Текст книги "Безумно холодный"

Автор книги: Тара Янцзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

ГЛАВА 10

НЕПРИЯТНОСТИ. Боже, у него большие неприятности.

Растянувшись на кресле перед камином, Хокинс мог отлично видеть свою кровать, где лежала Катя. В его лофте на Стил Стрит не было стен, лишь триста квадратных футов деревянных полов и сотня футов окон высотой в пятнадцать футов каждое, выходящих на город. Он не стал снимать с нее платье, но оно прикрывало чертовски мало, а она по-прежнему сбрасывала с себя простыни.

Она ерзала и крутилась – и разговаривала во сне, и, черт, о черт, она была просто в ярости из-за своей матери. Но это были проблемы Лайнбекера. Его проблемами стали вся эта безумная ночка и быстрая потеря контроля над собой.

При таких обстоятельствах он долго не протянет. Самоконтроль должен был стать его вторым именем. Но она, черт возьми, поставила это под вопрос. Больше этого не случится. Не сегодня.

Поднявшись из кресла, он прошел через гостиную в кухню, чтобы заварить себе кофе. До рассвета оставалось еще несколько долгих часов, а мысли о ней не приведут его туда, где он должен быть. Он позвонил Джонни Рамосу, пареньку, который работал на Стил Стрит в гараже в Коммерс Сити, вызвав приглядеть за ней до конца ночи. Завтра утром убийство Теда Геррети будет во всех газетах, но они с Мики вытащат его на улицы уже сегодня, чтобы посмотреть, растрясет ли эта новость хоть кого-то, помнит ли кто-то дело Трейнора – чтобы попробовать отыскать Рея Карпера. Мики ничего не слышал о смерти Карпера, так что вполне могло статься, что старик все еще болтается где-то по округе. Хокинсу также было необходимо вернуться в Ботанический сад. Порыскать немного – посмотреть, что там можно найти.

Пятнадцать минут спустя он наполнил большую бумажную чашку крепким черным кофе и одел сверху пластиковую крышку. Он сменил футболку на узкую серую борцовку с китайским иероглифом «Отымей меня», вышитым шелковыми нитками на груди. Надел джинсы, такие свободные, что они едва держались на бедрах, и свои любимые двухсотпятидесятидолларовые краденые кроссовки «Найк». Сам он их не крал, но купил у парня, который именно так и поступил – они сошлись на пятидесяти баксах за штуку.

Катя застонала, и он подошел, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Он глотнул кофе, потом опустился на колени рядом с кроватью и положил ладонь на ее лоб. Кофе был горячим, чертовски горячим, как и она – но то был не лихорадочный жар. Он оглядел ее тело. Влажный блеск пота покрывал ее кожу от задней стороны икр к нежным впадинам коленей по бедрам и потрясающему изгибу ягодиц.

Он хотел съесть ее, прижаться ртом к розовым ноготкам на пальцах ног и продолжать без остановок. Вместо этого он отставил кофе в сторону, поднялся и надел наплечную кобуру. Изрядно поношенная черная кожаная куртка легла сверху.

В ожидании Джонни он посмотрел на часы, потом позволил взгляду скользнуть по ее телу и порванному, запачканному платью. Он мог бы одеть ее в одну из своих футболок, но, видит Бог, просто не доверял самому себе. Это была адская мысль, наверное, худшее признание за всю ночь. Он никогда бы не смог воспользоваться ее состоянием, но грань, за которой он попытался бы соблазнить ее, была совсем близко.

«Ну давай, Джонни», – подумал он, снова посмотрев на часы.

Он снова сосредоточил внимание на Кате и вдруг понял, что ее татуировка с метеором исчезла.

Отлично, подумал он. То была ненастоящая татуировка, а одна из этих рисованных штуковин, и теперь, она, вероятно, была размазана по подкладке его двухсотдолларового пиджака. Кто бы ни назвал ее Неудачей, он попал в самую точку.

О, конечно, это же был он сам.

Услышав, как остановился лифт, он снова натянул на нее простыню.

– Привет, Супермен, – сказал Джонни, входя в дверь. – їQuй pasa?

Джонни был молодым испанцем, чей брат погиб в уличной перестрелке. В свои семнадцать лет он доставлял им кучу хлопот, и, как и Скитер, он жил на улице, когда Хокинс нашел его.

– Привет, Джонни. Спасибо, что пришел. Это Катя Деккер. – Он указал на прекрасную выпуклость на кровати. – Не хочу, чтобы она покидала лофт. Мне плевать, свяжи ее, если понадобится. Она в любом случае должна остаться тут.

Джонни посмотрел на женщину, близкую к коматозному состоянию, и одарил Хокинса широкой ухмылкой.

– Конечно, Кристо. Можешь рассчитывать на меня, мужик. Я смогу удержать ее здесь. На самом деле, – он наклонился ближе к Кате, – думаю, она без сознания, hombre.

– Она выпила «Маргариту» в «Мама Гваделупе».

– Только одну?

– Одну.

– О черт. – Джонни покачнулся назад. – Мескаль. Конечно, мужик. Я смогу удержать ее здесь. Ты же не думаешь, что ее будет тошнить?

– Все может быть, – предупредил его Хокинс. – Правда, тошнота маловероятна. Но будь готов. Слушай, если, к моему возвращению и ты, и она по-прежнему будете здесь, можешь взять Роксанну на вечер пятницы.

Джонни засветился.

– Конечно, мужик. Я справлюсь с ней.

Он не хотел, чтобы с ней «справлялись», и уже, было, начал доводить это до сведения Джонни, как она издала тихий стон и перевернулась, спихнув простыню.

– Ay, caramba, – прошептал парень, не отрывая взгляда от изгиба ее обнажившегося бедра.

Хокинс быстро вернул простыню на место.

– Помни о своей чести, – сказал он, засовывая край простыни в щель между кроватью и матрасом. – И о ее чести. No toques. – Не трогай. Даже не дыши на нее, малыш, иначе mierda попадет на вентилятор.

Удовлетворенный тем, что сделал все возможное, тем, что все было бы только хуже, останься он дома, и тем, что он бы только сильнее увяз, Хокинс поднялся на ноги. Проверив, заряжен ли пистолет, он направился к дверям.

«Еще одна бессонная ночь», – подумала Никки МакКинни, взглянув на часы в своей мастерской. Полночь давно минула. Ночью ей всегда лучше работалось. Снова сосредоточившись на картине, она отошла на шаг назад. Холст был большой – восемь на шесть футов.

Она позволила взгляду блуждать по картине, которую создала, тихо дыша, чувствуя, как сознание погружается в эмоции, заключенные в ней, перемещаясь от одного цветового оттенка к другому, от неровных красочных мазков к еще более удивительной фотографии под ними.

В конце концов, как и всегда, она поняла, что делать дальше. Взяв кусок картона, она опустила его кончик в лоток с голубой краской, потом поднесла его к полотну и начала прорисовывать широкие влажные полосы по боку подвергаемого пыткам ангела.

Во рту его был кляп, он был связан, он мучился, но был прекрасен – вероятно, самый прекрасный из всех мужчин, которых она видела. Судя по звукам, он спал в углу ее мастерской, вытянувшись на груде одеял в обрезанных джинсах и футболке.

Все стены ее мастерской были увешаны фотографиями и картинами, изображавшими его, по большей части как ангела, но иногда и как демона, а порой как обыкновенного мужчину. Но ей он больше всего нравился в обличье ангела. Все модели больше нравились ей в обличье ангелов. Впрочем, Трэвис Джеймс был ее любимчиком все пять лет: с тех самых пор, как она начала рисовать его обнаженным. Ей тогда было шестнадцать, ему – восемнадцать.

Он был совершенством: светлые волосы спускались до плеч, тело обладало гибкой мускулатурой альпиниста и сочилось молодостью – мужчина, каким его задумал Бог, одновременно сексуальный и невинный, с лицом, созданным для соблазнения, и улыбкой, стоящей грехопадения.

Хотя на этой картине он не улыбался. Она провела его ради этого через настоящий ад.

Закончив с голубым цветом, она выбросила картонку в мусорное ведро, полное похожих использованных кусков. Потом взяла еще один, опустила его в лоток с белой краской и нарисовала одну длинную изгибающуюся линию по диагонали полотна, начиная с порванного крыла через правое плечо ангела вниз по его телу к бездне, разверзнувшейся у его ног – и совершенно внезапно поняла, что в этот момент картина была закончена.

Фанфары не прозвучали. Просто все было готово. В одно мгновение, лежавшее между одним вздохом и другим, двухмесячная работа подошла к концу – к счастью, как раз ко времени открытия галереи «Тусси» завтра вечером, менее чем через двадцать четыре часа.

Она должна была закончить эту картину еще несколько недель назад. Она всегда знала, что эта картина станет центром всей выставки, полотно, за которое зацепятся острые глаза критиков, полотно, которое, при наилучшем стечении обстоятельств, обеспечит ей триумф и славу, или, по меньшей мере, выставки в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке.

Но жизнь, любовь и сердечная боль расстроили ее планы одной жаркой июньской ночью, и ей потребовалось очень много времени, чтобы встать на ноги – с художественной точки зрения. Эмоционально она так и не пришла в себя.

Хаос – вот, что случилось с ней той ночью, Кид Хаос, и она едва начала пробираться через руины, которые он оставил после своего ухода. Это было просто смехотворно. Он вошел в ее жизнь незнакомцем, а восемь часов спустя ушел любовником. Только это должно было возбудить порыв самоанализа, но все остальное было намного хуже. Она не просто разделила постель с мужчиной, она влюбилась в него.

А он бросил ее. Взял и бросил. Ушел, даже не попрощавшись. Ее – непобедимую Никки МакКинни, которая была самой старой из ныне живущих девственниц Боулдера, штат Колорадо, пока Питер «Кид Хаос» Кронополус едва не убился вместе с ней, а потом перевернул землю с ног на голову и украл ее сердце.

– Проклятье, – едва слышно пробормотала она. Ну вот, опять она о нем думает – вредная привычка, которую она никак не может побороть. Каждая ее мысль обращалась к нему, а ведь она и понятия не имела, где он, чем он занимается и что заставило его уйти от нее. Единственная связь с ним существовала только благодаря ее новому зятю, Куину Йонгеру, который ссылался на какой-то чертов пакт о неразглашении, связанный с местом, где они оба работали. Даже ее сестра, Реган, не особо помогла, рассказав, что ОПО – суперзасекреченая часть какой-то государственной организации. Куин лишь обещал, что скажет ей, если с Кидом что-то случится, но Никки могла думать только о вещах, звучавших куда более угрожающе. Меньше всего она хотела бы узнать, что Кид ранен… или убит.

Это было безумием. Она сошла с ума. Сьюзи Тусси предложила ей самую грандиозную возможность за всю ее жизнь, а продав галерею Кате Деккер, подняла эту возможность на новый высочайший уровень, а она почти упустила ее.

Катя Деккер. Бедствующие художники шептали ее имя как заклинание. Она была выдающейся женщиной, занявшей за последние несколько лет высокие позиции на арт-сцене Калифорнии, и, делая свою карьеру, она превратила нескольких никому не известных лос-анджелесских художников в восходящих звезд.

Никки хотела стать ее первым колорадским успехом. Она хотела, чтобы все увидели ее работы, чтобы все прожили жизнь этих полотен. Для нее картина, не представшая перед публикой, была выполнена лишь наполовину – стерильна. Чтобы принести плоды, полотно должно получить эмоциональный отклик зрителя – в этом была вся суть творчества, весь смысл сводился к созданной связи, связи не только с картиной, но и с другими людьми посредством картины.

Ей особенно хотелось создать такую связь через это полотно – «Пафос VII», но она почти позволила возможности ускользнуть, лелея сердечную боль и стыд. Двадцать один год девственности, и она выкидывает ее прочь за одну ночь. Как это ее характеризует?

Не особо хорошо, это она понимала, но было еще кое-что похуже – тоска. Она хотела Кида, его прикосновений, звука его голоса. Хотела с такой силой, какую не считала возможной. Она с невыносимой жаждой стремилась к этому незнакомцу, стремилась все время. Она хотела поцеловать его, хотела вдохнуть его запах, хотела быть с ним и справлялась с этими желаниями своим собственным извращенным способом – что почти разрушило будущее шоу.

Неохотно, но понимая неизбежность этого, она посмотрела на дальнюю стену своей мастерской – стену Хаоса, Кида Хаоса. Она фотографировала его той ночью, во время съемок Трэвиса для «Пафоса VII». Он не подозревал о том, что она это делала, поэтому все снимки были совершенно искренними. Она ловила его в процессе работы: с настроенным светом, громыхающей музыкой, рядом жужжащих и щелкающих камер и Трэвисом, умирающим над пропастью, которую она создала – и поймала его как раз в тот момент, когда он смотрел прямо на нее через объектив ее Никона.

Снимок ошеломлял – особенно растянутый на холсте в четыре на шесть футов и доведенный до совершенства талантом, заложенным в кончиках ее пальцев. Дюжина разрисованных фотографий висела на стене, была расставлена по студии, вместе с другими увеличенными снимками, которые она успела сделать в ту ночь. Все они подходили для шоу, но она решила не выставлять их. Пока нет. Сейчас он принадлежал ей. Пусть только на полотне и бумаге.

Подойдя к стене, она провела пальцами по его лицу, по ястребиным бровям, гладким линиям скул над едва заметной, выступившей по всей длине челюсти, щетиной, по изгибу его губ. Его взгляд был острым, напряженным, пронизывающим своей интенсивностью, боевая готовность в нем остротой напоминала лезвие бритвы. Каждая клеточка его существа была наготове.

Для чего? Этот вопрос она тогда постоянно задавала себе. Час спустя, мчась по горному ущелью под градом пуль, она получила слишком красочный ответ. Он был готов ко всему, абсолютно ко всему – если это требовалось, чтобы спасти ее жизнь.

Он был воином, притащившим сумку со смертоносным оружием в район Хилл в Боулдере и изменившим ее жизнь навсегда. На какой-то короткий промежуток времени, она решила, что он принадлежит ей. Пробуждение в одиночестве исцелило ее от иллюзий. Не услышав от него ни слова в течение долгих семи недель, она уверилась в своих убеждениях: она была лишь свиданием на одну ночь.

Как она могла так ошибиться, подумав, что между ними произошло что-то особенное?

Неожиданная телефонная трель заставила ее сердце резко замереть. Ее глаза моментально метнулись к часам: начало пятого.

Два шага – и телефонная трубка в ее руках.

– Алло? – едва слышно произнесла она, сердце колотилось как бешенное. На другом конце комнаты Трэвис потянулся и, поднявшись, сел. Их глаза встретились, и Никки подняла руку. Она пока не знала, кто позвонил ей.

– Никки? Никки, это Реган. Прости, что мы задерживаемся, солнышко, мы, наконец, получили the parts нужные для самолета на Гавайях. – Голос сестры был скрипучим, словно она плакала, что было совершенно бессмысленно. Они с Куином улетели на медовый месяц. – Мы приземлились в Лос-Анджелесе около часа назад, и должны быть дома сегодня после полудня.

– Что случилось? – Что-то было не так. Никки чувствовала это. Трэвис поднялся и направился к ней.

На другом конце телефона повисла пауза, потом послышался тяжелый вздох.

– Брата Кида убили. Он везет тело в Денвер.

Потрясение от услышанного моментально привело ее в состояние шока. Трэвис опустил руку на ее плечо, давая почувствовать, что он рядом.

Брат Кида – Джей Ти. Кид рассказывал ей, что он работает в Южной Америке, но все они много чего делали в Южной Америке. Так вот куда он уехал – к своему брату. А брата убили.

– Кид? – Она потянулась к Трэвису, вцепившись в его руку. Она едва смогла произнести это имя.

– Он не ранен, Никки. Он должен быть дома сегодня, может, ближе к вечеру… но я не знаю… не знаю, что будет дальше, солнышко. Я позвоню тебе, как только мы доберемся до Денвера. С тобой и Уилсоном все в порядке?

– Все хорошо, – ответила она, так и не придя в себя после потрясения. – С нами все в порядке.

– Окей, малышка. Увидимся днем, ладно? Я так волновалась, что мы пропустим твое шоу из-за самолета. Я буду там, Никки. Обещаю. Пока. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, Реган. Пока, – сказала она. Потом услышала щелчок, оповестивший о разрыве связи.

Она осторожно положила трубку на место. Эмоции бурлили внутри.

Джей Ти убили. Бедный Кид. О, бедный, бедный Кид. Ее рука поднялась, прижавшись к губам.

– Что случилось, Никки? – Голос Трэвиса оставался мягким со сна, но прикосновение было крепким, успокаивающим.

Она подняла на его глаза.

– Брата Кида убили. Они были в Южной Америке. Сегодня он привезет тело домой.

– О, Никки, – сказал он, притягивая ее теплый круг своих рук, прижимая к себе.

Она опустила лицо в ладони. Ее сердце разбивалось, разбивалось на тысячи осколков – так сильно оно болело за него. Но она не могла отрицать и другого: глубоко внутри ее кровь побежала быстрее, а маленькая искра надежды загорелась сильнее, потому что Кид Хаос наконец возвращался домой.

ГЛАВА 11

ГДЕ БЫ ОНА НИ БЫЛА, решила Катя, это место идеально. Постель была совершенна. Простыни – совершенны. Подушка под головой – совершенна, и пока абсолютно ничего не двигалось, она сама тоже пребывала в идеальном состоянии. Правда, одна проблема была – она дышала. Неизбежно каждый вздох приводил к крохотному смещению мира, а каждое крохотное смещение мира несло с собой огромную, раскалывающуюся, пульсирующую, страшную боль в голове.

Она аккуратно открыла один глаз, образовав жалкое подобие щелки. Между подушкой и постелью места было достаточно, чтобы увидеть ряд огромных окон, протянувшихся на другой стороне богато обставленной комнаты. Потолок, должно быть, уходил вверх, по меньшей мере, на пятнадцать футов. Окна были вставлены в железные рамы, придававшие им весьма индустриальный вид, явно контрастирующий с мягкой серой мебелью, расставленной вокруг восточного ковра напротив камина из черного мрамора. В нем горел огонь. Она чувствовало тепло, витающее в комнате и уносящее прочь воздушную прохладу. По углу, под которым через окна в помещение просачивался свет, можно было заключить, что стояло утро. А она проснулась в какой-то незнакомой постели.

Это раз.

Сбивающий с толку «раз».

А потом она вспомнила еще кое-что: взрыв, машину по имени Роксанна, мужчину… и убийственную «Маргариту».

Ох, батюшки. Как она могла забыть об этом даже на секунду? Кристиан Хокинс, а она, несомненно, в его кровати.

Она глубже уткнулась носом в простыни. О да, это его постель – мягкие, теплые покрывала, простыни из египетского хлопка, пуховые подушки и его запах, окружающий ее со всех сторон. Рай.

– Катя?

Голос доносился откуда-то справа. Она узнала его сразу же – это определенно был Хокинс. Она быстро подсчитала шансы своего спонтанного исчезновения без следов пребывания и пришла к выводу, что они незначительны.

Паршиво.

– Ты там в порядке?

– Да, – прошептала она в простыни, потом призналась: – Нет. – У нее просто не было сил на лживые утверждения. Она совершенно измучилась, чувствовала себя более усталой, чем была до сна, если такое вообще было возможно. Хм, до сна? До того, как отрубилась – это более точное описание случившегося. И голова у нее раскалывалась. Именно это ее и разбудило. Именно это и не даст ей уснуть снова: Адская Головная Боль.

– Хочешь чаю?

Чаю?

– С ромашкой. Поможет. Потом вы вольем в тебя пару стаканов воды. Если сможешь съесть тост, я дам тебе аспирин.

Мужчина и план, которые, судя по всему, могут ее спасти. Что уже стало его специальностью, если она все правильно помнила, а она была чертовски уверена, что с памятью на этот раз все в порядке. Все ночные события вернулись к ней маленькими обрывками и осколками, словно разобранный паззл. Она позволила им протекать через сознание и занимать отведенное им место, вырисовывая картину бурной ночи, пока одно единственное воспоминание не выпрыгнуло навстречу, вынудив замереть под теплыми, мягкими покрывалами.

Она засунула руку ему в штаны.

Обожемой. Жар яростного румянца опалил щеки.

Она услышала, как он отошел, как возился на кухне и как вернулся – слишком скоро.

– Кэт?

– Хммм? – ответила она тихо, вежливо. Звук резонировал от подушки, словно она заорала в Гранд Каньоне. Она моргнула – и это едва не снесло голову с плеч.

– Давай, Кэт. Нужно кое-что в тебя влить. – Он передвинулся ближе к ней. Это она знала наверняка, потому что голос звучал ближе. Потом она почувствовала запах чая и тоста – и, чудо из чудес, запах был приятный. Будто он, и правда, мог спасти ее.

Он был прав, конечно, ей необходима какая-то пища, но это никаким образом не улучшало поразительно унизительную ситуацию. Она ведь не просто засунула руку ему в штаны. Она… она… о Боже. Она крепко зажмурилась и взмолилась, чтобы кто-нибудь сказал ей, что все было не так, что она на самом деле не взяла его в руку… не гладила его – представить себе более правдивую картинку она просто не решалась. О Господи, о чем, черт возьми, она думала?

Предполагалось, что вопрос был риторическим, но внезапно ее заработавшая память решила предоставить ответ. Она думала о теплоте его кожи, о поразительной татуировке, о гладких стилизованных перьях, кончиках, сворачивающихся на тыльных сторонах рук, о самих крыльях, ниспадающих по спине до самой поясницы, где они разделялись и загибались на бедра, доходя до самого паха. Она думала о том, сколько раз проводила пальцами по тем линиям… пробегала по ним языком… а потом они вдруг стали целоваться, его рот обжигал ее губы, а ее рука сама скользнула на запретную территорию.

Румянец усилился. Отчаяние тоже. Такая интимная близость с ним была сродни занятию любовью, а ей в последнюю очередь хотелось столкнуться даже с минимальной вероятностью влечения к нему. Прошло тринадцать лет, и за это время она не услышала от него ни слова. Случившееся было так ужасно, что Кэт решила: он, как и она, лишь хочет забыть об этом.

Но то была ложь. Она не хотела ничего забывать. Оторваться от него, потерять его было также больно, как и узнать о смерти Джонатана. Ей нужно было разделить свою скорбь с Хокинсом, ей нужно было найти в нем утешение – но его забрали. Даже будучи мальчиком, он стал ее любимым мужчиной.

– Катя? – Снова послышался его голос, на этот раз более настойчивый.

Ну, он больше не мальчик и, о Боже, да, ей нужно только собраться с силами и выбраться из этого изысканно декорированного лофта в центре города прежде, чем он арестует ее за сексуальное домогательство. Но она не могла заставить себя даже посмотреть ему в глаза.

– Ты не мог бы уйти… пожалуйста? – пробормотала она, не высовываясь из-под подушки. Например, уехать в Сибирь на пару дней, чтобы она могла трусливо уползти и молиться, чтобы больше никогда-никогда не встретить его.

Повисла длинная пауза, и она уже, было, решила, что он ушел, когда Хокинс наконец заговорил:

– Нет, не мог бы. – Судя по звуку, особого счастья это ему тоже не приносило, отчего она почувствовала себя еще более унизительно. – Нам сегодня нужно будет многое сделать, а мне необходима твоя помощь. Если мы сможем засунуть в тебя немного воды и еды, тебе станет лучше. Тост из цельной пшеницы.

О Боже. Он помнил, какие она любит тосты. Он святой, а она предательница. Но это не значит, что ей нужно быть и идиоткой вдобавок.

Она медленно вытянула руку к краю кровати.

– Тост, – пробормотала она.

– Сначала чай.

Отлично. Он не хочет быть милым и уступить ей, но она прорвется. Ей всегда удавалось прорваться через кошмарно унизительные ситуации. Но она, ну правда, не думала, что стоит извиняться за то, что засунула руку в его штаны. У нее не хватит смелости даже упоминать об этом, не говоря уж о полноценном обсуждении. Ей оставалось лишь надеяться, что он не заметил.

Ну конечно.

Как она могла сотворить такую тупость? Поступить так необдуманно? Насколько она отчаялась?

И снова ее мозг был только рад предоставить нужный ответ. На самом деле, она уже очень давно не встречала мужчину, которого хотела бы, а произошедшее тогда не казалось тупым или необдуманным. Это было прекрасно. Прикосновения к нему рождали тепло снаружи и жар внутри, пробуждали к жизни – из-за этого посмотреть ему в глаза было еще тяжелее.

Да поможет ей Бог. Она должна выбраться из этого лофта, и чем раньше – тем лучше.

Передвигаясь с превеликой осторожностью, она оперлась на локоть, позволив подушке соскользнуть с головы на кровать. Волосы закрыли лицо – хоть с этим ей повезло. Она слегка приоткрыла глаза, пытаясь уберечь голову от очередного болезненного взрыва.

– Чай, – согласилась она, вытягивая руку.

Ему в лицо она не смотрела. Зрительный контакт был нужен в последнюю очередь. Она видела только перед его футболки – вместо похмелья в ней проснулось любопытство.

Она чуть наклонила голову в сторону, чтобы заглянуть за край жилетки.

– «Отымей меня»? – спросила она, прочитав китайский иероглиф на его груди.

– Конечно, – сказал он. – Но, может, сначала выпьешь чаю?

Ей потребовалась пара секунд, чтобы понять смысл сказанного, а затем ее полуприкрытые глаза неосторожно переместились на его лицо, и новый румянец, еще ярче предыдущего, опалил щеки.

– Я просто… просто… – «Не думаю. Вообще не соображаю», – призналась она самой себе.

– Читаешь по-китайски, – сказал он, выручая ее. – Любопытно.

– Это Алекс – мой секретарь. Он знает китайский, и он… ах… – «Предал меня», – вспомнила она. Сдал ее матери. О да, все возвращалось. Но как бы ни было ужасно предательство Алекса, оно не шло ни в какое сравнение с бедой, в которую она попала, сидя в кровати Кристиана Хокинса.

Один взгляд на него, и сотни других воспоминаний заполнили ее сознание. Он поцеловал ее. Вот так все и началось. Он поцеловал ее около барной стойки в «Мама Гваделупе», и она растаяла от удовольствия и желания. Полностью растаяла.

Ее взгляд упал на его рот, и румянец стал еще сильнее. Никто не целовался как Кристиан Хокинс – долго, медленно, влажно и глубоко, словно каждый следующий вдох зависит от поцелуя. Его рот прижимается к ней так, будто их губы созданы друг для друга. Его тело, сильное и твердое, движется рядом с ней. Она могла бы целовать его вечно.

– Не беспокойся насчет Алекса, – сказал он. – Он выйдет из игры, если захочешь. Даже твоя мать не сможет этого изменить.

Его слова рассеяли грезы и, сделав усилие, она вновь взглянула на него. Этим утром он выглядел года на двадцать два: одежда «крутого парня», взъерошенные волосы, потемневшая от щетины челюсть. И ему определенно нужно было справиться об одном из общеизвестных фактов – а она-то думала, что ему отлично все известно.

– Моя мать может изменить все, что пожелает, – сказала она, потому что это было правдой. Международный нефтяной кризис, дипломатические отношения со странами Третьего мира, политическая повестка дня и приоритеты СМИ, дружба, преданность, личная жизнь ее дочери – Мэрилин Деккер управлялась со всем, регулярно и совершенно свободно на протяжении многих лет. Активно и бессовестно.

– Но не на этот раз, – ответил он с такой уверенностью, что она тут же задалась вопросом: могло ли это быть правдой? Обладал ли он источником силы достаточной, чтобы подчинить Дракона?

Она оглядела его лофт. Жил он хорошо, очень хорошо. Она могла узнать дорогую мебель и дизайнерскую кухню с первого взгляда – а у него было и то, и другое – но Дракон Деккер может снова уничтожить все это. Если узнает, что случилось. А учитывая наличие Алекса у кормушки, она, вероятно, уже летит в Денвер.

Этой мысли хватило, чтобы прочистить мозги и встряхнуть желудок в одном яростном взрыве реальности. О Боже, ей нужно выбраться отсюда, ей нужно уйти от него подальше. Сейчас же. Она не может снова стать причиной его падения.

Хотя она не испытывала восторгов, думая о том, что мать может сделать с ней самой.

Гореть Алексу в аду.

– Я… хм… прошу прощения, но я не смогу помочь тебе в какой-то работе или в чем-то для… хм, на кого, ты сказал, ты работаешь? Министерство обороны? – Что, по его мнению, она могла вообще сделать для министерства обороны? Не особо много. Двигаясь с леденящей осторожностью, она начала подниматься с кровати. – Спасибо… хм… за все. – Что бы это ни было. Она на самом деле не знала, но вежливое «спасибо» всегда облегчало расставание… или побег. – Если ты просто вызовешь мне такси, я освобожу тебя от своего присутствия. – И найду какую-нибудь дыру, чтобы забиться туда. Вероятно, это будет отель, ведь в «Тусси» мать поедет в первую очередь.

О, нет – она подняла руку к горлу – «Тусси». У нее сегодня шоу. Никки МакКинни.

Она зажмурилась от страха перед грядущим днем и сотней дел, которые ее ждут. Как одна «Маргарита» могла нанести столько ущерба? Как она сможет скрыться от матери, уволить Алекса, закончить приготовления к шоу и выжить, когда ее голова раскалывается с воскресенья?

– Так не получится, Кэт, – спокойно сказала самая насущная из всех ее проблем. – Мы с тобой с этого момента команда. Ты от меня ни на шаг не отходишь. Я – от тебя. До тех пор, пока мы не узнаем, кто заварил ту кашу в Ботаническом саду.

В устах другого мужчины такая забота показалась бы милой. У Хокинса это вышло угрозой. Она не хотела быть в его команде. У нее просто не было на это сил. Не сегодня.

– Спасибо, но в этом… хм… нет нужды. Правда. – Она наконец-то опустила на пол обе ноги, что на самом деле улучшением назвать было сложно. – Я позвоню в мою страховую компанию, моему адвокату и в Ботанический сад. Выясню, какого черта они задумали с этими фейерверками. Они, вероятно, уже связались с Олегом – художником, чью картину я выставляла. Мы со всем разберемся.

– Боюсь, все немного сложнее.

– Сложнее? – Она посмотрела на него сквозь пальцы, и взгляд ее непреднамеренно скользнул по его лицу, по водопаду шелковистых черных волос, по суровому изгибу челюсти прежде, чем вновь вернутся к его глазам, таким темным, таким сосредоточенным на ней. Однажды она влюбилась в эти глаза, в то, как он смотрел на нее. И внезапно она с ужасающей ясностью поняла, что это может случиться снова.

Пожалуйста, нет. Снова влюбится в него? Просто невозможно. Слишком безумно. Не имеет никакого смысла. Она пережила это. Она начала жить для себя.

– Вот, выпей, – напомнил он, поднимая чашку к ее губам.

Она сделала глоток, чай оказался теплым, успокаивающим, прекрасным – но его было недостаточно, чтобы удержать слезы, заполнившие глаза и покатившиеся по щекам. У нее не хватило времени. Видит Бог, просто не хватило времени собраться с силами.

Она видела, как он проследил за первой слезинкой, скользнувшей вниз по щеке, видела, как признание поражения скользнуло по его лицу. Он тихо выругался и отвел взгляд.

– Ты не можешь сделать этого со мной, Кэт. Пожалуйста.

Это была мольба, не меньше, но мольба от него лишь усугубила ее состояние. Он был прав. Она приносила ему неудачу. Она была неудачей до самого мозга костей.