Текст книги "Дай мне второй шанс (СИ)"

Автор книги: Тата Сибирская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 40

Юля.

Трое мужчин – Саша, Давид и, как представил его Маркуша, Геннадий Юрьевич.

Последний, уже в возрасте, но не дряхлый старик, а такой высокий, довольно подтянутый мужчина. Только лучики морщин вокруг глаз и посеребренные сединой виски выдают его возраст, а вот взгляд внимательный, пытливый.

Именно этим пытливым взглядом он и смотрит на меня, как и Саша с Давидом. Хочется поежиться под перекрестным огнем трех пар глаз, но я держусь.

– Я, кажется, уже сказала, что разговаривать буду только в присутствии адвоката, – знаю, грубо, но по другому сейчас не могу. Нервозность, вызванная их появлением, дает о себе знать.

Вся эта ситуация с моими обвинениями, бьет по нервам почище отбойного молотка, а присутствие при этом всем Саши только усугубляет положение.

Почему-то, когда разговаривала с Леськой, все казалось простым, а сейчас нервы все таки сдают. И еще становится до ужаса обидно.

Почему я? Или точнее – почему снова я?

Сестра точно верит, еще Вася, папа и мама, если я позвоню и расскажу им… если подумать, много, кто поверит в мою невиновность, а мне почему-то очень хочется такого же безоговорочного доверия от одного единственного человека, который стоит сейчас напротив меня. Вот такая вот шутка моего мозга. Именно он уже второй раз и обвиняет, а мне приходится оправдываться.

Это обидно и унизительно.

– В адвокате есть необходимость? – удивленно вскидывает брови Геннадий Юрьевич.

– Вы обвинили меня в шпионаже. В адвокате есть необходимость, – скрещиваю руки на груди, отгораживаюсь, но не сдвигаясь ни на шаг. Я так и держу их за порогом квартиры и впускать нет никакого желания.

Смотреть предпочитаю на их шефа – так проще, но…

– Юля, нужно поговорить, – вздрагиваю, услышав этот голос, а сердце бьется чаще.

Я так старалась внушить себе, что его нет, сосредоточившись на пришедшем с ним мужчине, что Сашин голос раздаетсяся, как гром среди ясного неба.

Замираю. Вдох-выдох.

Я не слышала этот голос три года. Даже в кабинете он молчал. А вот сейчас… какого черта я так на него реагирую? Ведь не должна же!

– Удивительно, что это предлагаешь именно ты, – шиплю не хуже змеи, все таки поворачиваясь к нему и сталкиваясь с ним взглядом.

Всего один взгляд и словно шипом в сердце – больно.

Меня трясет. Чувствую себя, как мышь перед удавом. Мне не выстоять одной сейчас – духу не хватит. Уже горечь подступает к горлу, сердце заходится в сумасшедшем ритме, а к глазам подкатывают слезы обиды.

Хочется зайти в квартиру, захлопнуть дверь и никого не пускать, но оглядывая мужчин, понимаю, что меня не отпустят. Они твердо намерены поговорить.

– Вы не можете принудить меня разговаривать, – оборачиваюсь к Геннадию Юрьевичу.

– Мы ведем расследование и сотрудничаем с госструктурами. И мы либо разговариваем здесь, либо придется проехать в участок, – бесстрастно отзывается мужчина.

Задыхаюсь от нахлынувшего возмущения и страха. Госструктуры, участок – это уже чересчур. Хватаю ртом воздух и не знаю, что сказать. Неужели у них действительно есть такие полномочия? Вдруг уверенность в том, что я смогу просто развернуться и спокойно уехать из этого города и начать жизнь где-то в другом месте, начинает рассыпаться, как карточный домик.

Да, в прошлом была аналогичная ситуация, но она будто прошла мимо меня. Никто вот такой серьезный и холодный не приходил и не говорил, что я могу, а что нет. Я по сути в прошлый раз сбежала и меня никто не искал. Да, было обидно услышать от Ани в чем меня обвиняют, но была только обида, сейчас же поселился еще безотчетный страх.

Я ничего не делала, но я в ужасе.

И что мне делать?

Уже нервно оглядываю мужчин – бесстрастные, жесткие. Такие не идут на компромиссы, не слушают слов, а опираются на доказательства. Такими я их вижу сейчас. И мне страшно.

Даже моя уверенность в том, что я ничего не делала, начинает давать сбой. Нет, я по прежнему уверена, что не крала никакой информации, но смогу ли я это доказать?

За спинами мужчин раздается звук прибывшего лифта. Я не вижу, но слышу, как двери лифта разъезжаются и голос:

– А что здесь происходит? Юля?! – ноги едва не подкашиваются от облегчения.

Ощущение, что в позвоночник был вставлен стальной стержень, а сейчас его вынули. Позволяю себе выдохнуть от облегчения и губы сами растягиваются в улыбке.

– Вася, – выдыхаю имя друга и ловлю на себе три удивленных взгляда.

Судя по всему, я сделала это очень явно. В каждом взгляде было примешано что-то свое – в глазах Геннадия Юрьевича, почему-то было веселье, в глазах Давида – шок, а Саша смотрит таким взглядом, который я никак не могу разобрать.

На них я особого внимания не обращаю. Я просто испытываю облегчение от того, что больше не одна.

Вася как-то ловко обходит мужчин и встает передо мной, загораживая меня от нежданных гостей, словно стена. Друг скрещивает руки на груди и по очереди, демонстративно, оглядывает всех троих.

– Юленок, это кто? – спрашивает, не поворачиваясь.

Брови мужчин от удивления взлетают еще выше.

Когда не одна действительно легче. Я даже могу взять себя в руки и ответить с изрядной доли язвительности:

– Это то, из-за чего я тебе звонила. Ты три года назад предлагал мне адвоката, – на этих словах Саша наклоняет голову набок и прищуривается, – мне нужен адвокат сейчас. Александр Игоревич в очередной раз обвиняет меня в шпионаже.

Глава 41

– О как, – как-то уж слишком спокойно и размеренно говорит Вася и я физически ощущаю возникшее напряжение.

Воздух в тамбуре подъезда будто наэлектризовался и сейчас потрескивает – вот вот и посыпятся искры. Саша и Вася сверлят друг друга тяжелыми взглядами. Давид встает полубоком к Саше и закидывает руку ему на плечо, будто удерживая на месте. Геннадий Юрьевич в каком-то веселом изумлении переводит взгляд с меня на Сашу и друга.

По коже бегут мурашки – я волнуюсь еще больше, чем до этого. Но сейчас волнение другое – эти двое будто готовятся кинуться друг на друга. Но это же бред, с чего? Или нет, не так – Вася знает о том, что произошло со мной и может злиться на Сашу, но Саше то, с чего злиться? Что есть кому меня защитить?

– Вась… – зову тихо мужчину, но он даже не дергается.

– Юленок, зайди в квартиру. – говорит, все так же не оборачиваясь. – А я тут пока с этими господами поговорю.

– Юленок…. серьезно? – зло, сквозь зубы выдыхает Саша и сбрасывает руку друга с плеча.

В шоке открываю рот, но ответить ничего не успеваю.

– Да, Юленок, что-то не нравится? – с вызовом интересуется Вася. – Своим близким она позволяет себя так называть.

Я так и стою с открытым ртом. “Юленок” меня называет только Вася и я терпеть не могу это прозвище. Но у всех же есть друг, который придумал вам прозвище, которое вы терпеть не можете, а он упорно продолжает так называть? Вот такой у меня друг Вася с этим дурацким прозвищем.

– Для близких значит, да, Юль, – наклоняет набок голову Саша, заглядывая за плечо Васи, на меня.

О! Ну конечно, это же сейчас очень важно!

Уже тысячу раз пожалела о сложившейся ситуации. Знать бы заранее, что заявятся эти “гости”…

Вдох – выдох…

Хватит. Пора расставить все точки над "i".

Не хочу сейчас думать и разбираться, почему все сейчас ведут себя так. Не понимаю поведения Саши, понимаю, благодарна, но все же не одобряю поведения Васи и больше всего хочу остаться одна, потому что меня пугает собственная реакция на Сашу.

Три года прошло, а внутри все замирает, словно в сладком ожидании, стоило ему появиться и только сердце отбивает чечетку о ребра.

Но пора расставить все по местам, чтобы меня оставили уже в покое. Да и хватит уже соседям по лестничной площадке подкидывать темы для сплетение.

– Александр Игоревич, я уже сказала, разговаривать буду только через адвоката. – выхожу из-за спины Васи, становясь рядом. – У меня еще неделя отпуска, но я уже сегодня передам заявление на увольнение, надеюсь после отпуска мне не придется возвращаться в компанию. Можете передать Марку, что проблем я создавать не буду, но и навесить на меня обвинения не позволю.

– Снова сбежать решила? – с горечью усмехается Саша.

И этот вопрос… между нами будто стена. Три года, не три часа – передо мной абсолютно чужой человек. Вот только от этого становится горько.

Хочется психануть. Наорать. Узнать почему все так. Вытрясти из него ответы на все вопросы, которые мучают меня вот уже три года.

Я, черт возьми, хочу спокойно жить дальше, но будто застыла, застряла в какой-то липкой жиже и не могу выбраться и двигаться вперед.

Я вдруг осознаю, что все три года занимаюсь тем, что бегу сама от себя. Отворачивалась, погружалась в работу, племянников, во что угодно, лишь бы не думать.

Это же самое сложное, вот так, когда не поставлена точка, когда не объяснили "почему", ты раз за разом возвращаешься в тот момент, пытаясь найти ответ и не находишь – сама не замечаешь, как увязла в этом, кажется, что живешь дальше, и вот такие стычки с прошлым "открывают глаза" – ничего ты не пережила и ничего не в прошлом.

– Это никого не касается, – качаю головой, отгоняя дурные мысли. – Это только мое дело. – почему-то кажется, что я уговариваю сама себя.

– Юль, – теперь уже Вася поворачивается и прищурившись, осуждающе смотрит на меня.

Обвинения, встреча с прошлым, четыре пары сверлящих глаз, тарахтящий моторчик в груди, сюда же добавить недосып, разваливающееся настоящее и снова не понятно будущее.

Нервы сдают. Я психую.

Ну в самом деле, сколько можно то, ну?

– Да, что вы все от меня хотите? Что вам всем надо? Ты, – тыкаю в грудь Васи, – езжай домой. Я не готова сегодня ни с кем разговаривать, а ты, – это уже в сторону бывшего шефа, – надеюсь это была последняя встреча и мы больше никогда не увидимся. Это будет второй раз, когда после твоего появления мне придется собирать свою жизнь по кускам. Больше не хочу.

Захожу в квартиру и захлопываю дверь, оставляя мужчин за ней. Все. Точка.

Прислоняюсь спиной к двери и прикрываю глаза.

Вот теперь можно пореветь, уповать на судьбу, напиться и орать какие все мужики сволочи.

– Юля, Юля. – выскакивают из комнаты племянники. – Смотри, красиво? – в коридор у меня проникает мало света, поэтому приходится приглядеться, чтобы понять, что показывают Мишка с Машей.

Лица моих племянников раскрашены хлеще, чем их любимый мандалы. И черт побери МАРКЕРАМИ!

Вот она правда жизни. Нет времени сидеть и жалеть себя. Есть обязанности и хлопоты, которые всегда были и всегда будут, какие бы передряги не происходили в жизни и чтобы не творилось в душе.

А самое главное, что делать ты все будешь сам. Свои проблемы будешь решать сам, этого никто не сделает за тебя. Кто-то появляется, но с бедами ты остаешься один на один, а если и поможет, то свою жизнь тебе все равно выстраивать самой. И это правильно, у каждого своя жизнь. Так может ну оно все – стоит ли тогда рвать сердце на части?

Истерически хохочу и у меня остается только один вопрос…

– А Алиска тоже такая красивая?

Глава 42

Оттерла лица племянников от маркера, сходила с ними погулять, отмыла их от грязи, приготовила ужин, отмыла всех троих от гуаши, которой они рисовали, пока я готовила, оттерла стол и пол в комнате от этой же краски, а потом и ванную, отправила Мишку и Машу читать сказки Алиске, а сама без сил упала на диван.

– Я готова поставить тебе памятник, – устало говорю в трубку сестре, вытягивая ноги.

Еще надо позвонить Васе и извиниться. Чего спрашивается на него сорвалась? Да и вообще за что? Чувствую себя сейчас эгоисткой неблагодарной.

– Что они опять натворили? – вздыхает сестра. – Они обещали вести себя прилично.

– Ну…, – тяну неуверенно, – если так разобраться, то ничего неприличного они не делали. Да ладно, – отмахиваюсь, – не обращай внимания. Просто следить за тремя детьми совсем не просто, не представляю, как ты справляешься.

– Если б не Петя, то я бы сошла с ума, – признается Леська и я по голосу слышу, что она сейчас улыбается.

– Да, да. Я вкурсе, что он у тебя потрясающий, – сестра не устает мне об этом говорить.

У нее интересная логика, мне все уши прожужжала, какой офигенный, но его самого она хвалит крайне редко и каждый раз будто дразнит этим. Говорит, что много хвалить нельзя. У них будто снова медовый месяц. После стольких то лет и стольких проблем… разве такое бывает? Завидую белой завистью.

– У тебя тоже будет тот, кем будешь восхищаться, от взгляда на которого сердце будет пускаться вскачь и я с удовольствием буду слушать, как ты его нахваливаешь, – задорно говорит Леська, на что я моу лишь горько хмыкнуть.

Был уже такой, кем я восхищалась, который поразил меня – собранный, сильный, за которым, как за каменной стеной, рядом с которым можно было наконец расслабиться, не быть постоянно сильной, а просто быть собой. У меня был человек, который показал, что я не одна – ненавязчиво, но настойчиво, который сделал из “я” – “мы”. А итог? Где “мы” сейчас?

– Или такой уже есть? – спокойнее спрашивает сестра. – Слушай, я хотела оставить этот вопрос до беседы не по телефону, но… Вотонвернулся и что ты чувствуешь?

– Без понятия, – отвечаю честно, – у меня нет времени копаться в себе.

Но в груди тяжело, будто положили гирей придавили. Не вдохнуть, не выдохнуть.

– Юль, я уже говорила, но повторюсь, мне не нравится, что ты все три года давишь в себе любые эмоции. Переживать это нормально, злиться, плакать, тоже нормально. Ты должна была пережить, то что произошло.

– Я и пережила.

– Нет. – отрезает жестко Леська. – Пережить – это приехать к родной сестренке, набухаться с ней, по пьяной лавочке забуриться в клуб и оттанцевать себе все ноги, а потом убегать от пристающих к тебе придурков, вернуться уставшей домой, а потом проплакать до утра и уже утром, болея с похмелья и содрагаясь от воспоминаний ночного кутежа, сказать “а пошло оно все”. Практически жить на работе и закидываться снотворным, чтобы спастись от бессонницы это не пережить, это полная хрень.

– Как только вернетесь, сразу сделаем все, как ты и сказала, – обещаю наигранно торжественно и не сдерживаю улыбку. Леська, это Леська.

– Это надо было делать три года назад. Сейчас, когда он приехал, тебе надо пойти к нему и расставить все по местам. Задать, наконец, мучающие вопросы, высказать в лицо, какой он сволочь и гад, и отпустить.

– Да, и выставить себя еще большей дурой? – несдержанно рявкаю на Леську. Вся веселость испаряется. – Ты сама то слышишь, что говоришь? Он объявился через три года, обвиняет меня, а я такая приду и скажу “ты такая сволочь, что бросил и не стал меня слушать. Я тебя так любила, а ты просто выкинул меня из своей жизни. Мне было плохо, мне нужна была твоя поддержка, а ты утешался в объятиях бывшей”. Так надо Лесь? Ему есть до этого дело по твоему?

– Юль… – растерянно шепчет сестра.

– Что, Юль? Вот, что Юль?

– Ты плачешь что ли? – все так же тихо спрашивает Леська.

Прижимаю руки к щекам и понимаю, что, да и правда плачу и голос хрипит. И я такая идиотка. Сижу и реву из-за мужчины, который три года назад поднял меня на облака, а потом от туда швырнул об землю. Я даже не задумывалась, не вспоминала о нем, не скучала, как я думала, а сейчас будто что-то прорвало. Было легче, пока он был на расстоянии от меня.

Все. Хватит. Расследование рано или поздно закончится, он уедет, и все будет по старому.

– Мне пора к детям, Лесь. Извини, – тороплюсь закончить разговор.

– Да, да. Юль, – торопливо говорит сестра, – я чуть не забыла сказать, я купила билет и завтра возвращаюсь. Я собираю вещи уже.

– Стоп. – торможу ее. – А как же терапия? Ее нельзя прерывать.

– Я не прерву ничего значимого. Это всего лишь терапия, а не какое-то лечение. Это просто профилактика и я не в больнице, а в санатории. У врачей уже отпросилась.

Мне не нравится, что Леська из-за меня собирается сорваться посередине курса:

– Ты уверена? Тебе нужно там быть.

– Может и нужно, – вздыхает Леська, – но у тебя проблемы. Я благодарна, что ты даешь возможность мне отдохнуть, но сейчас ты же знаешь, уже нет таких проблем и такие курсы это просто про отдых.

– Ладно, раз ты решила, – не спорю.

Отключаюсь и плетусь к племянникам.

Следующие полчаса собираю бумажки. Как у них чтение книг переросло в аппликацию, я так и не поняла, но спасибо, что не из книжки ее сделали.

Ладно, на самом деле они бы этого не сделали. И маркерами они разрисовали лица тоже не просто. Рисовали маски, увидели ролик, где маркерами рисовали на лицах маски животных, только в чудо ролике не указывали, что маркеры должны быть специальные.

До постели добираюсь уже к полуночи. Вот только кто б мне дал поспать спокойно. Во втором часу ночи подскакиваю от звонка в дверь. Спотыкаясь бегу скорее открывать – не дай бог от звонка дети проснутся, а открыв, застываю – пьяное в хламину нечто стоит на пороге и пытается не упасть.

Зашибись. Кажется, я сегодня снова не посплю.

Глава 43

– Доброе утро, милый, – провожу кончиками пальцев по обнаженной мужской груди, удобнее устраиваясь рядом: ножки вместе, грудь вперед. Сюрприз, когда проснется, обеспечен.

Вася, не открывая глаз, лениво улыбается. Потягивается, еще объятый сонной негой, и резко замирает. Диссонанс между его не до конца проснувшимся мозгом и тактильными ощущениями тела заставляет молниеносно распахнуть глаза.

Увидев меня, ошалело проходится взглядом по фигуре и болезненно бледнеет. Не раздумывая, дергается в сторону, врезается в стену, у которой стоит кровать, кубарем с нее скатывается и феерично матерится.

– Юля… – столько удивления вперемешку с шоком в одном только моем имени.

– Я так ужасно выгляжу с утра? – иронично интересуюсь.

– Нет… нет… просто… – Вася снова обводит глазами мое тело, прикрытое шелковым розовым халатиком, опускает взгляд вниз на себя и поняв, что на нем надеты одни трусы, зеленеет. – Юля мы что… переспали? – дрожит его голос.

Кто б мне сказал, что секс мужчину может так напугать, ни за что бы не поверила! Но вот он стоит – живой пример.

– Не понимаю ужаса в твоем голосе, вчера тебе все понравилось, – подпираю рукой щеку.

– Боже, – стонет, вцепляясь пальцами в волосы и даже будто бы сжимается в размере, – мы не могли, я… Что я натворил?... Лиля…

Ладно, это уже было слишком.

– Твоя жена звонила вчера, я ответила. Сказала ей, что ты у меня и даже показала по видео связи. – вот теперь на его лице отражаются все грани неподдельного ужаса, и я – таки сжалилась. – Показала твое бездыханное тело и при ее видео-поддержке сняла с тебя учуханные в хлам джинсы и рубашку. Сама спала у Алиски. Так что расслабься. А это маленькая месть за то, что разбудил меня посреди ночи и напугал Мишку с Машей. Твоя жена, кстати, эту мстю одобрила, – победно улыбаюсь.

– У нас ничего не было? – вскидывает голову Вася и смотрит на меня глазами полными надежды.

– Само собой нет, – хмыкаю, поднимаясь с постели и скидываю халат. Непрозрачная ткань надежно прятала под собой домашние шорты и майку. – Тебя притащил к моей двери водитель такси. Отправлять твое бренное тело в отель не рискнула, пришлось оставить у себя. И еще – я собиралась перед тобой извиниться за вчерашнее свое поведение. Ты-то точно ни в чем не виноват, и я не должна была на тебе срываться, но… после сегодняшней ночи извиняться не буду. Одевайся, твои вещи высохли. Они вон там на стуле. А потом приходи завтракать, – киваю в сторону предмета мебели и выхожу.

Через пятнадцать минут мы сидим в кухне и завтракаем в блаженной тишине. Не знаю, как Вася, но я наслаждаюсь ею, хотя ему, скорее всего, меня не понять – у него нет трех шкодливых племянников.

– Расскажи мне, дорогой мой друг, что случилось с твоим лицом? – интересуюсь ссадиной, которую заметила еще вчера. Вот только, когда он уходил от меня, ее точно не было, сейчас же на левой скуле “красуется” синяк.

– Это так… – не понятно почему, весело усмехается Вася, – ерунда. Есть более важная тема, – он отодвигает от себя опустевшую тарелку и откидывается на спинку стула, серьезно глядя на меня. От былой легкости за столом не остается ни следа, будто он и не улыбался меньше минуты назад. Непроизвольно ежусь и тоже облокачиваюсь о спинку, ожидая рассказа. Отчего-то я уверена, мне не понравится то, что он хочет мне сказать. – Тебе надо поговорить с Сашей, Юль.

– Что? – смотрю на него и не могу поверить – это мне говорит он? – Ты сейчас серьезно? – Вася молчаливо смотрит. Значит, не шутит. – Мне не о чем с ним разговаривать, – нервно бросаю, чувствуя, как холод пробирает до костей. Обхватываю себя руками и отхожу к окну.

В противовес моему состоянию улица нежится в солнечных лучах, возможно, последних теплых в этом году. Природа готовится к зиме, но сегодня расщедрилась и решила порадовать нас теплом. Редкие, для такого часа, прохожие наслаждаются погодой, а я мерзну и не могу никак согреться.

На душе, словно в укор солнцу, бушует ураган.

– Вам надо поговорить, – Вася встает рядом, – он придет ближе к обеду.

– А ты не подумал, что я могу не хотеть с ним разговаривать, нет? – разворачиваюсь к мужчине, скрещивая руки на груди, будто это может спасти от произнесенных ранее слов и от встречи с прошлым одним махом.

– Это по делу, Юль. О вашем прошлом я не заставляю говорить, хотя по– хорошему, вам давно пора в этом разобраться.

– А вот это точно не надо…

– Рано или поздно вам все равно придется об этом поговорить, – бескомпромиссно заявляет мне друг.

Спор на этом не заканчивается, отнюдь, но и не длится долго. Ребятня все– таки проснулась и меня затянуло, словно воронкой, в повседневные дела, а за ними и время летело со скоростью ветра. Завтрак, прогулка, в такую погоду– грех сидеть дома, и вот уже пора обедать и укладывать Алису спать.

Оттягивай, не оттягивай, встреча неизбежна. Вася с какого-то перепугу решил, что она нужна, ну а мне просто необходим покой – обычная серая бытовуха, от которой все так ноют: работа-дом, без передряг и эмоциональных качелей.

И вот он – час икс: Алиса спит, Миша и Маша залипают в мультиках, а я стою на кухне у окна и прислушиваюсь к тому, что происходит у меня за спиной. Слышу, как Вася идет к входной двери и щелкает замками. Тихий обмен репликами и едва слышные шаги в направлении кухни заставляют сжаться в комочек.

Саша не один, скорее всего с Давидом и своим шефом. Даже среди множества звуков, я без труда различаю его шаги. Я не планировала, но каким-то невероятным образом все мои органы чувств настраиваются на него, отказываясь слушать доводы разума.

Мужчины проходят в кухню и все вокруг сужается до одного маленького пятна на стекле, которое я разглядываю пристальнее, чем экспонаты в музее.

– Привет, Юль, – плетью по нервам звучит его голос.

Набираю в грудь побольше воздуха и оборачиваюсь. Если этот разговор должен состояться, так тому и быть – поговорим.