Текст книги "Жажда, или за кого выйти замуж"

Автор книги: Татьяна Успенская-Ошанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава вторая

Она старая дева. Ей двадцать девять лет. У неё три Жениха.

Аппендицит оказался кстати. Много лет она не высыпалась и сейчас спала досыта, расслабившись. Хотя из трубки сочилась всякая гадость и шов болел, всё время напоминая об операции, эта боль уже была здоровой болью, спать не мешала.

Соседок было четыре, они замыкались друг на друге, её не трогали. Под их монотонный нескончаемый говор она засыпала и просыпалась, ела и читала.

Она вышла замуж за Анатолия.

1

Анатолий с Борисом вывезли узкую удобную тахтушку к Борьке, в нишу поставили новую, широкую, сделанную на заказ. Сбили дополнительные стеллажи для книг Анатолия. Весёлым стуком несколько недель был наполнен дом.

– Потерпи, Катя, – говорил ей Анатолий. – Через год подходит моя очередь, получим квартиру, а эту отдадим Борьке. Ты будешь довольна.

Анатолий вставал раньше её, и к той минуте, когда она выходила из ванной, дымился в чашках кофе, пыхтела каша в кастрюле или румянились сырники.

– Доброе утро! – сиял Анатолий. – Как ты спала? Что тебе снилось? У тебя ничего не болит?

У неё ничего не болело, утро в самом деле было доброе, спала она хорошо. Честно она пыталась вспомнить, что ей снилось, принималась рассказывать. Анатолий слушал так, словно она говорила ему заповедные вещи.

– Ты сегодня когда заканчиваешь? – спрашивал он около метро. Ей ехать на автобусе, ему – на метро.

– Как только приму последнюю больную. Опыт показывает, раньше восьми не управлюсь.

Около восьми он сидел около её кабинета. Терпеливо ждал столько, сколько было нужно.

– Здравствуй! – поднимался ей навстречу. – Я купил цыплят, они быстро готовятся.

Хотя оба были голодны, домой не спешили. Они любили пройтись по Садовой.

Анатолий также, как и до брака, словно боялся коснуться её, под руку держал осторожно.

– Рассказывай, – просил он, – подробно!

* * *

И Катерина снова забывает, о себе – об Анатолии, о цыплятах, которые быстро готовятся, об усталости. Она вовсе не она, она – Ермоленко Сергей, муж Ермоленко Евгении, у которой преждевременно родилась дочь и умерла.

Сергей – подкидыш. Его подкинули в Дом младенца, когда ему исполнилось двадцать дней. Молодые или старые были у него родители, он не знает. Наверное, молодые, он был им ни к чему – мешал. А может, родителей у него не было вовсе, была только мать, глупая, легкомысленная девчонка, живущая с кем ни попадя. Даже имени мать ему не оставила, бросила, как щенка. Хорошо ещё, что не утопила.

Наверное, мать у него была дистрофиком, ему всегда не хватало тепла, еды, света, витаминов, он всегда хотел есть и всегда мёрз. Он мучился, если у него появлялась царапина или ранка. У всех заживает мгновенно, у него кровянится, гноится, и проходит чуть не сто дней, прежде чем заживёт.

Он всегда был меньше всех ростом, и его били все, кто поднимался над ним хоть на сантиметр, били с упоением – в живот, по голове, по шее.

У него не было защитников. Никто никогда не сказал ему: «Я тебе помогу», «Я тебя спасу». А взрослым он не жаловался.

Пока он не соображал ничего, ему приходилось терпеть. Но однажды учительница прочитала им рассказ, как жил-был забитый мальчик, всё терпел, а потом однажды распрямился и стал богатырём, защитником слабых и обиженных.

Серёжа решил стать сильным. Подошёл к физкультурнику и сказал: «Научите меня драться». Физкультурник привёл его в секцию борьбы.

Но борьба не помогла Серёже вырасти. Он оставался самым маленьким и, хотя силы понабрался, победить рослых ребят не мог. Ночами он подолгу не засыпал, ревел в подушку, ненавидел себя, тех, кто его бил, свою жизнь, свой рост, свою безродность, свою мать, посылал на её голову проклятья.

Очень часто снились ему дети. Много детей. Это его дети, его семья. Он сидит во главе стола и всем им говорит: «Ешьте, мои дети, от пуза ешьте, вырастете сильными, никого не будете бояться».

Сам ещё школьник, а уже голодной душой ждал своей семьи.

Он любил приходить в младшие группы своего детдома и устраивать «завихрения» – кучу мала, или беготню наперегонки, или казаки-разбойники. Малыши вдали его, висли на нём, но через год-два перерастали его и переставали играть с ним.

…Школа, машиностроительный техникум, армия… – всё это проскочило сном, везде и всегда его били и унижали, и никому он не был нужен.

Женю он увидел на заводе в столовой. Она сидела за столом одна – большеглазая, тоненькая, пепельные пышные волосы обрамляли круглое личико.

Кто она, из какой семьи, как зовут – это не важно, главное – она есть, вот она, ни на кого не глядит, ест котлету.

Он подошёл к ней со своим подносом, очень медленно составил тарелки на стол, отнёс поднос, сел напротив.

Но есть не смог. Смотрел в светлые добрые глаза.

А когда девушка доела и собралась уходить, сказал:

– У меня хорошая зарплата, комнату обещают через полгода, а если женюсь, раньше. Я прошу вас, – он потерял голос, без голоса, сипло закончил, – выйдите за меня.

Она очень удивилась, но то, что сразу не ушла и не возмутилась, а во все глаза смотрела на него, было согласием.

Сергей заговорил быстро, горячо:

– Родим много детей. Я подкидыш. У меня, кроме вас, никого нет, вот я, один, весь тут. Вы не пожалеете, я буду любить вас! Я буду носить вас на руках! Только выйдите за меня.

Женя оказалась дочерью потомственных рабочих, уважаемых и любимых на заводе. Они не воспротивились браку и даже дали денег на обзаведение своим хозяйством.

– Женя, значит, не зря я все-таки родился, – благодарный, расслабленный, говорил ей Сергей каждый день. – Ты только люби меня, мне больше ничего не надо.

Как он любил!

Руки, ноги гладил, каждый палец целовал.

Пока работал, мучился: вдруг у Жени настроение испортилось, вдруг у неё что-нибудь заболело? Еле дожидался перерыва. Когда Женя входила в столовую, на столе уже была расставлена еда, а он стоял, ждал, неотрывно на дверь смотрел.

– Ну как? – первый вопрос, лишь только Женя! усядется рядом с ним.

«Ну как» означает – не забеременела ли.

Его не волнует, что они на заводе, что прошло всего четыре часа с той минуты, как они расстались у проходной, каждую встречу с Женей он начинает с этого вопроса.

И только потом уже задаёт остальные, не менее для него важные: «Ничего у тебя не болит?», «Сколько брака было?», «Что ты чувствуешь сейчас?»…

Его интересует в жизни только она – её состояние, её душа.

В первые же дни знакомства он выяснил, что она любит из еды, какие развлечения, и в их доме поселились только те вещи и продукты, которые любит она.

Дети не получались.

Как в отрочестве, они снились ему – его собственные дети, мальчики и девочки. Они висли на нём, щекотали щёки, тянули за волосы, забирались по нему на плечи.

Он просыпался в поту и в слезах.

– Женя! – будил жену. – Женя! – Он звал её отчаянно, а когда она от его крика и яркого света просыпалась, сыпал на неё проклятья: – Это ты! Это из-за тебя… ты нарочно не рожаешь. Ты испортила мне жизнь! Ты, ты…

Он замолкал только тогда, когда Женя заливалась слезами.

– Только не плачь, – пугался он. – Господи, не плачь! Прости меня. Я знаю, ты не нарочно. Я понимаю. Тебе самой перед людьми стыдно. Прости меня. Я не знаю, что говорю. Только не плачь. Откуда столько злости во мне? Ну хочешь, ударь меня, дурака. – Он гладил её, целовал, прижимался к ней крепко-крепко, не умея искупить вину перед ней.

Она продолжала плакать, беспомощная в своей беде.

Несколько лет они мучились одни, пока не вмешалась мать:

– Ты не сохни, сходи к врачу!

Серёжа точно опомнился:

– Как же раньше я не подумал? К врачу, конечно, к врачу!

А Женя руками замахала:

– Весь завод узнает!

К врачу она всё-таки пошла, врач причину определить не смог, а прописал прогревания от воспалительного процесса – на всякий случай.

Год жили надеждами. Ничего не вышло.

Потом ещё врач, снова надежда и… разочарование.

Серёжа стал пить, а как напьётся, кричит:

– Всю жизнь разбила! Погубила меня!

Каждый приступ пьяного бешенства кончался слезами:

– Женечка, прости. Женечка, убей меня. Сам измучился, тебя измучил.

…Однажды, проснувшись после пьяного угара в воскресное солнечное утро, он не нашёл жены.

На кухонном столе, около завёрнутого в одеяло котелка с кашей, лежала записка: «Ты свободен. Женись на здоровой, рожай с ней. Я ушла».

Драло нутро. Сергей подставил рот под воду, долго, жадно пил прямо из-под крана. Ощущение того, что внутри всё разодрано, не проходило.

Женя от него ушла? У него больше нет жены?

В трусах, со струйками воды, текущими по подбородку и груди, он стоял в их с Женей кухне и не понимал: как жить без Жени?

Единственный во всей жизни близкий человек.

Молчаливая, бесшумно двигающаяся по квартире, Женя как-то легко и быстро варила еду, стирала, убиралась, закатывала банки с компотами и витаминами.

А в свободную минуту положит его голову к себе на колени и чешет. Или свитер ему вяжет. Или пирог с грибами ему печёт.

Сергей вошёл в квартиру её родителей, как в ледяную воду, закрыв глаза. Пусть убьют, без Жени не уйдёт.

Года два жил под страхом, что она может бросить его.

А потом снова – любовь-ненависть. До операции. До беременности.

В ту минуту, как он узнал, что у них с Женей будет ребёнок, началась новая жизнь.

Когда она сказала ему об этом, он дар речи потерял.

И только много времени спустя смог заговорить:

– Значит, так, ты уходишь с работы. Дома ни одной кастрюли не поднимаешь, я сам. Садись, пиши, что нам нужно теперь. Значит, тебе платье, костюм, чтоб удобно было ходить. Коляску, кроватку для ребёнка, бельё. Да, я должен сделать ремонт. Пожалуй, для ребёнка лучше светлые обои, а у нас серые какие-то! Игрушки…

– Погоди, – остановила его Женя. – Ничего нельзя, примета плохая. Ничего не нужно. А работа у меня не тяжёлая. Как же я брошу её, если будет ребёнок, ведь нам нужны деньги?

– У нас есть на книжке. И я заработаю, сколько нужно. Я на сверхурочную попрошусь.

– Нет уж. Чтобы я была одна?…

Сергей не послушался Жени. Кроватка, коляска, комплект белья… – всё, что нужно ребёнку, закупил. Переклеил обои, побелил потолки.

Утром просыпался раньше её, ждал её пробуждения и задавал каждое утро один и тот же вопрос: «Ну как?» Это означало: «Как ты себя чувствуешь?»

Расставаясь с ней на автобусной остановке, приказывал:

– Ходи осторожно. Не вздумай покупать продукты. Дыши глубже, чтобы до него там доходил воздух. Значит, я пошёл.

…– Только скажи, что решаешь? – спросила Катерина. – Будешь своего рожать на будущий год или, может, я попробую сейчас, пока Женя спит, подобрать чужую брошенную девочку?

– Брошенную? – встрепенулся Сергей. Внезапно до него дошёл смысл слова. – Кто её бросил? Ты покажи мне ту, которая бросила своего ребёнка. Ну? Идём. Я буду говорить с ней. Я ей… – Он осёкся. Тяжело опустился в кресло, уронил голову на грудь.

* * *

Анатолий знал историю каждой больной. Он выучил все возможные болезни, с причинами и следствиями. Но больные были важны не сами по себе, они важны были ему как часть Катерины, интересовала его только она.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивал он. – Ты не устала? Может быть, сядем на автобус? Ты не проголодалась?

Иногда дома их ждал Борька. Играла тихая музыка. Горел розовый торшер. Громко жарились цыплята. Катерина выкладывала на блюдо картошку, мужчины накрывали на стол.

За ужином говорили о Борькином эксперименте, о стройотряде летом, о приработке и возможностях заработать сразу большую сумму на магнитофон, о котором Борька мечтал, обсуждали, какие существуют новые открытия в Борькиной тематике.

Анатолий про свою работу говорить не любил. Борька приставал к нему чуть не ежедневно:

– Что тебе стоит, расскажи, чем ты конкретно занимаешься.

– Чего там рассказывать? Я – обыкновенный инженер, – сказал как-то горько, – бесконечные чертежи, производство деталей, сборка станков…, всё это бытовое, говорю об этом, и самому вяжет рот. Никакой самодеятельности, одно слово.

– Не понимаю, как можно хотя бы минуту не думать о своём деле? Мне только дай потрепаться, не заткнёшь! Я тебе о каждом кристалле поэму продекламирую! Неужели в твоей работе всё так скучно?

Анатолий пожал плечами.

– У каждого человека своё главное. Одному подарена работа, другому – любимая, третьему – религия, четвёртому – водка. А чтоб всё вместе… так почти не бывает. Как-то я высказал начальнику, что наши станки устарели, и у меня есть предложение усовершенствовать их. Знаешь, что он сказал? «Пошёл, – говорит, – ты к такой-то матери, у тебя сильно задница чешется? Нужна тебе головная боль?…» и в том же духе. Не хочешь проблем, не возникай, одно слово. Давай больше не говорить обо мне. Мне не нравятся эти разговоры. Ты чего, Катенька, так удивлённо смотришь? – спросил Анатолий.

– Думала, знаю всё о тебе, оказывается, нет.

Борька уходил сразу после ужина.

Анатолий касался её волос осторожно, долго держал руки в них, осторожно касался плеч, боясь причинить ей малейшее неудобство.

Она ласково гладила его мягкие волосы, и он замирал без дыхания, без движения. Благодарность к нему, нежность переполняли Катерину, но невольно, помимо своей воли, она хотела, чтобы всё поскорее кончилось и она могла бы уснуть.

Робкие руки и губы – как он бережен к ней, как деликатен! Только почему ей хочется спать? Взмокший лоб, полузакрытые глаза… Почему ей неинтересно спросить его, о чём он сейчас думает?

Ей спокойно, тепло, ей хочется спать, и она засыпает на руке Анатолия.

Когда он узнал, что у них будет ребёнок, ни слова не сказав ей, в восьмом часу выскочил из дома. Где он мог достать в это время цветы, она так никогда и не узнала, он принёс ей гвоздики, её любимый торт «Птичье молоко» и бутылку шампанского. Ей выпить не дал ни глотка, распил с Борькой.

Дочку называл он: Катерина.

– Это единственное имя, которое я знаю, – объяснил.

Со дня рождения дочери он стал подрабатывать. Уложив их обеих спать, до поздней ночи чертил чертежи, писал рефераты.

Он купил в дом стиральную машину, пылесос, миксер и все прочие вещи, какие только могли пригодиться в хозяйстве.

Через год он в самом деле получил квартиру. Стоял на однокомнатную, но в связи с рождением ребенка выбил двухкомнатную. Борька въехал в Катеринину. Но, как прежде, не реже трёх раз в неделю являлся к ним.

Покой, бесстрашие перед будущим, ощущение прочности и достоверности родились в ней благодаря Анатолию.

Но с ужасом начала Катерина замечать в себе странные перемены. Как-то очень быстро она привыкла, что всё – для неё. Новое платье – ей и дочке. Сапоги – ей. Ей – её любимые цыплята. Ей – путёвка в детский санаторий вместе с дочкой. Ей хочется в бассейн. Ей хочется в кино. В ней родилась жадность, в ней родилось желание «брать». Брать – это чтобы было всё так, как хочется ей. Как-то по дороге на работу, уже совсем подходя к клинике, она остановилась с разбегу. Что с ней произошло? Она пьёт Толину кровь. Она стала чёрствой. Она не видит его настроения. Что нравится ему? Какой суп? Какие вещи? Как любит отдыхать он? Чем можно доставить удовольствие ему? И тут же вопрос: что происходит в ней, почему ей неинтересно, о чём он думает, что чувствует?

2

… – Катя, – как-то встретила её Тамара, – нам надо поговорить.

Обычная конференция, обычные разговоры о дисциплине и политзанятиях, о необходимости вести общественную работу, обычный обход больных…

Они смогли поговорить в обеденный перерыв.

– Пойдём на улицу! – попросила Тамара.

– Дождь же, – удивилась Катерина, но тут же поняла: Тамара знает, что дождь, она хочет под дождь.

– У меня хороший зонт, – сказала Тамара.

Зонт и в самом деле оказался хорошим, с широким ободком, как с юбочкой, он не давал дождю бить их с боков.

Прижавшись голова к голове, слушая, как барабанит по зонту дождь, они неторопливо шли по пустой улице.

Новое здание клиники – на окраине Москвы. Улица Островитянова. Катерине нравилось больше другое название: Островитяне. В Москве есть остров, и они живут на нём. Большое поле против клиники, виден лес, дома далеко. Клиника, и они с Тамарой – на острове. И дождь.

– Ты будешь громко смеяться, прошёл уже год со дня операции, я стремительно старею, а ребёнок не получается.

Катерина остановилась.

– Нет-нет, тебя ни в чём не упрекаю. Я знаю, мне сказали, операция была блестящая, как я и думала. И чувствую я себя совершенно по-другому.

Она думала об этом. Удивлялась. Но ни о чём не спрашивала. Может, Тамара раздумала?

Сейчас, чуть отстранившись и сразу попав под дождь, Катерина посмотрела на подругу новым взглядом. Тамара сильно изменилась за последние годы: похудела, осунулась. Нос тоже, кажется, похудел. Волосы Тамара распустила, и они, тёмные, густые, обрамляют, как рамкой, лицо. Глаза – лихорадочные, ярко-чёрные.

– Ты стала красавицей, – удивлённо говорит Катерина. – Совсем другая, чем раньше. У тебя ресницы, оказывается, больше сантиметра длиной. Я таких и не видела никогда.

Тамара облегчённо вздохнула:

– Ты поняла, да? Дело не во мне. Я врач и знаю: у меня сейчас всё нормально.

– Хочешь, я поговорю с Колей? – предложила Катерина.

Дождь бил по зонту, а они словно не замечали, что стоят посреди потопа – кругом потоки потерявшей узду воды.

Тамара низко опустила голову.

– Вот где корень: ребёнка хочу я, – сказала она. – Он теперь не хочет ребёнка. Когда я не могла, хотел, а сейчас не хочет.

– Это он тебе сказал?

– Он. После операции я долго об этом не заговаривала. А совсем недавно решилась и прямо в лоб попросила: пойди к врачу. Он очень удивился: «Зачем?» Я сказала, что хочу ребёнка.

– А он?

– А он ещё больше удивился, снова спрашивает: «Зачем?» Представляешь себе? Я его тогда и спроси: «Ты же знал, что я специально для этого делала операцию, чего же ты тогда разрешил её делать? Зачем?» – любимое его слово ему ввернула. А он говорит так удивлённо, совсем ребёнок: «Я боялся за твою жизнь. Я знал, что у тебя не всё в порядке».

– Ну а ты?

– Я снова в упор спрашиваю: «Зачем же ты говорил, что хочешь ребёнка?» Он и отвечает: «Я и хотел. Тогда. А сейчас передумал».

– Ну а ты?

– Что я? Я начала плакать. Говорю: ты меня бросишь, и в старости я останусь одна. Мне нужен ребёнок.

– Ну а он?

– Ну а он тут и говорит: «Мне нужно защитить кандидатскую и докторскую – раз, чтобы не я от тебя, а ты от меня зависела, чтобы я не мучился, что приношу тебе всего ничего. Во-вторых, уходить от тебя я не собираюсь. В-третьих, я понял: дети только старят и отягощают женщину. И, в-четвёртых, и, наверное, в главных, ты будешь занята ребёнком, а я окажусь ни при чём!»

– Да, он у тебя эгоист! – воскликнула Катерина.

– Погоди! Дело не так просто. Есть и зерно истины. «Сама подумай, – говорит он мне, – каким бы помощником я ни стал, основная тяжесть всё равно ляжет на тебя, так? Бессонные ночи, болезни ребёнка, капризы. И ты начнёшь стареть. Ты жить не будешь, ты будешь служить ребёнку. Сейчас я живу для тебя. Ты живёшь для меня. Мы с тобой делаем что хотим…» Тут я его и спрашиваю: «А если тебе понадобится ребёнок через пять-десять лет? И ты уйдёшь к другой потому, что я не смогу родить тебе?» Он мне так серьёзно, так строго и отвечает: «Никогда не понадобится. Если ты думаешь обо мне, не думай о ребёнке. А главное, он не нужен тебе», – отрезал он.

– Что же делать? – растерянно спросила Катерина. – Чем я могу помочь тебе?

– Не знаю. Пойдём в клинику, я есть хочу. Ты думай пока. Я знаю, ты придумаешь, ты обязательно что-нибудь придумаешь.

– Слушай, – Катерина снова остановилась, – а может, Коля прав и тебе совсем не нужен ребёнок? Ведь не каждому он нужен.

У Тамары передёрнулись губы.

– Ты бы хотела, чтобы твоей Катьки не было?

Катерина опять поймала себя на том, что она не та, какой была когда-то. Да, она позабыла о себе, она полна Тамариной бедой, но совсем не так, как раньше, она слушает Тамару: она спокойна, как бывает спокойна сытая, довольная кошка. Это не видно никому, кроме неё, но она ощущает: она раздулась от благополучия и удобств. Не почувствовала она Тамарину беду. «Ты бы хотела, чтобы твоей Катьки не было?»

Анатолий не просто служит ей. Он воинственно меняет её, чтобы она принадлежала только ему, чтобы она стала «жирной» и равнодушной. Он дальновиден: она постепенно научится жить только для себя, а значит, всё больше будет зависеть от него, от его забот.

Ощущения, которые она испытывала после разговора с Тамарой, были сложные.

Она – холодное равнодушное животное.

Любовь Анатолия – не благо для неё, способствует разрушению личности.

Анатолий, подаривший ей свою жизнь, – жертва.

Чтобы перестать быть животным, нужно служить Анатолию.

Она обрадовалась происходящей в её подсознании работе: ещё не умерла душа, значит, возможно выздоровление.

Но сейчас не о ней речь – о Тамаре.

Невольно возникла параллель между Анатолием и Николаем оба любят жён больше самих себя, только Анатолий Катюшку принял, как её, Катеринино, продолжение, а Николай не хочет вторжения в их отношения никого, даже родного ребёнка.

* * *

Домой они с Анатолием шли в тот день очень медленно. Дождь уже прошёл, в воздухе висла сырость, было промозгло, как всегда осенью.

– Толя, скажи, чего тебе хочется вкусненького, – спросила. – Я приготовлю.

Он пожимает плечами.

– Всё, что любишь ты, вкусно, всё, что готовишь, я люблю.

– Так неинтересно. Мне хочется сделать тебе то, что любишь ты.

Он удивлённо посмотрел на неё. Глаза – усталые, кожа – пепельная, нос заострился, под глазами – тени.

«Вот за чей счёт ты разбухаешь!» – жёстко сказала она себе. Спросила тревожно:

– Зачем ты так много работаешь? Я получаю хорошую зарплату. И ты получаешь хорошую зарплату. Разве этого нам мало?

Он загадочно улыбнулся:

– Когда-нибудь узнаешь. Всё тайное становится явным. Скрывай не скрывай. Так надо. Не мучайся.

Почему-то тогда она отступила. Анатолий вполне доволен своей жизнью, уговаривала она себя. Араз ему хорошо, зачем из-за него мучиться?

Лёгкое любопытство вспыхнуло в ней к Толиной жизни и погасло. Так радостно, так удобно у них в доме!

Росла Катюшка.

– Папа! – бежала навстречу, в одно мгновение оказывалась у него на руках.

Он играл с ней, строил самолётики и дома из конструктора, скакал с ней через верёвку и учил вместе с ней стихи. Дочка, покупки, прачечные и чистки, уборка, завтраки – всё на плечах Анатолия. Нравится ему ограждать её от жизни, баловать и любить – пусть, значит, так тому и быть.

Но беспокойство, рождённое: под проливным дождём, в разговоре с Тамарой, осталось. Ведь не заметит она, как перестанет ускоряться бег её сердца при виде чужого горя. Пусть дома уют и покой; она попробует сопротивляться идущему в ней процессу вытеснения чувства сострадания равнодушием.

* * *

– Коля! – остановила она его у выхода из палаты. Тамара уехала на улицу Еланского, в старое здание клиники, и Коля был сам по себе, что случалось крайне редко. – У меня к тебе просьба, пойдём погуляем. Здоровый морозец, прочистим лёгкие!

Николай не удивился. Скажет ему Катерина «Прыгни с вышки», он прыгнет. Скажет «Съешь змею», он съест. Для Николая Катерина – над всеми. Благодарность ли за спасение Тамариной жизни, как был уверен Николай, просто ли обыкновенная симпатия, а может быть, то, что у Тамары Катерина – единственная подруга, а может, всё вместе – ей всё равно, важно то, что он вот он, около, готовый идти с ней куда угодно.

Выйти на морозец оказалось легко, а заговорить – невозможно.

Как это – вторгнуться в чужую жизнь? Да ещё в жизнь интимную, в которую не вхож никто. Пусть они – врачи, обязанные вламываться именно в неё, но то больные – посторонние люди, выписались, и нет их больше в твоей жизни. А тут товарищи, коллеги, единственная близкая подруга.

Николай молчал. Только курил. Был он спокоен, как спокоен человек с чистой совестью. Он совсем не изменился с тех пор, как женился на Тамаре: такой же тонкий, с тёмными синяками под глазами, такой же пристальный взгляд у него. Новое в нём – уверенность в себе. Кому-то, может, и незаметная, а Катерине она видна: Николай знает, чего хочет в жизни, и своим упорством пробьёт всё, что нужно пробить. И кандидатскую защитит, и докторскую, и врачом крупным станет и, может быть, даже совершит в их науке переворот.

– Прости, что оторвала тебя от твоих дел и что вторгаюсь в область, в которую вторгаться не смею, – сказала наконец. И Сильно заколотилось сердце. Как она обрадовалась этому! Значит, не так уж она и заросла сорняком. – Коля, ты уверен, что будешь долго жить?

От неожиданности Николай остановился, даже сигарету от губ отвёл. Поднялись брови, и лицо сразу стало детским.

– Над каждым из нас судьба, так? Ты вот куришь! Как врач, ты должен знать, какой процент курящих гибнет от рака лёгких.

– Я тебя не понимаю, – тихо сказал Николай и затянулся. – К чему ты это?

– Ты уверен, что умрёшь позже Тамары? Прошу, ответь на мой вопрос.

Он пожал плечами.

– Глупо утверждать, что будет именно так. И, честно говоря, я предпочёл бы умереть раньше Тамары.

– Вот мы и договорились. Как произойдёт в жизни, мы с тобой не знаем, но такая вероятность – ты можешь умереть раньше Тамары – существует, верно ведь?

– Ну?! – кивнул Коля.

– Как она останется совсем одна, ты подумал?

Николай растерянно моргнул.

– Почему одна? А я? Куда денусь я? Собственно, почему я должен умереть? И зачем заглядывать на много лет вперёд? И почему ты думаешь, что ребёнок спасёт от одиночества? Смотря какой ребёнок… Я вот для своих родителей не подарок. Не звоню по месяцам. Вовсе не хочу, чтобы Тамара такого выродила.

– Всё зависит от воспитания.

Николай присвистнул:

– Думаю, от генетики зависит ничуть не меньше.

Но Николай задумался. Она это видела по бровям, которые вновь недоумённо поднялись над детскими глазами. Он затягивался глубоко, глубже обычного.

– И потом… – тихо сказала Катерина, – дело не только в том, кто когда умрёт, дело в любви. Если ты любишь её, а она так сильно хочет ребёнка…

– Я терпеть не могу детей, Катя. Писк, капризы, сопли, бессонные ночи… Дети – это прорва, всё в них бухаешь, и всего мало, никакой от них благодарности. Видеть не могу детей. У моего приятеля – трое. Это ужас, стихийное бедствие. Орут, дерутся, лезут во взрослую жизнь. Я нагляделся! Приятели стареют на глазах, дети наглеют.

– Это будет твой ребёнок, твоя плоть, твоя кровь, твой голос, твои глаза. Или Тамарины. Ты же любишь Тамару! А может, ты её. уже не любишь?. Или любишь только потому, что она дарит тебе удовольствие и обслуживает тебя?…

Катя устала от него. Молодой, совсем ещё не нюхавший жизни, он, конечно, не может понять Тамару, изведавшую одиночество, прожившую до него целую жизнь. Он не может понять её страха перед одиночеством. Новое одиночество пережить будет много труднее, так как теперь она знает, что такое неодиночество.

– Что ты хочешь от меня? – тихо спросил Николай. – Она, видимо, не может родить?!

– Может, – твёрдо сказала Катерина. – Она может родить. С ней всё в порядке. Пойти к врачу нужно тебе.

То ли морозец, хватающий за щёки и нос, то ли незапланированная прогулка посреди рабочего дня, то ли разговор с Николаем, который, видимо, сдвинул Николая с мёртвой точки, она почувствовала это, только Катерина ощутила себя бодрой и способной видеть больных прежним своим взглядом. Нет, она не зажирела, не проросла равнодушием – так же, как и раньше, она способна раствориться в чужой судьбе. …

Около входа в отделение её ждала женщина. По холлу, не останавливаясь ни на мгновение, даже не притормаживая, бегал двухлетний ребёнок. Кругами, по диагоналям. Рисунок его бега был причудлив, и предугадать его было невозможно.

– Катерина Фёдоровна! – кинулась к ней женщина.

Это была Верочка.

Всё в ней прежнее: груди «навыпуск», пышные волосы, неумеренная краска на лице. Только глаза совсем другие – чистые, промытые, неправдоподобно счастливые.

В кресле холла лежали цветы – ярко-красные летние гвоздики.

От волнения, от радости встречи Верочка не могла вымолвить ни слова, и Катерина молчала.

Вот он, смысл ее жизни и работы: ни на кого и ни на, что не обращая внимания, прокладывает свои дороги в этом сложном, непредсказуемом мире. Волосы у ребёнка – тёмные, глаза – светлые. Плотное тельце. И пунцовые щёки, кричащие о здоровье.

– Странно, почему у него тёмные волосы? – наконец заговорила Катерина.

– У меня же тёмные! Это я крашусь, я всегда крашусь, с семнадцати лет. Мужик любит светлый волос, – зачастила Верочка. – И… это – она, это – дочка, понимаете, дочка?!

Катерина засмеялась.

– Смотря какой мужик. Один любит светлый волос, другой – тёмный, а третий – и вовсе рыжий. Ну рассказывай, как живёшь?

Прежде чем заговорить снова, Верочка осторожно, как ребёнка, подняла с кресла цветы, обеими, руками протянула:

– Вот. – И, словно совершив главное дело, облегчённо вздохнула. – Я, Катерина Фёдоровна, живу теперь. Вот, – она махнула на дочку, продолжавшую бегать. – Я очень даже живу.

– Мужчина есть у тебя?

Верочка засмеялась.

– Зачем он нам теперь? Выгнала. Тот, который мне нужен, видать, не родился, а которые хотят с меня сорвать удовольствие, мне зачем теперь? Вот, – она махнула рукой. – Утром, идём вместе, она – в ясли, я – на работу. Работаю и жду: наступит же когда-нибудь вечер! Жду, жду, и, знаете, каждый день вечер наступает. Бегу в ясли. А потом вместе по магазинам. Что успеем захватить, – наше! Потом вместе варим еду, потом вместе играем. Я теперь во все игры научилась, в детстве не играла теперь играю. Вместе ложимся спать. Какой мужик… Губы вытянет, вот так, в дудочку, и дудит. А я ей сказки рассказываю.

– Как назвала её?

Больно билось сердце, и столько было сейчас в Катерине силы, что могла она сейчас сделать самую сложную операцию, могла легко взбежать на гору.

– Катей назвала. Как же ещё её назовёшь? Катерина.

Хотела спросить, объявлялся ли отец, и не смогла – перехватило дыхание. Благодарная, не могла глаз отвести от упругого сильного ребёнка, чертящего сейчас свою жизнь по паркету.

У Анатолия было профсобрание, и Катерина одна ехала домой. Она пыталась вызвать в себе угрызения совести – Анатолий всё время работает на неё, а на душе было светло и празднично: Верочка с дочкой, Николай со смешными бровями, Тамара, ждущая от неё спасения, окружили её, наперебой что-то говорили ей, и их голоса, их лица определяют её сегодняшнюю жизнь.

3

…Через три года раскрылись причины изнурительной работы Анатолия по ночам. Он позвонил ей на работу, чего никогда не бывало.

– Когда ты пойдёшь обедать? – спросил звонко. Голос у него прозвучал совсем по-мальчишески, чуть вибрируя на высокой ноте: вот-вот пустит Анатолий петуха! – В два? Хорошо. Прошу тебя, выйди на улицу. Я стою здесь, около тебя. Пообедаем вместе, хорошо?

– Что случилось? – растерянно спросила она. – С Катей?