Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Её женщины жили болью, отчаянием, надеждой – чувствами острыми, и чувства эти показывали, любили поговорить о них.

Удивление перед непостижимостью. Юрий ещё выше поднялся над людьми и над ней.

3

В одном она послушалась Тамару. Когда Юрий совсем поправился, она, покраснев, глотая слова, сама поражённая своей смелостью, сказала:

– Мне врач… мне нужно… в общем, будет лучше если беречься стану я.

Как ни странно, Юрий вполне спокойно согласился.

За время болезни он оттаял: подшучивал, что болезни даются для самосовершенствования. Работал он, видимо, целый день. Катерина судила по утолщающейся стопке больших плотных листов, заполненных формулами, числами. Вечерами Юрий ждал её с разогретой едой и кипящим чайником. Он выходил к ней навстречу в переднюю, совсем как она раньше, помогал ей раздеться. Смотрел на неё не отрываясь.

Она снова начла рассказывать Юрию про своих больных. И на работе, и дома была весёлая и действенная, в ней родилась неукротимая энергия.

В сдержанности заложена, видно, неведомая ей до сих пор правда. Нельзя собой, своими чувствами беспокоить людей. Наверное, Юрий лучше неё понимает, как надо жить.

Может, обойдётся?! Наладится у них всё? Катерина летела к улыбке Юрия, к разогретому им ужину, совершенно позабыв о вечности.

Ночью он теперь засыпал не сразу, был нежен, незнакомо смелыми руками гладил её.

Может быть, наладится её жизнь, земная, обыкновенная, без которой не может жить ни одна женщина?

Но бюллетень кончился, и Юрий пошёл на работу.

А у Катерины умерла мать.

Это получилось так неожиданно!

Мать жила тихо, в своём грустном круговороте: прикованная к постели немая бабушка, пьяница-отец. С матерью двух слов Катерина сказать не умела. Приходила раз в неделю посидеть с бабушкой и раз в две недели в гости, приносила торт, фрукты, с матерью пила чай на кухне. Отец, если был дома, ужинал с ними.

Отец жаловался на мать, что мать со своей «параличной» его жизнь заела: ни в дом отдыха, как все нормальные люди, ни на природу, ни в кино… Сама сидит в камере и его держит в камере!

– Ты думаешь, я от распущенности пью? Я, дочка, пью от горя, нету у меня в жизни выхода. Десять лет сожрала у меня, как час. Ну ладно, пусть бы драгоценная тёща была в соображении, а то – куль. Отдать её, куда положено, и точка: начали бы жить.

Мать бесшумно гладила, или шила, или вязала. Мать всегда что-то делала. И никогда ничего не говорила. Подливала Катерине чай, придвигала котлеты, хлеб, варенье.

У матери всегда сырое лицо, всегда опущенные вниз губы.

– Мама, поезжай с папой в дом отдыха, – как-то, когда они были вдвоём, предложила Катерина. – Я поживу здесь, поухаживаю за бабушкой, возьму отпуск. Думаешь, не справлюсь? Я же врач, буду делать всё, как ты.

Мать покачала головой:

– Нет, доченька, я сама. Я сильно виновата перед мамой. Моего отца она совсем не любила, вышла за него по воле родителей. Вздохнула облегчённо, когда он умер. И вот она полюбила хорошего человека. Хотела выйти за него замуж. Я кричала, топала ногами, грозилась умереть, если она сделает это. – Мама тяжко вздохнула. – Была мама красивая, добрая, всё делала для меня. Оказалась она однолюбкой. Этого человека, одного из всех, пролюбила целую жизнь. Ты ведь её не знаешь совсем. Живее её, веселее её не было никого. Ты должна помнить, я возила тебя к ней в Ленинград каждые зимние каникулы.

– Я помню, мама. Она мне заготавливала подарки и билеты в театр. Рассказывала о музыке, советов вала, какие пластинки покупать. Я помню, мама, но жизнь и вправду проходит!

– Ты не дослушала, Катя, теперь дело не в том, какая она, а в том, что только я и погубила её. Я виновата. Мама могла бы ещё наладить свою жизнь, если бы не я, если бы я не была эгоисткой и не воспротивилась бы её желанию выйти замуж. Я одна, доченька, виновата, мне одной и крест нести. Думаешь, она не знает, почему я так ей служу? Знает. Отец говорит, она не соображает. Очень даже она в здравом уме. Посмотри, какие у неё делаются глаза, когда я подхожу к ней! Всю жизнь мне не расплатиться с ней за её погубленную жизнь! Я уже к двадцати годам пошита, что наделала, только было поздно, исчез куда-то тот человек.

Мама умерла внезапно. Несла бабушке манную кашу. На полу белая, не застывшая лужица была, когда Катерина приехала к матери.

– Отдаю в дом престарелых! – встретил её отец. – Тебе не разрешу жизнь гробить. Две жизни загублены. Ты должна жить. Куда к себе поселишь ещё и старуху? Муж у тебя молодой. А если дитё родится? Она тебе поломает жизнь, как мне поломала. Уйдёт от тебя мужик, вот увидишь, терпеть не станет. Такой терпеливец я один!

Катерина пошла на кухню варить манную кашу – мама приучила бабушку есть по часам.

Но, когда с манной кашей Катерина подошла к чистой широкой кровати, на неё в упор смотрели застывшие в покое светлые глаза. Ни отдавать в дом престарелых, ни перевозить к себе не пришлось.

Все хлопоты о двойных похоронах взял на себя Юрий. Привёз расторопного маленького человечка, который всё организовал, а сам Юрий добывал справки, оформлял документы. Был деятелен, спокоен и собран. Без него едва ли справились бы. Борька, она и отец в подобных делах беспомощны.

Катерина была очень благодарна Юрию. Сама она совсем растерялась, оглушённая, сидела бездейственно на диване, не зная, к чему приложить силы.

Ночью Катерина не могла уснуть. Тихая жизнь матери прошла мимо, не задев, не помешав.

Первая серьёзная вина. Чужим – время, здоровье, заботу, внимание, мать всегда была совсем одна.

Эгоисткой, чёрствой барыней называла себя Катерина, но облегчения от слов не приходило – стороной прошла мать. Не поможешь теперь матери. Ничего не знала о своей матери Катерина – только те несколько слов о вине, что мать обронила!

Пожаловалась Юрию, что виновата перед матерью.

– Как жить с этой виной?!

– Возьми себя в руки! – сказал ей Юрий. – Мёртвое мёртвым, живое живым. Надо жить. Можешь помочь, помоги. Не можешь помочь, постарайся не мучиться. Спи, завтра на работу. Главное – работа. Тебя ждут больные. А ты не сможешь и им помочь, если не выспишься, если у тебя будет плохая голова.

Её ждали больные.

Ника уже ходила. Худенькая, хрупкая, после операции она стала еще хрупче. На узком личике под узкими чёрными бровями застыли в тревоге глаза. Казалось, никогда не бывает другого выражения, кроме тревоги.

– Ника, я тебе принесла Цвейга. Ты читала его? Принести принесла, а теперь засомневалась, он – писатель грустный, может, и не нужно тебе читать его?

Голос у Ники тихий, словно она боится собой обеспокоить окружающих. Говорит она редко. И, если говорит, всё – грустное:

– Что ж, какая жизнь, таков и писатель!

– Нельзя так, Ника, в жизни больше доброго и хорошего. И людей больше хороших, чем дурных. У тебя не всё же плохо. Брат любимый, мама.

– Мамы скоро не будет.

Ника не потупляет глаз, и нет скорби в её голосе, как всегда, он тих и спокоен.

У неё уже нет мамы и никогда не будет.

Идут по коридору больные, здороваются, а Катерина отвечает им машинально – они с Никой укутаны бедой, из которой нет спасения, нельзя вернуть человека, который ушёл или вот-вот уйдёт навсегда.

– Ника, подожди раньше времени говорить такое, в жизни бывают чудеса.

И снова тихий спокойный голос:

– Чудес не бывает. Жизнь не сказка. Я хотела учиться, а нужно было идти работать. Я хочу ребёнка, а ребёнка у меня никогда не будет. Я всё знаю заранее. Вам жалко меня, но даже вы ничем не можете больше помочь мне. Давайте Цвейга. Это даже хорошо, что он – грустный. Честный, наверное. Не читала я его.

Целый день звучит в ней Никин голосок.

Родная душа – Ника. И не подойдёшь к ней теперь лишний раз – излишняя жалость может открыть Нике истину. Главное – сдержанность, главное – преодолеть свою слабость, свою боль: Ника – в одиночку, и Катерина – в одиночку.

…Уже два месяца у неё не было матери. Острота боли прошла, но непривычность этого состояния – жить без матери – осталась.

Её дом – вне времени года, вне времени дня – ярко освещённый. Она любит самые яркие лампы, торшеры, золотистые и оранжевые абажуры. Но со смертью матери яркий свет стал казаться ей кощунством, и она теперь накидывала на торшеры и лампы тёмные косынки.

Два месяца Юрий бесконечно повторял ей: «Возьми себя в руки», а она, смятённая, виноватая, опухшая от бессонных ночей, едва двигалась, плохо соображала. Как жить дальше?!

Замкнувшись на личной жизни, больных и Борьке, она начисто исключила из своей внутренней жизни родителей. А ведь она обязана была отвечать и за них! Но ведь и они должны были отвечать за неё, пока она была ребёнком! Она же, непонятно, как это получилось, росла вне их! Родители работали, мало бывали дома, пока мать не привезла из Ленинграда больную бабушку. Что должен один человек другому? Какая тайна погибла вместе с матерью? Как получилось, что мир матери был закрыт от неё, а её мир – от матери? Почему люди, родные по крови, часто чужие? Или они не чужие, а просто – по досадной случайности, из-за её эгоизма – не сумевшие встретиться?

Под их с Юрием домом – старое кладбище. Рассыпавшийся прах сотен отживших людей. Катерине кажется: мать не на Ваганьковском кладбище покоится, а прямо под ней, под её домом. Мать отжила, отошла в жизнь вечную, из которой явился к ней Юрий. Ночами Катерина глядит на своего единственного друга – белый фонарь за окном и пытается понять: зачем живёт человек?

4

Пришло лето. Жаркое, изнурительное, какое бывает только в большом каменном городе, с беспрерывным потоком транспорта, плавящимся асфальтом, жаром, идущим от раскаленных домов. Юрий взял путёвки в дом отдыха.

– Перерыв на месяц, иначе не одолею! – сказал он, протягивая ей путёвки.

Уже в самолёте началось выздоровление. Она уткнулась в окошко. Золотисто-белые, серо-белые облака, взбитая пена… плюхнуться туда, как в перину и потонуть в покое.

– Дорогие товарищи, вы совершаете полёт на высоте восьми тысяч метров, температура воздуха за бортом – минус пятьдесят градусов. Сейчас вы пролетаете над знаменитым нашим городом – Волгоградом.

– Юрий, почему, чем ближе к солнцу, тем холоднее? Казалось бы, должно быть наоборот: чем ближе к солнцу, тем жарче.

– Город-герой в суровые дни испытаний нечеловеческими усилиями сумел… – звучал тоненький приятный голос стюардессы, Катерине хотелось от него плакать.

– Ответить на твой вопрос чрезвычайно сложно, но я попробую, – заговорил Юрий, когда стюардесса замолкла. – Прежде всего, нужно понять, что солнечные лучи проходят через воздух практически без поглощения, эти инфракрасные лучи хорошо поглощаются землёй и особенно водой. Поэтому нагревается не воздух, а земля и особенно вода. Именно земля и вода передают тепло атмосфере. Поэтому ближе к земле воздух теплее.

Катерина не повернулась к Юрию, как повернулась бы обязательно раньше, сделала вид, что слушает едва, а сама сдерживала радость: он с ней разговаривает, объясняет подробно, как нерадивой ученице.

Оказывается, нужно задавать ему вопросы. А она отупела, она перестала быть любознательной.

– Ты поняла? – Он повернулся к ней, готовый повторить всё сначала.

– Конечно, поняла, что ж тут не понять?

Освобождение от скованности, от стеснения, от всех комплексов, развившихся за время жизни с Юрием, было столь полным и радостным, что она, осмелев, задала следующий вопрос:

– Я слышала, Солнце постепенно остывает. Что произойдёт, когда оно остынет совсем? Земля ведь должна погибнуть. И ещё… что такое Вселенная и есть ли во Вселенной ещё такая обжитая планета, как наша Земля? Она сходна с нашей, или в ней всё по-другому? Есть планеты, где человек не во плоти, а человек – только дух? Или на любой планете человек сожрёт, испортит и уничтожит всё, что можно сожрать, испортить и уничтожить? Что родилось сначала: Солнце или Вселенная? Что из чего?

Юрий усмехнулся:

– Ты решила устроить маленький ликбез? Не кажется ли тебе, что для одного разговора ты задала слишком много вопросов? Кстати, твои вопросы скорее относятся к науке астрономии, а я, к сожалению, не очень силён в ней, но попытаюсь тебе ответить так, как я понимаю. Солнце действительно медленно остывает, но остывает настолько медленно, что на жизни людей Земли пока не сказывается. До тех пор, пока Солнце остынет совсем, человечество столкнётся с целым рядом проблем, пути решения которых сейчас не ясны. Это, например, исчерпание материальных ресурсов, полезных ископаемых, возможный перегрев планеты вследствие воздействия человека на окружающую среду. Ты понимаешь, конечно, перегрев возможен лишь при том условии, что будет преодолён энергетический кризис, на что мы все очень надеемся. У землян есть выход – если совсем уж Земля остынет, переселиться на Венеру. Она ближе к Солнцу. Сейчас там жить нельзя, потому что там сейчас очень высокие температуры, но к тому времени, как на Земле жить из-за холода станет невозможно, на Венере возникнут как раз. такие температурные условия, какие сейчас на Земле.

Лицо Юрия чуть нахмурено. Вот такой он на работе.

Завеса приоткрылась. Ему с ней скучно. Конечно, им не о чем говорить! Его волнуют вопросы вечной жизни, а её вопросы – бытовые: чтобы он посмотрел на неё, обнял её, поцеловал. Кроме так называемой личной жизни, есть целый мир проблем, событий, необъяснимых явлений, и она уверена теперь в том, что к личной жизни можно прийти только путём интеллектуальным, установлением духовной связи и взаимопонимания, общих точек соприкосновения. Значит, это она должна задуматься о проблемах, которые могут заинтересовать Юрия.

Море их встретило неспокойное. Волны поднимались в рост человека, с этой высоты падали на берег в своём безудержном стремлении обязательно что-нибудь разрушить! Жадно вырывали из камней топчаны, захватывали и уносили в чёрно-зелёную пучину купальники, урны, даже тяжёлые камни, валили будки для переодевания.

– Отчего бывает шторм? Изнутри шарика вырывается разрушительная сила? Или приходит извне – от солнца, от ветра?… Или в самой воде в морской глубине происходят какие-то явления?

Юрий объяснял обстоятельно, очень стараясь, чтобы она поняла. – Она прижалась к барьеру набережной, надёжно защищающему её.

Небо повисло над морем серое, без просветов, набухшее дождём и холодом. Стоило удирать от московского дождя и мчаться к солнцу за столько километров, чтобы снова встретиться с дождём?

Устроились они в уютной комфортабельной гостинице, номер – с ванной, с лоджией и телефоном. Звонить им было некому, но ванной и лоджией они начали пользоваться, едва переступив порог. В ванной отогревались от холода, на лоджию под полиэтилен прятали фрукты.

Ночью, впервые со дня маминой и бабушкиной смерти, Юрий обнял её, взял в руки волосы, держал их, гладил.

И снова к лицу хлынул горячий ветер, сознание потухло – одно ощущение огня, в котором она не страшно – не для смерти, для жизни – горит.

Не так, как в Москве, наконец, она ощутила, наконец, узнала, наконец, начала понимать Юрия. Она знает, о чём он. думает, когда молчит, знает, что он не умеет словами говорить о своих чувствах, лишь взглядом.

Строгое лицо у него, а брови – углами. И он смотрит на нее.

– Катя, Катя! – благодарный шёпот.

Чуть горчащие его губы на её губах. И уже далеко, из другого измерения его голос:

– Иди!

Как «иди»?

Она сумела подняться, медленно пошла. Раньше всего остыла голова: он не хочет от неё ребёнка! Тело её ещё горело, голова работала чётко. Ей тридцать, она Юрия любит, ей нужен ребёнок, она хочет от него ребёнка. Пусть ребёнок будет.

Ничего больше она делать не станет. Если он уйдёт, она вырастит ребёнка сама.

Лилась вода, остужалось тело.

Пусть ребёнок будет!

…Юрий приводил её на рынок, велел выбирать то, что она хочет. Приводил в бар, кормил мороженым с орехами, поил шампанским. Приводил её на танцы.

Танцевал Юрий строго, как и всё делал в этой жизни. Осторожно поддерживал её за спину, ни одного лишнего движения не позволял себе. Но двигался он легко, красиво. Спиной, горящей щекой она ощущала: на них смотрят, ими любуются.

Акации, кипарисы, сапфоры, магнолии, переплетённые запахами, цветом, непохожестью, успокоившееся море, бирюзовое, с золотисто-жёлтыми всплесками, небо бело-голубое, без облачка, струящийся светом воздух, благодушные толстые отдыхающие, истекающие соком персики, стихи Мандельштама и Ахматовой, улыбающееся лицо Юрия, задыхающийся его шёпот ночью: «Катя! Катя!» – самый счастливый период Катерининой жизни.

…Будет у них с Юрием сын, похожий на Юрия. Поедут они к морю втроём.

Катерина лежала на пляже, уставившись в небо. В воде плещется сын, похожий на Юрия. Сейчас она потерпит несколько минут и позовёт: «Алёша!» Он тут же откликнется, шлёпая ладонями по воде, пойдёт к берегу, подбежит к ней. С него будет ручьями лить вода, он будет громко смеяться, рассказывать ей про медуз и про камни, просвечивающие на солнце, а потом скажет главное слово, к месту, не к месту: «Мама!»

– Ты чего смеёшься? – удивился Юрий.

– Смеюсь? Нет, что ты! – Она повернулась к нему, жадно, беззастенчиво принялась разглядывать его.

Они прожили уже много месяцев вместе, под одной крышей, но ни разу за эти месяцы он не прошёл по дому в трусах. Всегда застёгнут на все пуговицы. Не поцеловал её ни разу при свете. Тонкий пояс, широкие плечи, длинные, сильные, красивые ноги – да на его месте любой другой только бы и ходил голый!

Сколько ни смотрит на него, не насмотрится, сколько ни говорит с ним, не наговорится. Её всё время мучает жажда. Вот он обнял её. Вот он уже спит. А жажда всё та же, что до минуты, когда он обнял её. Никак она им не напьётся, никак не наглядится.

– Юрий, ты любил кого-нибудь сильно-сильно? – спросила как-то. – Расскажи.

Сначала он растерялся, удивлённо уставился на нее, а потом улыбнулся:

– А как же? Я великий любитель женщин. Девять женщин бросил я, а девять бросили меня.

– Потянись, ты хочешь потянуться и не потягиваешься, я вижу. Почему? Объясни, я не могу тебя понять. Почему ты так сдержан? Ты всегда напряжён. Расслабься. Получи удовольствие от жизни. Посмотри, какая вода, какое солнце, небо! Мы живем один раз. Насладись жизнью! У меня такое чувство, что ты всё время борешься с самим собой. Жизнь для тебя – запретный плод, который ты не смеешь откусить. Почему?

Юрии встал, пошёл к морю.

Она обидела его? Или он несёт в себе тайну, так сильно связывающую его по рукам и ногам, что не может шевельнуться – над ним тут же нависнет опасность?!

Ей хорошо с ним?

То же, что в Москве, в том сне, из-за которого она опоздала в театр: Юрий уходит от неё, она бежит за ним, а догнать не может.

Юрий – вне будней, вне быта, вне жизни. Даже когда он целует её, это не он целует! Она не ощущает его поцелуя. «Ещё, ещё!» – хочет она попросить, но он уже далеко. Юрий – не отсюда инопланетянин. Он – иной, чем все люди Земли, потому она и не может понять его, напиться им.

5

Но жизнь в ней от него зародилась реальная, живая.

На юге и вернувшись в Москву, каждое утро она просыпалась с ощущением неожиданной полноты и радости, обе руки клала на живот. Он здесь, её Алёша, он в ней уютно расположился. Сын Юрия. Нужно очень хорошо есть, чтобы сыт был он. Нужно очень много гулять, чтобы он дышал свежим воздухом. Нужно быть очень спокойной, чтобы он тоже был спокоен.

Почти не касаясь, Катерина гладила живот. Алёша её не беспокоит, он тих, послушен. В ней небывалая раньше благодать. Не могла же от инопланетянина зародить ребёнка. Она Юрия расслабит, раскроет, оживит – просто он никогда не жил прежде, просто он всю жизнь служил обществу, он не знает, как он не умеет жить для себя. Но она научит его радоваться обыкновенной жизни, она сделает так, что он распахнётся до конца, до донышка.

Никогда она так легко не бегала, никогда так легко не работала. Она была полна, только расплескать себя, как можно расплескать чашу, доверху наполненную водой, не могла – так защищала она себя, чтобы ни злой голос на улице, ни городское обычное отчуждение Юрия не обидели, не задели её, она заполнена собой и Алёшей, частицей Юрия!

Три месяца эти стали в её жизни самыми счастливыми.

Мучила, даже не мучила, а несколько тяготила её необходимость сказать Юрию о том, что ребёнок будет.

Как сказать? В какую минуту?

Она выбрала воскресенье. Яркое, солнечное воскресенье поздней осени. Солнце такое жаркое стояло в окне, словно было оно не уходящее на зиму, а летнее, властное, распоряжающееся судьбой земли, рождающее зерно и яблоко.

Юрий сделал свою гимнастику, принял душ и, чистенький, с влажными волосами, сел завтракать. С удовольствием намазал масло на хлеб. Он всегда ел кашу с хлебом, и Катерина от него это переняла: тоже стала есть кашу с хлебом.

Сегодня каша – гречневая, крупица к крупице.

Катерина очень хотела есть. Алёшка требовал гречневой каши. Но она решила узел разрубить сразу.

– Юрий, я решила оставить ребёнка, – сказала она.

Он удивлённо уставился на неё, хлеб положил прямо в кашу.

– Какого ребёнка?

– Летнего. Нашего. Алёшу.

Юрий встал.

– Мы же с тобой этот вопрос обсуждали. Сейчас не время. У меня самый напряжённый период. Через два года, не раньше. Если родишь сейчас, уйду.

Она, как от удара, сжалась.

Но последние три месяца сильно переменили её. Она прошла за Юрием в комнату.

– Мы с тобой ничего не обсуждали. Ты не выслушал моих соображений. У меня никогда больше, быть может, не получится детей, – сказала она строго, от Юрия заразившись его строгостью. – Мы так были счастливы летом! – прибавила она.

Он молчал.

– При чём тут ты? Сидеть с ребёнком буду я. Мне за тридцать.

Юрий молчал. В окне стояло летнее солнце.

Она прижала руки к груди. Тошноты у неё не было ни разу, сейчас поднялась рвота. Катерина побежала в ванную.

Если бы она могла Юрия, как когда-то Сергея Ермоленко, втащить в операционную! Если бы она могла Юрию, как когда-то Сергею, выкричать всё, что она о нём думает! Но привычка подавлять свои чувства, слова, желания, мысли сработала и в этот раз. Потом жадно пила воду.

Алёша хочет есть.

Непослушными ногами пошла на кухню, села есть гречневую кашу. Давилась.

В квартире было очень тихо. Только шорох ложки о кашу.

С этого солнечного воскресенья у неё начался токсикоз. Её беспощадно рвало, нарушились движения.

Однажды она потеряла сознание. Хорошо, что дома, в одну из суббот. Шла, упала в коридоре.

Очнулась на том же полу, где упала. Упала удачно, боком. Лицом к немодным, тёплым ботинкам сорок третьего размера.

Юрий продолжал работать.

Ни на обиду, ни на боль, ни на какие бы то ни было слова сил не было, она позвала пересохшими губами:

– Юрий!

Юрий продолжал работать.

Она думала, не услышал, попросила:

– Помоги!

Юрий не двинулся.

Только к ночи появились силы одеться. Подгоняемая свистящим ветром, Катерина шла по улице.

Улица была пуста. Холодными белоглазыми свидетелями её жизни стояли фонари.

Длинная улица, бесконечная. Катерина семенит, едва не падает, идёт к Севастопольскому проспекту. Она хочет пить. Необходимо подавить рвоту.

В ней нет Алёши, в ней – пустота, в ней – некто, которому нельзя появиться на свет, потому что он явился раньше времени. Нежеланный. Ему плохо стало в ней. Его душат слёзы. Его треплет рвота. Его мучит жажда, как и её.

Всю жизнь с Юрием её мучит жажда.

Резкий скрежет тормозов, вопль из кабины:

– Идиот, дура стоеросовая! На тот свет захотела?

Катерина не испугалась. Избавлением от одиночества, от надругательства придёт смерть.

– Вы меня не довезёте до Малой Бронной? – Она подошла к машине, увидела круглое, доброе, молоденькое лицо. – Я заплачу!

– Садись, – тихо сказал водитель и распахнул перед ней дверцу.

Борька спал, долго не открывал ей. Отец последнее время дома не жил. Он нашёл одинокую женщину и переехал к ней.

Ветер бился в окно лестничной клетки. Катерина продрогла, и перспектива снова очутиться на улице ужаснула её. Вдруг Борька не один? Это так логично! Куда тогда ей деваться?

– Кто там? – раздался сонный голос. – Ты?! Что случилось?

Говорить она не могла. Шага сделать не могла. Он ввёл её за руку в дом, снял с неё шубу, обнял.

– Ты дрожишь!

Второй, третий стакан чая не утолили жажды. Катерина продолжала мёрзнуть, дрожала, давилась горечью, растирала грудь.

– Давай обратимся к логике. Сколько может быть предположений? Первое: у него – другая. Логики никакой. Зачем столько лет он добивался тебя? Зачем ему приспичило на тебе жениться? Изощрённый садизм? Любишь другую, женись на ней. Если бы другая была, он не отложил бы на столько лет, из-за тебя, диссертацию. Понимаешь? Вспомни, он проводил около тебя целые дни! Вспомни цветы. Он и сейчас к каждому празднику приносит тебе цветы. Он и сейчас смотрит на тебя, как прежде, нет, лучше, мягче, нежнее.

Трезвый Борькин голос звучал в тёплой кухне детства, под уютным, ею когда-то купленным торшером. Они друг другу подарили торшеры, чтобы обоим было жить светло.

– Тогда почему он не помог мне?

– Первое предположение отпадает, как нарушающее законы логики, – не слыша её, продолжал Борька. – А Юрий живёт именно по этим законам, по чётким законам логики. Второе: он – человек идеи. Он решил защититься. Я думаю, честно говоря, насколько я его понимаю, защититься он хочет скорее для тебя, чем для себя. Ему кажется, насколько я его понимаю, помнится, он даже что-то по этому поводу говорил, что лицо мужчины – его успехи в работе, ни одна женщина, считает он, не может уважать мужчину, не идущего вперёд. Всё, что нарушает его планы, всё, что мешает ему, он вынужден сейчас отодвинуть. Насколько я понимаю его, он не умеет полностью отдаваться двум идеям одновременно. Он жесток к себе и к другим.

– Я не идея, я – человек, – сказала Катерина.

– О чём я говорил? Кажется, о том, что любую помеху, на его пути к цели он считает необходимым смести. Вполне логичное объяснение.

– Я не помеха, я – человек, – снова сказала Катерина. – Речь идёт о его ребёнке.

Катерина не плакала. Слёз в ней не было давно. Была боль, затаившаяся в животе вместе с Алёшкой, ожидающим своей судьбы.

– К нему не вернусь. Вопрос: имею ли я право рожать ребёнка без отца? Если не оставить, у меня никогда не будет детей, я знаю.

Шумел чайник, снова поставленный Борькой. Борька молчал. Он был хмур.

– Боря, почему ты не женишься? – спросила Катерина. – Разве тебе не хочется тепла, ласки? Лучше жениться раньше, чем позже, когда и в тебе, и в женщине, если она твоя ровесница, ещё не полностью сформирован характер, не сформирован эгоизм…

Борька молчал.

– Я, Боря, жить не хочу. Я умерла.

– Вот. Вот о чём я думаю. Я думаю, а ты мне мешаешь. Как это ни странно, я знаю, я понимаю его лучше, чем ты. Я понимаю его, – повторил он. – Юрий не подлец, это безусловно. И то, что он не подал тебе воды, ничего не доказывает, он мучился, я уверен, ужасно. Он мучился больше твоего. Но, если бы он подал тебе воду, ты оставила бы ребёнка! Так понимает он. Он не понял, насколько это для тебя серьёзно, он мог бы и так подумать: женские штучки! Не думаешь же ты, что до тебя у него в самом деле женщин не было? И так, без женщин и без любви, дожил холостяком до тридцати четырёх лет? Видно, не самые лучшие экземпляры попадались ему. Наверняка устраивали ему спектакли, женщины умеют это делать! А тебя он не понимает. Он никак не может предположить, что ты – совсем иное, чем все остальные. Если бы он мог тебя понять! – Борька вздохнул. – С ним дело сложнее, Катя. Он, Катя, – мёртвый человек. И он в этом не виноват. Тебе самой думать над причинами – где мы с тобой живём?! Когда, как умирал в нём живой человек? Болезненно? Покорно? Не знаю. Тебе понимать самой. Но я очень чувствую, он всё в жизни ощущает через вату. Я давно заметил. Это ничуть не расходится с тем, что он – человек идеи. Он живет для общества. Он любит общество и свою работу. Но он человек не для жизни. Что же ему остаётся? Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Мне страшно, Боря. – Она взяла руку брата, приложила к своей щеке. – Я ничего из того, что ты говоришь, Боря, не понимаю.

Борька взял её на руки, понёс на свою тахту, уложил, сел рядом, шершавыми горячими ладонями стал гладить её лицо.

– Ты выспишься и всё поймёшь. Ты отдохнёшь, – Борькино лицо скосилось, словно от зубной боли. – Ты меня спросила… я, Катя, всю жизнь люблю одну женщину, замужнюю, и старше меня, – он засмеялся. – Нету второй такой. У меня в жизни другой женщины быть не может. Она приходит ко мне редко, один раз в две недели или в месяц. Но она приходит! – Борис гладил её по лицу, как ребёнка.

Катерина отвела его руки от себя.

– Как же так, Боря? Значит, ты очень несчастлив? Ещё больше, чем я.

– Я очень счастлив, Катя. Но сейчас не обо мне речь. Я хочу сказать, Катя, я никогда этого тебе не говорил, но ты с Юрием неправильно живёшь. Ты копаешься в себе, ты не видишь живущего рядом с тобой человека, ты не понимаешь его, не доверяешь ему. Ты не помогаешь ему. Ты никогда не была, но ты стала эгоисткой. Я не имею права, но я скажу. Наверное, он хочет сначала вылечиться, а уже потом думать о ребёнке. А если не вылечится, как он оставит тебя одну с ребёнком?!

– Какая чушь! – Катерина села на тахте. Ей показалось, у неё остановилось сердце, но в следующую минуту оно застучало. – Чем он болен? Он здоров, он силён, он… – Она запнулась, вспомнила радикулит и лишь расширившиеся от боли зрачки Юрия. – Откуда ты знаешь?

Борька положил ей на колено руку.

– Я был у него на работе. Я буду диплом делать у него. Он мне предложил интересную работу.

– Почему я ничего не знаю?! – обиженно воскликнула она. Но тут же тревожно спросила: – При чём тут то, что ты был у него на работе? Почему ты скрывал от меня?

До неё никак ещё не доходило, что сказал Борька и что вообще происходит?

Борька долго молчал, и громко стучало сердце.

– Там у него есть приятель, страшный болтун. Юрии меня поручил ему. Ну после работы мы выпили, он, оказывается, любитель, он и сказал, что они с Юрием приняли дозу, как раз за несколько дней до свадьбы, сказал, что Юрий лечится очень усиленно.

– Может быть, ты не понял? Если бы облучение… Вот же он, Алёша. – Катерина обе руки положила на чуткий живот.

Борька молчал.

Она – эгоистка. Она ковырялась в себе, Борька прав, она старательно не замечала его чёрных подглазий, обострившихся скул, подпалённой жёлтым и серым кожи… зрачки при радикулите случайно заметила. А может, это был не радикулит? Так или иначе, Юрий борется в одиночку. Логики нет. Если он болен, как говорит Борис, зачем ему диссертация? Ребёнок в этом случае важнее. Если это правда, то, что говорит Борька, потом у него может не быть ребёнка. Тем более важно спешить.

– Я ничего не понимаю, я совсем ничего не понимаю.