого дома, согреется. Остановится около холодного дома, озноб пройдёт по позвоночнику – иди отсюда.

Между домами нашла садик. Четыре дерева, скамья, голые прутики кустов. В центре прутик и дерево – неожиданный праздник. Сколько людей здесь, под этими ветками, прятались от своей жизни?!

Нравилось ей стоять посреди проспекта. Подземные переходы она терпеть не может, а вот стоять в самой середине улицы и смотреть сначала влево – откуда на неё машины идут, фарами освещая её и делая значимой, будто она на сцене стоит, а потом вправо – теперь машины от неё уходят, как жизнь, мигая красными глазами, прощаясь.

Дома тепло, уютно, чисто. Дома – Катюшка и Толя. А ей плохо дома. Какая-то сила гонит её из дома прочь – к огням города, к непрекращающейся жизни, к запрятанным между домами деревьям и кустикам. У неё есть всё. А дыхания нет.

Подошла к дому. Около будки телефона-автомата плачет женщина.

– Что с вами? – спрашивает Катерина, полуобнимает её за плечи, надевает на голую шею свой шарф, ведёт её к автобусу, едет вместе с ней в больницу.

Долог разговор с дежурным врачом. Женщина права – надежды нет, сын обречён.

Вот в такой ситуации что делать? Больница – хорошая, врачи – хорошие. Если не могут помочь они, как поможет она, врач другой специальности?

– Дайте мне адрес вашей невестки.

Поздно ночью, добравшись наконец до дома, она пишет письмо незнакомой, чужой женщине:

«Я врач и мать. И вы – мать. Вы ничего не знаете о своём будущем и о будущем своего ребёнка, какая судьба кому уготована?! Прошу Вас просьбой матери: привезите сына к отцу и бабке, не лишайте последней радости несчастных людей. Заверяю Вас как врач – Ваш муж не заразен, он облучён, и процесс распада происходит только в его организме. Если Вы – человек и мать, приезжайте».

Когда, наконец, она ложится, Анатолий ещё продолжает работать.

Катерине жалко его – это чувство над всеми вопросами и ощущениями. Голова освещена оранжевым светом, распушены волосы, розовая щека.

– Толя, ложись спать» – зовёт она. – Я не хочу лишних денег, мне ничего больше не нужно, у нас всё есть. Нельзя полночи чертить, ослепнешь! Иди же! Я не могу без тебя уснуть.

Не может она уснуть ещё и потому, что видит рыхлое, измученное лицо матери и бледно-жёлтое сына. И звучат строки Ахматовой:

 
Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас.
 

Сын Ахматовой – в тюрьме, на тонкой нити жизни и смерти, этот – умирает от неизлечимой болезни. Но страдания матерей – те же.

Покорно Анатолий ложится, обнимает её, растворяя в ласке страх перед подступающей смертью хорошего человека, делает вид, что задрёмывает, а когда она уже на самой грани глубокого спасительного сна и не сумеет больше сделать ни одного движения, ни слова сказать, встаёт и садится к столу. Она знает, он снова чертит, но она уже спит и позвать его, окликнуть не может.

4

Как, когда совершился в ней перелом? Под фарами ли машин, или под голым, зимним деревом на скамейке в крошечном садике, зажатом домами, или по дороге из клиники, когда она размягчена разговорами с больными, или в больнице, куда кинулась спасать человека, или за письмом к незнакомой женщине, она не знает, но Анатолий неожиданно расположился в том же ряду, что и больные, и Катюшка, и она в себе ощутила ответственность за него. Если она хочет спать спокойно и не мучиться угрызениями совести, она должна начать заботиться об Анатолии. Не в ответ на его заботы, не в благодарность, а просто потому, что он – в ряду самых близких ей, самых главных, самых родных людей, за которых она отвечает.

У каждого человека есть то, что он любит, то, без чего он не может, и то, чего он терпеть не может. Она любит разговаривать со своими больными, она терпеть не может ходить по магазинам.

В день, когда у неё не было приёма больных, совершенно неожиданно для себя, она вышла из клиники в три часа.

Белый день. Белый – потому, что обычно она уходит в восемь, а сейчас ещё светло. Белый – потому, что засыпан снегом. Белый – потому, что небо – белое, куполом прикрыло город.

Анатолий – самый лучший из всех, кого она знает. Он не современный. Он жертвенный. Он зависит от неё, как Катюшка.

Нельзя в жизни только брать. Нельзя привыкать к тому, что чья-то жизнь отдана в откуп тебе.

Благодари его. Думай о нём. Люби его.

Никакого дня рождения у Анатолия нет. Но пришёл момент, когда надо сделать ему подарок.

В справочном бюро ей сказали, что есть мебельный комиссионный на Смоленской набережной. Она села в автобус и через несколько минут была в магазине.

Она купит Анатолию уютное кресло. В нём Анатолий будет отдыхать после тяжёлого рабочего дня, читать, смотреть телевизор. Видеть не может она жесткого стула перед обеденным столом. Стол – тот самый, за которым когда-то женихи пили чай. На нём Анатолий чертит свои чертежи.

Он сядет в кресло, расслабится и наконец отдохнёт! – навязчиво повторяется одна и та же фраза.

Нет, она купит ему книжные полки. Стеллажи у него есть, он сам сделал их – всю стену закрыл! – но книг у него больше, чем места на стеллажах: лежат пачки в тёмной комнате.

– Что вам? – неожиданно окликнул её подслеповатый, с очень сильными стёклами, невысокий человек. – Я вижу, вам что-то нужно.

– Кресло, полки…

– Жаль, – пощёлкал языком старичок, – этого сегодня нет. А стол вам не нужен?

– Какой стол?

– Уникальный! – Старичок оживился, расправил плечи, даже ростом стал выше. – Красное дерево, конец девятнадцатого века, вместительный, такого второго нет!

Как же о столе она не подумала? Анатолий работает за кухонным или обеденным столом, карандаши и то негде спрятать.

– Давайте! – выдохнула Катерина. – Беру.

– Да вы посмотрите, вдруг не понравится?

– Понравится.

Пять рублей сверх! И пойдёмте в поднял.

– Согласна. – Катерина раскрыла сумочку.

– Да подождите вы сорить деньгами! Посмотрите сначала.

Старичку очень хотелось совершить всё, как полагается.

Это был старинный, антикварный старичок, артист своего дела. Он любил вещи и хотел, чтобы покупатель полюбил их так же, как любил их он, со сложной и тревожной судьбой прошлого. Он хотел, чтобы над прекрасным произведением искусства поохали и поахали. А Катерина хотела разрушить его радость от встречи со стариной – спешила всучить деньги и забрать стол.

Но, увидев несчастные подслеповатые глаза старинка, наконец, поняла, что должна сделать, и послушно пошла за ним в подвал. А когда увидела, что ей предлагают, – ахнула. В самом деле стол – уникальный: большой, гордый, «породистый», с широким простором поверхности под крышкой для готовых и неготовых Толиных чертежей, с шестью большими, удобными красивыми ящиками в двух тумбах, с мелкими ящичками посередине – для писем, карандашей, линеек, ластиков, чернил, скрепок, с таинственными тёмными знаками-узорами, наверняка что-то значащими, но навсегда теперь неразгаданными. Вряд ли сохранился даже прах великого краснодеревщика – развеян революциями и войнами!

Растерянная, потрясённая, стояла Катерина рядом со счастливым, приосанившимся даже старичком.

Перевезти стол оказалось трудно. Сначала не было машины, а были ребята, готовые тащить любую тяжесть на любой этаж. Потом пришла машина, исчезли грузчики. Выручил старичок-продавец, готовый для Катерины сделать невозможное за то, что она в восторге поохала и поахала над столом! Исчез на несколько минут, оставив её любоваться произведением искусства, вернулся с молодыми ребятами.

– Десятку им, машину оплатишь само собой, – сказал. – Эх, жизнь моя!

В глаза Катерине не глядел, видно, расстроенный тем, что она стол забирает.

Она шла за столом, как за чудом.

В ярком свете он оказался ещё значительнее. Глубокий блеск, благородство, гордая осанка… Это как раз то, что ей в жизни сейчас необходимо. Она поставит стол боком к окну, чтобы Анатолий мог чертить по субботам и воскресеньям при дневном свете. Для вечеров она купит лампу на ножке из красного дерева. Будет ходить в антикварный магазин до тех пор, пока не подберёт именно такого, глубокого цвета и той же породы. Пусть Толе будет удобно.

Стол не для чертежей, над которыми Анатолий корпит ради денег. Она уговорит Толю написать диссертацию и разработать свои открытия – он и через голову начальника сумеет пробить их! И тогда начнётся у Анатолия новая – творческая жизнь.

Только к шести часам вечера стол, наконец, занял предназначенное ему место. Катерина вытерла пыль мягкой суконкой, в ящики настелила бумагу и, полюбовавшись столом от двери, побежала в детский сад за Катюшкой.

За Катюшкой всегда приходил Анатолий, и Катерина не учла, как он испугается, не увидев дочку среди детей!

– Мама, у нас обновка! – Катюшка сразу побежала к столу.

Катерина засмеялась.

– Обновку надевают на себя, а это покупка, это стол, – радостно объяснила Катерина, снова в изумлении замерев перед столом: дома, в ярком свете, он был ещё более величественный и таинственным. Кто работал за ним? Что делал? О чём думал? Счастье или несчастье принесёт стол им? Стол, показалось Катерине, стал членом их семьи в ту минуту, как занял своё место у окна.

– Я положу в ящик куклу, пусть она там спит, как в кровати, – дочка побежала было за игрушкой.

– Подожди, – остановила её Катерина. – Кукле нужен воздух, чтобы дышать. Она задохнётся в ящике. Но самое главное: это папин стол, а не твой и не мой. Понимаешь, папин?!

В эту минуту вошёл запыхавшийся Анатолий.

– Катя! – крикнул он с порога.

– А! – откликнулись обе.

Он был бледен.

– Что случилось? Ты не заболела? Я звонил на работу, ты ушла с середины дня.

– А зачем ты звонил? Ты никогда не звонишь. Один раз звонил, когда купил «Жигули».

– Не знаю почему, мне стало неспокойно. Мне показалось, ты думаешь обо мне. И я испугался.

– Почему же нужно этого пугаться? – засмеялась Катерина.

– Что же ты, папа, ничего не видишь! Это тебе обновка, ой, покупка! Тебе подарок! Ты теперь будешь работать за настоящим столом.

Анатолий сел на тахту, заморгал.

Мне?! Зачем?! – У него задрожали губы, лицо странно поехало вбок, казалось, ему стало плохо.

Катерина опустилась перед Анатолием на пол, положила ему на колени голову. А потом, преодолевая робость, стук сердца, заторопилась, боясь, что Анатолий не даст ей договорить:

– Нельзя всё мне, Толя, мне и Катюшке. Ты напишешь кандидатскую, а потом докторскую… Ты за ним оформишь все свои открытия!

Она замолчала, поражённая новым ощущением, – она переполнена никогда ранее не испытанной радостью и удивительным открытием: Анатолий, видно, вовсе не жертвует собой, отдавая, даря всё ей, он каждый раз испытывает вот такую же острую радость, какую испытывает сейчас она. Она поднялась, легко счастливая, в себе чувствуя себя очень много в ней сейчас радости!

– Мне?! – Анатолий тоже встал. Осторожно подошёл к столу, осторожно погладил его, осторожно выдвинул один ящик, долго смотрел в него, гладил нарядные стенки, задвинул, выдвинул другой. По очереди выдвигал все ящики, рассматривал, и лицо у него было как у Катюшки: отрешённые, счастливые глаза, аккуратные яркие круги на щеках.

– Ты права, теперь я должен защитить кандидатскую! – сказал озабоченно. – В короткий срок. Все вечера, когда ты работаешь, тоже буду работать. И ночи. А потом защищу докторскую!

– Нет, не ночами! Стол стоит около дневного света. В субботы и воскресенья, пожалуйста, работай, но только до девяти вечера. Всё хозяйство возьму на себя. Вечерами в будни разрешаю до десяти. В десять – отбой. Мне твоё здоровье дороже твоей кандидатской и твоих дополнительных заработков.

Долго в тот вечер, голодные, позабывшие про голод и усталость, стояли они над столом, как стоят над новым, ещё незнакомым, но уже любимым членом семьи.

Стол изменил всю их жизнь. Анатолий, казалось, вырос на голову. Ходил он теперь, расправив плечи, тщательно отутюженный даже дома, готовый в любую минуту идти в гости или на выставку. Стал он строже и сдержаннее по отношению к Катерине, что очень ей нравилось. С радостью готовила она ему, подавала, мыла, стирала.

– Папа работает! – эти слова стали в их доме главными.

Катерина помогала чертить, Катюшка ластиком стирала с листов ватмана грязь. Несколько месяцев все трое с разных сторон сидели за столом и работали.

Если и бывает чудо в жизни, то оно случилось с ними – Анатолий в самом деле, неожиданно для своей лаборатории, неожиданно для Катерины, а больше всего для самого себя, довольно быстро защитил кандидатскую и выбрал тему для докторской.

Стол в самом деле стал членом их семьи. Каждый старался первым стереть с него пыль, погладить его, дотронуться до него. И, когда Катюшка выдвигала по очереди все ящики, Катерина стояла рядом с ней и любовалась ими.

Всего за три года Анатолий защитил докторскую и получил лабораторию.

– Теперь будешь жить! – сказал он Катерине после банкета. – Это всё для тебя. Теперь поедем путешествовать. Теперь снова любое твоё желание – для меня закон.

Но, лишь Анатолий снова стал жить только для неё, в Катерине зазмеилось раздражение. Раз родившись, оно возвращалось снова и снова. Катерина гнала его, а оно разрасталось и непобедимо расползалось в ней.

Как уже было когда-то, Катерина поняла, что ей нравятся удобства и покой. Несмотря на раздражение, она беззастенчиво пользовалась всем, что давал ей Анатолий: красивой одеждой, обслугой, удобными креслами, машиной. Она так привыкла ездить на работу и с работы на машине, что казалось, в автобус и залезть не сумеет. Она чувствовала, что потолстела – вся «ушла в зад», её это злило, но менять образ жизни уже не хотела – да, без машины она жить и не сможет теперь!

Приходить к больным в палату в неурочное время перестала. И расспрашивать их об их жизни перестала.

Амбулаторных больных стала принимать формально.

Пришла к ней как-то немолодая женщина лет сорока пяти. Раньше Катерина увидела бы и смущение её, и волнение. А теперь слышала только голые факты:

– У меня молодой муж. Очень нужен ребёнок. Помогите.

Раньше заглянула бы в глаза женщине, поговорила бы с ней ласково, а теперь отрезала:

– Мы помогаем женщинам только до тридцати пяти. Опасно для жизни. – Добавила: – Следующий.

А ушла женщина, и Катерина спохватилась: что с ней, в кого она выродилась?

Встать, бежать за женщиной, а… зачем? На самом-то деле она и не сможет помочь женщине в сорок шесть лет, даже если захочет.

– Можно?

Входит девочка.

– Простите, я не помешала?

…Сидя рядом с Анатолием в машине, угрюмая, раздражённая, Катерина в отчаянии спрашивает себя: «Что со мной? Как я могу отшвыривать людей?» Но очень скоро мерный ход машины, чужая, не касающаяся её жизнь за окнами, холод и дождь, не достигающие её, отвлекают от неприятных мыслей.

– У меня идея! – говорит Анатолий. – В это лето едем на машине к морю!

И они поехали. Новый «Москвич» с грехом пополам довёз их до Нового Света. В первые дни, после усталости и московских дождей, солнце, море, парк были праздником. Распластаться на песке, раскинуть руки, смотреть в голубое безоблачное небо – ощущение новое. Бело-оранжевый, голубой свет омывает её, наполняет покоем. Вытянуться рыбкой в воде, ощутить себя струной, раствориться в чистой воде, из которой вышло всё человечество, – наполниться новой жизнью!

Но уже через неделю снова раздражение. Раздражало всё: и как Анатолий разговаривает с Катюшкой, и то, что встаёт ни свет, ни заря, чтобы приготовить им завтрак и успеть сбегать на рынок за фруктами, и то, как делает на пляже зарядку.

В один из душных вечеров они пришли на пляж.

Море почти не двигалось, лишь у самого берега лениво шевелилось – на пять-десять сантиметров приливало и тут же откатывалось назад. Солнце уже ушло, небо готовилось к ночи, темнело сгустками, голубизна бледнела, серела.

Катюшка ходила по берегу, согнувшись почти пополам, собирала камни, Анатолий сидел, обхватив колени. Лицо у него было детское, наивное, вернее, глуповатое – чуть оттопырена губа, чуть вздёрнут нос.

Книжка у неё в руках, открыта на тридцатой странице – «Сто лет одиночества».

Ни с того, ни с сего ей стало скучно. И неприятны ей чуть вздёрнутый, но вполне аккуратный нос, округлый, детский, чуть скошенный подбородок, но тоже вполне симпатичный, тонкая шея, остро торчащий клок волос на макушке…

Она знает, как Анатолий посмотрит на неё, что скажет. Он скажет: «Я тебя люблю», «Ты самая красивая», «Ты самая умная». Он повторяет это ежедневно, по несколько раз, и слова эти сами по себе уже ничего для неё не значат, совсем обесценились.

Она знает, что он сделает, когда она скажет, что хочет спать. Вскочит, быстрыми шагами пойдёт домой.

Как он сидит сейчас, как смотрит, полуоткрыв рот, в море, как смотрит обычно на неё, как ходит, как аккуратно складывает рубашки и расставляет тарелки – всё раздражает её. Всегда согласен, всегда готов выполнить всё, что она скажет, всегда готов тут же исполнить всё, что она ни попросит…

Куда бежать от него?

Она с ума сошла! Она обнаглела! Любовь всегда смешна и нелепа. Тебе в ноги брошена редкая любовь, а ты топчешь её. Другая на твоём месте… Пусть будет другая на её месте! Нельзя суетиться в любви. В любви должно быть интересно. Что-то должно быть спрятано, как спрятана плоть в одежду. Она не знает, как должно быть. Она знает, что ей скучно, ей плохо рядом с человеком, подарившим ей большую любовь.

Строг и таинствен закат. Строго и таинственно море. Строги и таинственны горы. Скрыт в них, как и во всем мироздании, смысл, он существует, пока не раскрыт, пока до него нужно докапываться. Когда до чего-то нужно додумываться, тебе интересно.

Нельзя выворачиваться наизнанку!

Господи! Что с ней? Она сошла с ума! У кого ещё есть рядом такой добрый, такой хороший человек? Разве можно быть такой безжалостной?

Он словно почувствовал её смятение, повернулся к ней, обнял её. Она сжалась. Естественное движение – сбросить его руку, встать, бежать прочь. Подальше от него. Куда угодно. Никогда не видеть моргающих его глупых глаз, его растерянности, его кротости, его умиления, его любви к ней.

За что она с ним так? Как она смеет! Ей человек посвятил свою жизнь.

Но – опустошение. Ни нежности, ни благодарности к Анатолию.

Словно чувствует ее состояние, Анатолии убирает руки с её плеч, отодвигается от неё, снова смотрит не отрываясь, в море.

Человек подчиняется разуму, не чувству. Проанализируй то, что происходит, постарайся объяснить. Найдёшь объяснение, сможешь поправить.

Что тебя так раздражает? То, что за много лет не можешь найти ни одного недостатка, кроме того, что твой муж слишком педантичен и аккуратен?! Ты никогда не была предателем, ты никогда не бросалась на людей без повода и причины. А этот человек живёт для тебя.

Ты любишь его. Ты должна любить его. Должна. Расспроси его, о чём он думает. Быть может, вовсе не о тебе. Быть может, в нём идёт работа, о которой ты даже не подозреваешь.

Она заставляет себя погладить его руку, она окликает его:

– Толя!

– А?!

– О чём ты думаешь?

Он поворачивается к ней.

– С детства меня интересует один вопрос. Дельфины, например, слышат на очень большом расстоянии опасность – появились акулы или, наоборот, идёт косяк рыбы. Но ведь они не только слышат, а тут же дают знать об информации собратьям. Посылается не звук, а ультразвук. И через короткое время вся стая здесь – около косяка с рыбой или удирает от акул. Чудеса! Помнишь, в сказке герой прикладывает ухо к земле и слышит: приближается конница или человек. Значит, это возможно – слышать очень далёкие звуки простым ухом. Почему же мы с тобой не слышим, о чём говорят в соседней комнате? У нас атрофировались все способности, которые присущи животным и были присущи нашим предкам. Человек стал нечутким к окружающей жизни. Не слышит, не видит. Не чувствует запаха. А ведь это главные возможности человека, позволяющие ему общаться с окружающим миром. Как же он может познавать действительность? Не говоря уже о том, что он не может знать, не ведает, что творится в душе находящегося рядом человека.

Катерина засмеялась.

– Ты что? – спросил Анатолий.

– Ничего. Просто так.

– Разве это смешно, что человек оглох, ослеп, закостенел, что лишён элементарных, заложенных в нём природой возможностей?

Главное чувство – стыд. Как это сказал Толя: «…не может знать, не ведает, что творится в душе находящегося рядом человека». Катерина прижалась щекой к его руке.

– Прости, – сказала тихо. И, словно прилила к ней энергия, сила, вскочила, раскинула руки.

Ярко-розовый цвет заката, запах моря, шорох волн, Толин растерянный взгляд…

– Может быть, пойдём в кино?

– Режим… – заикнулся было Анатолий, – Катюшке нужно спать, – он нерешительно улыбнулся. – Хотя это раз в жизни. Доченька, ты ведь скажешь, если захочешь спать? Я возьму тебя на руки, и ты будешь спать, хорошо?

– Ура! Мы идём в кино! Папа! Мама! Мы идем в кино! – Катюшка захлопала в ладоши, закружилась на месте.

Ночью Катерина не может уснуть.

– Толя, прости меня… Чисто, сытно мы живём, но почему ты видишь только меня? Почему не хочешь заметить других людей, полюбить их?

– Я не понимаю. Что с тобой? Ты сформулируй, чтобы я понял.

Спит Катюшка. Она спит неслышно, как Толя. Из парка слышен крик птицы, кликушеский, странный крик, от него тревожно на душе.

– Не могу объяснить, Толя. Мне кажется, это мещанская позиция – замыкаться в узком мирке своей семьи. Я боюсь, и меня втянет, я становлюсь непробиваемой. Перед отъездом ко мне пришла девушка. Совсем ещё девочка. У неё опухоль. А я с ней – равнодушно. Даже имени не запомнила. Так спокойнее. Машина, удобства… Я боюсь… Во мне было так много любви к людям, а сейчас от всего становится скучно.

– Ты обвиняешь меня… это я создал мещанскую среду? – Толя сел в кровати, зажёг свет. Был он сильно напуган.

– Прости, сама не знаю, что говорю. Я тебя ни в чём не обвиняю, просто мне не по себе. Давай спать. Извини.

– Чего же ты хочешь от меня, скажи! – тоскливо спросил Анатолий.

– Не знаю.

5

Москва встретила их дождём. Без просвета небо, серо-мутное, безысходное, нависло над городом.

Южный ночной разговор не забылся – Анатолий казался растерянным. Катерине было его жалко, но ничего поделать с собой она не могла.

После работы она не спешила домой. Анатолий возьмёт Катюшку с продлёнки. Спрятавшись под зонт от дождя и случайных взглядов, ходила по Москве. Лужи пузырились, что говорило о затяжном дожде.

Катерина не любила Садовую, Когда-то, говорят старики, здесь вдоль всей улицы жили деревья. До четвертого этажа поднимались они, притушивали грохот, на себя принимали пыль и копоть от транспорта. Срубили деревья, и рухнула даже зыбкая защита от несущегося, грохочущего и загазованного города. Не может Катерина представить себе, как сейчас живут люди на Садовой, как дышат. Но сама она не спешит свернуть в тихие переулки и в садики, зажатые домами; Дождь обмывает Садовую, к земле прибивает запахи и пыль. Единственный посланец природы в этой улице сейчас дождь. А машины несутся, несмотря на дождь, нескончаемым потоком, разбрызгивая лужи, окатывая пешеходов. Катерине нужны несущиеся машины и громадные дома, нужны усталые москвичи, спешащие с тяжёлыми сумками за детьми и поскорее домой. Она хочет почувствовать себя одной из многих, с помощью чужих людей хочет с корнем вырвать из себя свою исключительность, свою неповторимость, внедрённую в неё Толей. Она растворена в дожде и в газах, в усталости вечера, она расплющена машинами, она рассыпана в людях, в час пик очутившихся, как она, на улицах её города.

Ни с того ни с сего, в середине недели она взяла бюллетень. Захотелось остаться одной дома: она и – стены, скрывающие её от жизни. Может, в самом деле главная жизнь – в этих стенах?!

Долго лежала в тот день в постели. Лежать она не умела, а в то утро сил встать и начать жить не было.

Выстукивали стенные ходики время её пребывания на Земле. Как кончается каждый час и каждый день, кончится и жизнь. Она тоже станет прошлым, рассыплется в прах, и над ней когда-нибудь встанет дом, в котором кому-то будет или хорошо, или плода, в зависимости от того, правильно или неправильно распорядится она своей жизнью, оставит добрую или злую энергетику после себя.

Все-таки встала. В длинной ночной рубашке долго ходила по квартире, из комнаты в комнату, из угла в угол, непривычно было и это. Она не спешила идти под душ, одеваться, завтракать. Сегодня ей нужно переломить жизнь. Если она победит себя, она заставит себя полюбить Толю. Если не победит – уйдёт. Вот почему она взяла бюллетень. Или – или. Маленькое, а какое главное слово: «или»!