Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"
Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
В отличие от Всеволода с Анатолием, Юрий вовсе не стремится остаться с нею наедине, а если остаётся, не делает ни малейшей попытки поцеловать её, коснуться её, никогда не говорит ей о своих чувствах и не зовёт её замуж.
Юрий любит водить её в театр. Он входит в театр, как Всеволод – в зал ресторана, торжественно и гордо, покупает ей программки, сегодняшнюю и толстую, месячную. Он всегда берёт билеты в первые ряды партера – если уж идти в театр, то идти! В антракте обязательно ведёт её в буфет. Она стесняется показать ему, что ей хочется пирожное или «Мишку», берёт бутерброд с сыром, а он не настаивает. Ни в чём он не навязывает ей своей воли. Обратно они едут долго, и её не покидает ощущение праздника. Он так красив! Так светлы его серо-зелёные глаза с золотистыми точками, так строго одухотворённо его лицо! Он расспрашивает её об игре актёров, о постановке, слушает так, будто лично от неё зависит качество и значительность спектакля. Своё мнение высказывает редко, отделывается «да» и «нет», но, если высказывает, всегда возражает. Возражает осторожно, словно боится обидеть, но жёстко. Почти всегда их взгляды расходятся: то, что нравится ему, не нравится ей, и наоборот. При этом он соглашается: да, наверное, так и есть, то, что нравится ей, хорошо, но ничего не поделаешь – ему это не понравилось. Самое интересное заключается в следующем: даже когда Юрий высказывает ей своё мнение, ухватить его она не может – Юрий всегда не договаривает.
Что он за человек, о чём думает, что исповедует, остаётся для неё тайной. С любопытством вглядывается она в него, но постигнуть тайну не может. Юрий закрыт от неё, прячется, как за бронёй, за строгой одеждой – галстуком, всегда крахмальной рубашкой, чёрным пиджаком и за строгим, чуть холодным выражением лица. Доводит он её не до подъезда, как Анатолий, а обязательно до двери квартиры, точно в подъезде с ней может случиться что-нибудь нехорошее, руки он ей не протягиваем целовать не целует, снимает шапку, склоняет перед ней низко голову, так что она видит его аккуратную пушистую макушку, обязательно говорит: «Спасибо». А уже потом: «До свидания».
Он ждёт, когда она откроет свой дом, но никогда следом за ней в дом не входит, как Всеволод.
А она, очутившись за закрытой дверью, прислоняется к её шероховатой деревянной поверхности пытаясь услышать его шаги. Но шагов не раздаётся. Он продолжает стоять на площадке? Или так бесшумно ступает? Или он не ходит, а летает?
Пригласить его она не может, и ей стыдно взять его за руку, ввести в дом. Может быть, нужно было его пригласить? – гадает она. – Или он сам должен захотеть войти?
Она садится на пол, спиной прижимаясь к двери, и, непонятно счастливая, слушает больно стучащее сердце. Жарко ей, а руки и ноги – ледяные. Кто он, этот странный человек Юрий? Почему она не может его понять?
Несколько дней Катерина живёт, ощущая рядом его присутствие, пытается понять, что происходит с ней. Она ждёт вторника, чтобы снова, пусть при всех, увидеть его!
Ей хочется ощутить его власть над ней. Но вместе с тем что-то мешает, что-то, помимо неё, восстаёт против Юрия. Что?
Может, то, что Юрий с жадностью слушает Всеволода и задаёт бессмысленные, на её взгляд, вопросы…
А Всеволоду вопросы Юрия очень нравятся: он со всей серьёзностью отвечает на них, ей кажется – распускает перед Юрием хвост?!
Нарочно или не нарочно Юрий подыгрывает Всеволоду? Или в самом деле Всеволод так умён, что даже Юрий готов тратить своё время (которое, она знает, он сильно ценит) на то, чтобы этим умом насладиться?!
Они сидят друг против друга – в её уютной квартире с золотистым торшером, с ярким фонарём, с любопытством заглядывающим к ней в окно, с тихой музыкой и вкусным чаем, сидят на позабытых людьми и веком могилах. Как любили, о чём думали, что считали главным, каким делом занимались те, чей прах стал фундаментом её дома?
Чем старше она становится, тем острее осознаёт в себе связь между собою и теми, кто уже прожил свою жизнь.
Она пьёт чай, слушает мужчин, смотрит на них и с каждым из них тоже ощущает свою неразрывную, таинственную связь.
Катерина высока, длиннонога, худа. Плечи всегда чуть приподняты, точно она попала под дождь. Глаза у неё карие, волосы – золотые. На работе она прячет их под белую шапочку, а дома даёт им свободу – они обтекают её шею и плечи. Заколки больно их тянут, вырывают волоски, а потому она не любит заколок. Связывать такие лёгкие вьющиеся волосы в пучок бессмысленно, они в пучке не держатся, голова получается неаккуратная.
Обычно, добравшись до постели поздним вечером, она засыпала почти сразу. Но в последнее время сон подолгу не приходит.
Поток мёртвого беспардонного фонарного света не даёт уснуть, но штор она не любит. Не спит, и к ней приходят дневные заботы: делать операцию или не делать, вводить новое лекарство или не вводить? Вопросы по-дневному тревожат её.
В последнее время думает она и о том, как решить личную жизнь.
Но тут же сама себе отвечает: замуж она не хочет!
Борька, ли, выросший у неё на голове, виноват в этом? Или мать? Мать родила Борьку, выкормила грудью и как-то решительно и жёстко переложила на Катерину свои обязанности: Катерина должна была купать Борьку, кормить его, водить гулять, рассказывать ему сказки. Катерина рано хватила материнства. И хватила с избытком.
Конечно, мать понять можно. Полностью обеспечить всем необходимым бабушку, к которой мать фактически Катерину не допускала, обслужить отца, найти время поговорить, пообщаться с ним, наготовить на них на всех, всех обстирать, обгладить,’ обшить, а ведь ещё – работа!
«Зачем рожала Борьку?» – не раз хотела Катерина задать матери безжалостный вопрос.
Так и не задала. Борька оказался нужен лично ей, Катерине. Без Борьки зачем ей костры с шашлыками, женихи с их умными разговорами, эта квартира, где Борька проводит большую часть своей жизни и где полноправно живут в тёмной комнате его инструменты?!
И дело вовсе не в том, что всё в её квартире, начиная от стеллажей и кончая антресолями, сделано Борькой, дело в том, что Борька оказался главным смыслом её жизни. Дать ему образование, достать ему интересную книжку, сводить его на выставку, накормить – не обязанности, сладкая необходимость. Орехи в сахаре любил Борька в детстве, она раз в неделю ездит за этими орехами на улицу Горького. Борька – технарь, собирается поступать в технический вуз, Борьке нужна чертёжная доска, и она спешит купить эту доску. Ей нравится заботиться и думать о Борьке. Она одевает его, покупает ему книги.
В свои семнадцать лет Борька вымахал на метр восемьдесят пять, говорит басом. Но он легко поглощает всё, что она отдаёт ему.
С женихами у Борьки сложились любопытные отношения. Так же, как она, он нуждается сразу во всех троих. Всеволода слушает, как Юрий, позабыв обо всём на свете. По-мальчишески открывает рот, чтобы больше «вошло». С Юрием он говорит так же, как и она, словно между ним и Юрием – высокий железобетонный барьер, который преодолеть невозможно, но преодолеть необходимо. И страшно, и сладко, и кружится голова, и не дотронуться руками. Всеволод и Юрий – две недосягаемые величины, две высоты, к ним тянешься, а как их раскрыть – неясно. Анатолий – своё, родное, понятное. Без Анатолия ничего не получится по-настоящему, он необходимый компонент их жизни. Теперь а Борька с Анатолием мастерят какой-то таинственный прибор.
– Борька, скажи, кого выбрать? – как-то спросила она его. – Мне все трое нужны.
Борька пожимал плечами.
И она не знает. Кого она любит?
Больные ждут её в коридоре, как кинозвезду.
И она ждёт встречи с ними. Без них нет начала дня. Без Борьки тоже нет начала дня – обязателен звонок с «Добрым утром»!
Работу любит. Борьку любит.
Женихов тоже любит. Что значит «любит»? Жить не может? Без кого из троих она не может жить? Почему она никак не может сделать выбора?
Что это – инфантильность? Или это опыт её предков, посылающий сигнал: осторожно, не ошибись, не испорти свою жизнь – жизнь одна?!
В бессонные ночи, после встреч с Всеволодом,
Катериной овладевает беспокойство. Она словно весенняя земля, распаханная и пропитанная солнечной влагой, горячая и тревожная, ждёт, когда в неё кинут зерно и когда наконец из неё родится трава, колос, дерево.
Почему же замуж за него она не хочет?
Может быть, дело в профессии?
Она работает с женщинами, судьбой обиженными. Бесплодие, внематочная беременность, воспалительные процессы – все женские недуги должна исцелить она.
– Доктор, умоляю, помогите! – плачет женщина с пепельными волосами, худенькая, как девочка. Ей далеко за тридцать.
Катерина читает на её карточке: Ермоленко!
– Если я не рожу, он бросит меня, – горестно говорит Ермоленко. – Куда я без него? Он на улице подходит к каждому ребёнку. Остановится, смотрит, как тот играет в песке или едет на велосипеде…
Катерина чуть не плачет вместе с женщиной: вдруг она не сумеет помочь сразу двум людям?
– Ложитесь в клинику! Проведём исследование, результаты покажут, какой способ лечения выбрать, какие лекарства предложить.
– Нет, что вы! Это невозможно! – Женщина плачет ещё горше, глаза из ясно-голубых становятся водянистыми, словно страх и слёзы разом уносят их цвет и выражение. – Он уйдёт от меня! – натужно говорит Ермоленко. – Он найдёт себе другую! Он больше не может без ребёнка. Его нельзя оставлять одного!
– Исследования – сложные, вы должны быть в стационаре. А где вы живёте? – спрашивает она озабоченно. – Кунцево? А у нас юго-запад. Можно было бы амбулаторно попробовать, да вы не сможете ездить.
– Смогу! – вытирает слёзы Ермоленко. – Ещё как смогу! Провожу его на работу, и вот я, вся тут. – Глаза голубеют, Ермоленко улыбается.
– А разве вы не работаете?
– Ещё как работаю! Я контролёр на заводе. Вы не волнуйтесь, я договорюсь за свой счёт. Или возьму бюллетень. Это раньше мы работали вместе, а теперь он ушёл на другой завод. Он и не узнает ничего. Да вы не думайте, я подрабатываю хорошо – вяжу на машине. Деньги принесу домой, как положено. Спасибо вам. Когда приезжать?
Ермоленко засуетилась, вытащила из сумки большую коробку с конфетами, сунула в руки Катерине.
– Мне ничего не надо!
Первое время она краснела, мучилась, когда пациенты приносили ей духи, конфеты, цветы, а теперь привыкла – будто так и надо: привычно засовывает подарки обратно в сумки и даже улыбается при этом.
– Я понимаю, вы искренне, вы от всей души, но ещё раз что-нибудь принесёте, лечить не буду. Вы хотите, чтобы я наживалась на чужих страданиях?
Начать исследование – дело нехитрое. Главное – провести их тщательно, хорошенько обдумать результаты и попробовать найти выход.
А ситуация – безысходная. Поздним вечером, в своё ночное дежурство, сидит Катерина в кабинете, разложила, как пасьянс, анализы, графики, рентгеновские снимки.
Ермоленко Евгения Петровна. Гормоны – норма, анатомических отклонений нет… Говорит, лечилась прежде. А от чего лечилась, если отклонений нет? Возраст критический. Похоже, слипшиеся трубы.
Если дело в трубах, спасение одно – опeрация.
Но… – блёклые щёки, мелкие штрихи морщин возле губ и глаз, на лбу – увядшая кожа. Где же ты была, голубонька, раньше? Женщин за тридцать не любят брать на операцию.
Что же делать? Провести ещё исследования. Если – трубы, попробуем гидротубацию.
Вспоминая свою юность, Катерина удивлялась – юности как таковой не было. Наверное, из-за Борьки. Катерина не проводила время с одноклассниками и однокурсниками, не участвовала ни в каких школьных и студенческих вечерах. Задушевных подружек, с болтовнёй по телефону, с прыгалками-классиками, у неё не было. Она всегда спешила домой – к Борьке.
Пока она нужна была Борьке, а нужна она была ему ежеминутно до его пятнадцати лет, ни о каких подружках и речи возникнуть не могло. И, только когда Борьке исполнилось пятнадцать, её жизнь круто изменилась – Борька записался в физический кружок и стал пропадать там, а Катерина впервые осталась сама с собой. У неё была теперь только клиника.
Работали в клинике в основном женщины. В суете ежедневных дел, замученные семейными обязанностями, на новые контакты шли тяжело. И Катерина не стала ломиться в чужие двери, в ординаторской старалась не задерживаться, уходила к больным, на совещаниях никогда не выступала, чтобы не подумали, что она хочет обратить на себя внимание, – она была вне людей, и люди были вне её.
Одиночку, очертившую вокруг себя круг, приветливой улыбкой откупавшуюся от коллег, заметила не сразу. Понадобилось два года, чтобы Катерина осознала: Тамара Поликарповна дежурит под Новый год, Восьмого марта, Первого мая – в праздники. Одиночка не производила впечатления одиночки. Глаза восточной красавицы, большой нос, чётко очерченные, крупные красивые губы. Тамара не была красива, а запоминалась. Даже то, что она была полной, её не портило. При этом походка у неё была лёгкая, шаг неслышный.
Больные радуются встрече с ней.
У Тамары нет никого, раз она работает в праздники, а у неё – три жениха.
Не раз хотела пригласить Тамару к себе на праздник. Танцы можно устроить. Правда, Катерина не представляла себе, как будет танцевать с Юрием при Всеволоде, а с Всеволодом – при Юрии. Пригласить-то Тамару хотела, а язык почему-то не поворачивался пригласить. Что, если женихи выкажут Тамаре равнодушие? С какими глазами они встретятся на работе?! Нет уж, лучше активности не проявлять. Катерина издали наблюдала за Тамарой, в любой миг готовая к общению, но первая проявить активность не решалась.
Тамара пришла к Катерине сама.
Но прежде произошло событие, которое изменило её жизнь.
К ним на практику прислали студентов шестого курса.
Коля вошёл впервые в ординаторскую, как входят в праздничный зал. Тоненький, как лозинка, нервный, глазастый, с узкими длинными пальцами. Он огляделся и взглядом сразу пристыл к Тамаре. Стоял и смотрел на неё, а потом подошёл к ней.
– Здравствуйте! Я хочу работать под вашим руководством. – Сказал и сильно побледнел, но повторил ещё раз, звонко, на всю ординаторскую: – Я буду работать только под вашим руководством!
Непонятно по какой причине, Колю все дружно полюбили. Почему-то прозвали его Аспирантом, хотя в аспирантуру он в то время вовсе не собирался.
Практика длилась месяц. И весь этот месяц он старался быть всё время рядом с Тамарой. Вместе с ней обследовал больных, пристраивался рядом с ней – записывать истории болезней… Операции делал только в её присутствии, под её руководством. Вместе с ней обедал.
Тамара перестала дежурить по субботам и воскресеньям. Врачи, привыкшие к тому, что она легко подменяет их, вынуждены были дежурить сами.
Тамара не ходила – летала, каждую минуту звенел её голос: «Здравствуй!»
Казалось, только это слово и существует для неё теперь, к месту и не к месту – «Здравствуй!».
Но практика кончилась.
Странно было видеть Тамару одну в ординаторской, в коридорах клиники, во время операций. Первое время ещё сохранялось в ней радостное возбуждение, но постепенно начала она худеть, глаза становились всё больше и печальнее.
Катерина недоумевала. Неужели Аспирант бросил её? Так непохоже на него!
Тамара пришла к ней сама. Пришла в день Катерининого дежурства.
Поджав ноги, сидела Катерина на диване и читала Воннегута. Маленькая лампа освещала только часть дивана. Была поздняя ночь, больные и медсёстры уже давно уснули.
Скрипнула дверь. Катерина вздрогнула от неожиданности. Напряглась, пытаясь разглядеть, кто же возник в дверях.
– Простите, можно? Я не позвонила, я лучше так… Мне нужно поговорить с вами.
Ничем не выразила Катерина своего удивления, хотя появление Тамары в ночное время показалось ей очень странным.
– Садитесь, – Катерина опустила ноги на пол.
Тамара послушно села и долго молчала.
– Мне тридцать пять лет. – Снова замолчала. И Катерина тревожно ждала, что случилось? – Ему двадцать два, – сказала наконец. Снова замолчала.
Сидела Тамара боком, так, что большой нос был виден от самого своего корня, от тёмных, почти сросшихся бровей, до острого кончика. Билась на виске жилка, подрагивали губы.
– У меня унылый старый нос, – сказала, словно подслушала Катерину, Тамара. – У меня волосатые руки и ноги. А он говорит, я самая красивая. Я не умею разговаривать с людьми, а он говорит, я самая умная. Он же меня не знает, а узнает – разочаруется. В общем, он хочет ребёнка, а у меня ребёнок не получается, – на одном дыхании договорила Тамара и опустила плечи – словно повисла на своём позвоночнике, скорбная и тихая.
Почему она пришла именно ней, Катерине, к девчонке, а не к опытным врачам – светилам, работающим в клинике более тридцати лет?!
Катерина ждёт, что Тамара ещё скажет. И Тамара снова говорит, бесцветным, равнодушным голосом, словно не о самом главном для себя:
– Мне тридцать пять лет. Если бы я родила… пусть он уходит… он не нужен. У меня унылый старый нос, я разглядывала себя. Берёшь в руки зеркало, подходишь к большому… когда смотришь прямо, не видно, а сбоку – смотри! Рожу, и пусть уходит… От него останется память. Вы скажите, что он во мне нашёл? Может, он издевается надо мной? Он говорит: я – богиня. Ноги целует. А они волосатые…
Тамара – не взрослая, это она, Катерина, – взрослая, должна утешить, должна спасти.
Почему не получается ребёнок?
* * *
Все последние дни Катерина чувствует себя странно: тяжёл и болезнен правый бок, незнакомы и непослушны ноги, всё время подташнивает.
Домой идёт Катерина еле-еле, с опаской прислушиваясь и приглядываясь к стремительной жизни города, равнодушная к вялому дню с крупными мокрыми хлопьями. Не о доме думает, не о сегодняшней встрече с женихами, не о Борьке, перед ней Тамарины, чуть навыкате глаза, глаза Ермоленко. Жалобные глаза.
Может быть, подспудно живёт в Катерине страх, что она тоже женщина нездоровая?! Здоровых женщин вокруг неё нет!
Обида на судьбу живёт в Катерине с детства. Почему женский удел намного тяжелее мужского? Почему природа женщину отметила, наградила страданием, на её плечи возложила муки продолжения рода и ответственность за жизнь ребёнка?
Да, кроме природой уготованной ей боли и неудобств, женщина в России несёт на себе ещё и весь быт целиком, и полный рабочий день. Она всегда всем что-то должна. На работе должна выложиться полностью. Должна достать продукты, сготовить, убрать, постирать, воспитать детей, ухаживать за мужчинами… Если судить по её больным, всё это на одной женщине! Как получается, что сильные мужчины, самой природой предназначенные оберегать, защищать женщину, мать своих детей, перекладывают на её хрупкие плечи тяжёлые сумки и всё остальное?
Нет, она не хочет замуж. Она прожила жизни всех своих больных, с первого часа их замужества. Она наслушалась, какие обиды и унижения подстерегают женщину на этом пути. Она не хочет рабства, не хочет униженности, не хочет мужского барства.
Катерина не заметила перелома дня, но мокрые хлопья стали замерзать на лету. Они съёживались, твердели и на землю уже падали градом, звеня и подскакивая. Обессиливающий людей день обернулся днём бодрости. Свежий вкусный воздух, пляска и звон града. Но вместе с тем – гололёд, ноги скользят, и каждый шаг для неё – проявление героизма, преодоление боли в боку и тошноты.
Катерина шла медленно. Странно, непонятно чувствовала она себя. В ней притаилось что-то чуждое, опасное, чего она объяснить не может. Ни радости, что кончился, наконец рабочий день, ни обычного желания принять душ и отдохнуть, ни ожидания сегодняшней Встречи с женихами.
Длинный, беспомощный день. Пока она не сумела найти решения, как лечить Тамару.
Может быть, причина в Николае? Уж больно он нервный. И курит много. Но Тамара ни за что никогда не подвергнет Николая никаким испытаниям. Тем более, что Николай, защитив диплом, пришёл работать к ним в клинику. Он теперь их сослуживец, и его жизнь открыта для всех.
Сегодня день неудач. Болит поясница, болит бок, вся она налита тяжестью. Почему же ноги разъезжаются, если они – тяжёлые и едва идут?
– Оп-ля! – мимо Катерины, толкнув её, проскользнул по ледяной дорожке мальчишка, Катерина упала. Неловко, правым боком.
Мальчишка вернулся, нагнулся над ней.
– Тётенька, я нечаянно! – Он хотел помочь ей встать, но она от внезапной острой боли в боку сжалась, всей тяжестью навалилась на землю, чтобы боль затихла. – Что же вы, тётя? – чуть не плакал мальчишка. – Я каждый день падаю, и ничего. Я нечаянно. Вставайте.
Но она продолжала лежать на снежной крупе, парализованная болью, затаив дыхание.
Подошли люди.
– Я нечаянно, – уже громко стал он им объяснять. Он горько плакал. – Я хотел прокатиться, задел…
Тонкий виноватый голос мальчишки усиливал боль, раздражал. Катерина чуть подняла голову, глухо сказала:
– Не плачь, ты ни при чём. Аппендицит это!
Очутившись после операции на больничной койке, с беспомощно распростёртым неподвижным телом, Катерина с удивлением ощутила в себе странные перемены. Это, конечно, была именно она, её – рассыпанные по подушке волосы, её – узкие жилистые ноги, её – ямочка на щеке, но странно: внутри она совсем не прежняя. Или так подействовала операция? Или беспробудный сон в течение трёх суток после операции? Может быть, сосредоточение не на других, а впервые на себе вызвало такое новое ощущение жизни? Может быть, боль операции? Местный наркоз почему-то не подействовал, и Катерина чувствовала, как тянут из неё кишку.
Что за причина, непонятно, только она – не она.
Раз в жизни такое бывает: открылось ей её будущее. У неё ясная голова, и ей чётко видятся три дороги. Совсем как в сказке: по одной пойдёшь – коня найдёшь, по другой пойдёшь – смерть найдёшь, по третьей пойдёшь – суженого найдёшь.
Белый потолок палаты, зыбкие голоса больных, запахи лекарств растворились, исчезли.
