Текст книги "Безумно холодный"

Автор книги: Тара Янцзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Но, Боже, прошло слишком много времени с того момента, как в последний раз прикосновение мужчины распаляло ее до самой сердцевины.

Она почувствовала, как в пространстве между их телами, он расстегивает пряжку ремня, и новая волна предвкушения прокатилась по ней. Ее варианты быстро сходили на нет. Конечно, он был джентльменом. Был, и никто не обладал большим контролем над собой, чем Кристиан Хокинс – только от одной мысли обо всем этом контроле, она потеплела еще на градус. Ей потребовалось несколько лет, чтобы завести себе другого любовника. Это произошло уже после того, как он вышел из тюрьмы. Одному Богу было известно, что могло случиться с ней, если бы его так и не выпустили.

Впрочем, он избаловал ее. Она решила, что все мужчина знают, как обращаться с женщинами. Она решила, что все мужчины любят заниматься любовью, любят каждое прикосновение, каждый поцелуй.

Она ошибалась.

Но не в Хокинсе, в нем – никогда. Она была права с того самого момента, как увидела его и понеслась прямо в его объятья, была права, когда разделила ним постель – и, как она надеялась, была права, снова целуя его на переднем сиденье Доджа Челленджера R/T 1971 года по имени Роксанна на седьмом этаже в грузовом лифте.

Сошла ли она с ума?

Или просто бесстыдно отчаялась?

Почувствовав, как он расстегнул ширинку, она прервала поцелуй. В затемненном салоне их глаза встретились, и она поняла: неважно, была она права или нет; неважно, обнимались ли они на переднем сиденье машины или развалились на кровати в ее доме. Его взгляд потемнел от желания, его руки скользнули вверх между ее ног, и ей оставалось лишь наблюдать за его лицом – таким красивым, окруженным черными шелковистыми волосами, длинными и влажными на концах, с глубоко посаженными, окруженными густыми ресницами, глазами, яростно сосредоточенными на ней.

Тогда он прикоснулся к ней – его пальцы, такие уверенные, такие умелые – и чистое, сладчайшее наслаждение прокатилось по ней. С тихим вздохом она снова прижалась к его губам, двигаясь ему на встречу, вжимаясь бедрами в его руку.

–  Кристиан… – выдохнула она. Ей нравилось то, что он делал с ней, нравилось быть так близко к нему – почти лежать сверху, когда некуда двинуться, некуда уйти.

Зарывшись пальцами в его волосы, удерживая его губы на своих для нового поцелуя, для сотни следующих поцелуев, она начала расстегивать пуговицы на его рубашке.

ОН просто рехнулся, когда полез за ней через окно, решил Хокинс.

Еще пять минут, и она была бы в его постели, его постели королевских размеров, с подушками. Но вместо этого все закончится перепихом на заднем сиденье – потому что кончиться по-другому происходящее просто не могло. Только с ним внутри нее.

Она помещалась в Роксанне, а ему подходила словно перчатка, но вот он не помещался и не подходил. Одной ногой он упирался в лобовое стекло, вторую частично завел под нее. Но это не имело значения. Теперь его уже ничто не остановит. Она была горячей, влажной, вокруг него – так оно всегда случалось между ними. Мгновенно потрясающе.

Слабый привкус жевательной резинки держался на ее губах, такой приятный и сладкий, но совсем не тот, что был нужен ему – вкус, мысли о котором сводили его с ума всю ночь, проведенную наедине с тем чертовым желто-коричневым конвертом и фотографиями с ними обоими в руке – в правой руке, и о да, в левой он сжимал себя. Впрочем, он не мог сказать, что получил много удовольствия. В тот момент она лежала в его постели, а он не мог даже прикоснуться к ней – так что все это превратилось в тщетное упражнение. Он, конечно, возбудился. Но это не шло ни в какое сравнение с его отчаянием.

Он хотел ее, и помимо того, что эта страсть подстегивала похоть, она лишала его силы духа. Она лежала там, на его кровати, в полукоматозном состоянии – маленькая кучка пьяной неудачи, – а он мог лишь смотреть и страдать.

Иногда человеку приятно думать, что он перерос что-то. И он многое перерос. Но не ее.

– Кэт, помоги мне, – сказал он, оторвавшись от ее губ. Его руки спустились ей на бедра в попытки поднять выше. Он хотел, чтобы она была сверху, особенно с того момента, как в рекордные сроки стащил с нее нижнее белье. Но поднять ее выше он смог, только съехав на сиденье вниз, высунув одну ногу в окно, а второй упершись в приборную доску – освобождая место для ее коленей по обе стороны от своего лица. Слава Богу, она не стала стесняться, потому что такой маневр из без того заслуживал десяти баллов за сложность.

Съехав вниз еще сильнее, подвинув ее еще выше, он наконец… наконец получил то, чего хотел. Открыв рот, он нашел ее сладкий, горячий центр языком и начал медленно сводить с ума их обоих.

Она задохнулась, практически всхлипнув, и громадная волна напряжения покинула его тело. Он отдался изумительной близости ее тела. Боже правый,этого он и хотел, этого и жаждал – той части себя, за которую он так отчаянно хватался, которую так хотел разделить с ней – секс, чистый и простой, сладчайшую на земле вещь. Ее, отдающую себя полностью, ее ответы, подстегивающие его собственные, их двоих, полностью потерянных друг в друге.

Ее руки запутались в его волосах, его – сжимали ее бедра, скользя по горячей шелковистой коже, пока она не кончила потоком тихих всхлипов и содроганий. Это было лучше, чем ему помнилось. Это наполнило его глубочайшим удовлетворением. Он снова поцеловал ее, потом еще раз, так нежно, и каждый раз она вскрикивала, плавилась поверх него, пока не соскользнула вниз по его телу.

Прижав ее к груди, он убрал волосы с ее лица, пригладив их, и поцеловал ее в щеку.

– На заднее сиденье, милая, – прошептал он ей на ухо, потом лег, поддерживая ее, чтобы дать проползти сверху – и, о да, одно это стоило неудобств.

«Вероятно, – подумал он, следуя за ней, – вся эта идея с машиной была не так дурна».

Она соскользнула на сиденье, он – следом за ней с упаковкой презервативов в зубах и полной победой в голове. Она принадлежала ему. Она всегда принадлежала ему – и ничто в следующие несколько секунд не сможет поколебать его убежденность. Ее руки двигались по его телу, пока он надевал презерватив, ее голос шептал ему литанию сладкого бреда, по большей части состоявшего из его имени. Это бормотание нравилось ему больше, чем она могла себе представить.

Да, все шло просто замечательно, пока он не поднял ее ноги себе на талию и не начал входить в нее.

Вот тогда у него в голове замкнуло какие-то контакты и выбило пробки, спалив последние клетки головного мозга, в которых хранился здравый смысл. Она была такой горячей, такой скользкой; он входил в нее, словно умирая и попадая на небеса. Происходящее с парнями в такой ситуации должно как-то называться, может, синдром «Электромагнитного вагинального импульса», потому что как только он толкнулся внутрь ее тела, мозг его мгновенно перегорел, и все существовавшие связи с реальностью оборвались.

Он толкнулся снова, и стало только лучше, а со следующем толчком – еще лучше, словно он входил в горячее шелковое море и знал, что утонет, но ему было наплевать. А потом внезапно все стало намного хуже.

– Я люблю тебя, Кэт. – Слова, шепотом сорвавшиеся с губ, не были связаны ни с сознательными мыслями, ни с разумом, ни с волей. Они просто вырвались… и продолжали вырываться. – Боже, я скучал по тебе… так скучал по тебе.

Господи, он держался за нее так крепко, сжав ладонями ее бедра, поднимая ее навстречу себе, прижавшись губами к изгибу шеи. И изливал душу. Проклятье, проклятье, проклятье.

–  Кэт… – С каждым глубоким толчком он все больше хотел… хотел… все больше сходил с ума, прижимаясь ртом к каждой клеточке ее тела, одна бесконечная минута за другой, пока она не отдала ему все, чего он хотел, пока он не почувствовал, как напряглось ее тело. Застонав, она откинула голову назад и выгнулась на сиденье. Боже, он никогда не видел ничего прекраснее, не чувствовал ничего восхитительнее каскада сокращений ее плоти, лишивших его последних сил. Он уронил голову ей на грудь, дыхание его прервалось – такой яростной и горячей была разрядка.

Она словно сумела перенести его в какую-то волшебную страну, возвращение откуда занимало очень много времени. Когда это наконец произошло, он понял, что она давно перестала целовать его, ласкать его, а свернулась калачиком и заснула.

«О Боже, Кэт», – подумал он, осторожно перекладывая ее себе на грудь, чтобы не раздавить. Она устроилась сверху, и он тоже попытался улечься максимально комфортно на заднем сиденье, нагревшемся, должно быть, до сотни градусов. Пылко – это не то слово. Эта любовь была как джунгли. Тропические джунгли. И он отдался ей душой и телом.

Так что, черт возьми, ему делать теперь? Проклятье.

ГЛАВА 16

В ГАЛЕРЕЕ «ТУССИ» во время самой важной ночи в своей жизни Никки МакКинни увидела, как Кид Хаос входит в зал, и сердце ее внезапно болезненно остановилось. О Боже. Ее пальцы вцепились в перила лестницы над главным этажом галереи, на которой она стояла, окруженная толпой людей, разглядывая дюжины своих картин и более сотни покровителей и потенциальных клиентов.

Кид…Сделав болезненный скачок, ее сердце снова начало биться. Она едва могла дышать, оглядывая его с ног до головы. Ей не верилось, что это действительно он. Он сильно отличался от того парня, который ушел от нее посреди ночи: теперь он выглядел старше и таким усталым, что у нее разрывалось сердце. Его волосы отрасл и, и хотя по-прежнему оставались короткими и темными, все же былине такими длинными, чтобы взъерошиться, и выглядели так, словно он прошелся через них пальцами несколько дюжин раз. Он был одет с повседневной элегантностью, на которую, как она думала при первом знакомстве, не был способен – ведь тогда на нем были камуфляжные штаны и гавайская рубаха. Сегодня он надел белый пиджак и тонкую черную футболку, джинсы и ковбойские сапоги. В Денвере такой стиль сошел бы за полуформальный, но, казалось, вся одежда не с его плеча. И тут она поняла, что он потерял в весе, сильно потерял в весе – о Боже.

Впрочем, все остальное было прежним: шестифутовый хищник с ястребиным взглядом, точеными скулами, плавными углами челюсти и носом, придававшим классическим чертам его лица что-то мальчишеское. Он был ранен. Увидев это, она почувствовала, как сжалось сердце. Небольшой участок волос над правым ухом был выбрит, и она заметила несколько швов, которые лишь укрепили ужасающую правду. Он действительно, на самом деле, вернулся домой, но при наихудших обстоятельствах, которые только можно было себе представить.

Она начала спускаться по лестнице, потом остановилась, увидев, как с улыбкой и бокалом шампанского в руках к нему подошла какая-то незнакомая ей женщина. Взяв напиток, он ответил ей улыбкой, и вдруг Никки поняла, что не имеет ни малейшего представления о том, что происходит и что ей делать.

Было бы так просто побежать через зал и броситься в его объятья, но что если он тут вовсе не из-за нее, а из-за Куина? Куин с Реган вернулись домой во второй половине дня. Они повидались в Кидом – провели с ним несколько часов в доме его отца, но Никки не ожидала, что он появиться здесь. Она чувствовала себя такой потерянной, зная, что он здесь, в Денвере, но она не имеет права пойти к нему. Он пропал почти на два месяца и ни разу ей не позвонил. Ни когда уезжал, ни сегодня.

Ни разу.

Умная девочка пораскинула бы над этим мозгами, как бы по нему не убивалась. Ему меньше всего была нужна девчонка, с которой он однажды переспал, бросающаяся в его объятья и ожидающая от него чего-то, чего он не собирается отдавать. Особенно учитывая то, как старательно он очаровывает ту стройную брюнетку.

Брюнетка подалась ближе, прошептала что-то ему на ухо, и, когда он снова повернул голову в ее сторону, быстрая улыбка сверкнула на его лице.

Пальцы Никки сильнее впились в лестничные перила, руки словно покрывались льдом – она замерзала и превращалась в ледяную глыбу боли. Это уже слишком. С тех пор, как он бросил ее, она вообще ни разу не улыбнулась, а он стоит и улыбается какой-то другой женщине? Он, что, привел эту брюнетку на шоу? Мог ли он быть так жесток?

На самом деле, она не была знакома с ним настолько близко, чтобы ответить на этот вопрос, и это причиняло боль. Она отдала свое сердце тому, кого толком не знала. Да поможет ей Бог, она никогда в жизни не ревновала, но она ревновала сейчас, и это было ужасное, ужасное чувство.

Ей хотелось убежать и спрятаться, просто испариться, но, поступив так, она не смогла бы посмотреть себе в глаза утром. Так что, успокоив себя, она начала спускаться вниз по лестнице. Существовали и другие люди, с которыми ей нужно было сегодня встретиться. Поразительно, но по каким-то неизвестным ей причинам Катя Деккер так и не появилась, и Никки старалась не слишком активно анализировать то, как это отсутствие может повлиять на ее карьеру. Сьюзи Тусси и Алекс Чэнг, исполняя положенные роли, знакомили ее с нужными дилерами. Теперь ей лишь оставалось следовать плану и очаровать их настолько, насколько это вообще возможно, или, в качестве самой меньшей меры, просто немного поговорить. Ей не нужно рассыпаться на куски из-за мужчины, которого она едва знает.

Ей нужно лишь удостовериться, что их пути не пересекутся.

Этого ей не вынести. Правда, не вынести, пока та женщина, кажется, уже практически повисла на нем, а он и не возражает.

КИД не мог дышать. В галерее было до невозможности много народу, а он нигде не видел Никки. А потом эта женщина – которая просто пыталась быть милой и принесла ему шампанского – адски сбила его с толку. Из-за играющих музыкантов и шума, стоявшего в зале, он не слышал и половины того, что она ему говорила, а он не хотел быть грубым, но ему совершенно нечего было сказать ей в ответ. Ему нечего было сказать никому, кроме Никки. Он пришел только из-за нее. Только она была нужна ему – но он нигде ее не видел.

Он заметил Куина и Реган, выходивших через заднюю дверь, когда ступил в зал через парадный вход. Но было уже слишком поздно, чтобы пытаться догнать их, расталкивая толпу. Они возвращались в дом его отца. Они сказали, что это ненадолго, но больше ждать он не мог. Ему нужно было вырваться оттуда. Скитер сказала, что Хокинс тоже может появиться в галерее – какие-то проблемы с убийством прошлой ночью. Это было необычная для ОПО операция, но она была связана с приказом покинуть Колумбию, полученным Хокинсом. Дилан рассказал ему это в самолете из Панамы, но он так устал и был так измучен похмельем, что едва ли слышал десятую часть сказанного – кроме той части, в которой говорилось, что все они вернутся в Южную Америку.

Чтобы закончить дело.

От этой мысли его желудок переворачивался. Он знал, как это будет, когда они вернутся в Колумбию, знал, что они будут делать, и боялся, что этого будет недостаточно – и это ужасало его. Крид сказал, что их с Джей Ти подставили. Найти этих людей будет сложнее, чем найти тех, кто пытками высасывал дюйм за дюймом жизнь Крида из его тела и убил Джей Ти. Добиться для них правосудия будет еще сложнее, но для мятежников, убивших Джей Ти, правосудие будет скорым и суровым.

Тело его брата вспышкой мелькнуло в сознании, и он почувствовал, как пот выступил на лбу. Пытаясь вздохнуть, он посмотрел вниз на бокал с шампанским, потом сунул его обратно в руки болтавшей женщины и отошел прочь.

Ему нужно найти Никки.

Он дважды пересек комнату, пробираясь сквозь толпу, всматриваясь с лица, и уже, было, решил сдаться и уйти прежде, чем вообще перестал дышать, как вдруг увидел ее, в окружении большой группы людей, стоявших перед картиной Трэвиса Джеймса, чудо-жеребца и ее любимой модели. Он вспомнил, что видел эту картину в ночь их знакомства, но именно Никки заставила его остановиться, как вкопанного.

Боже, она была так красива. Даже изо всех сил стараясь помнить ее, об этом он забыл. Он смотрел на нее и не мог поверить, что прикасался к ней, целовал ее, занимался с ней любовью, что его тело было внутри нее. Он никогда не встречал никого, кто бы влиял на него как она. Она была совсем небольшого роста, но обладала над ним силой, обескураживающей и завораживающей его. Она сочилась энергией, которая зажигала ее изнутри. Она была жаром, светом, теплом и такой любовью, какой он не знал раньше – а ведь едва ли знал ее.

Он снова оглядел галерею. Это была ее ночь. Место было заполнено ее картинами, большинство из них изображало Трэвиса, который был достаточно милым парнем, но Киду он нравился бы больше, если бы не висел повсюду голый, особенно перед девушкой, в которую он влюбился быстрее, чем обычно решал взять телефон при знакомстве.

Она извинилась перед толпой, и ушла прочь, пересекая галерею – одна – и он понял, что должен либо сделать своей ход, либо уйти. Компромиссов быть не могло.

Он, было, пошел за ней, но не успел сделать и нескольких шагов, как вновь попал в засаду женщины с шампанским.

– И снова привет, – сказала брюнетка: белые зубы и украшенное блестками платье. – Ты так и не сказал, как тебя зовут. Я Памела.

Она протянула руку, и Кид несколько секунд тупо смотрел на нее прежде, чем вмешалась привычка, и он все же пожал ее ладонь.

– Э-э-э… Я… э-э-э… – Уголком глаза он увидел подходившую Никки. – Я Кид, в смысле, Питер. – Его голос затих.

Он с такой силой смотрел на Никки, что она должна была почувствовать это, понять, что он здесь. В конце концов, она взглянула в его направлении, и тогда весь мир исчез. Больше ничего не существовало кроме них двоих: его, примерзшего к месту, и ее… мгновенно побледневшей и… разозлившейся?

Нехорошо. Он не был готов к злости, что с его стороны было величайшей глупостью. Стоило дать себе пинка. Конечно, она злилась. Он встал и бросил ее, и хотя он сказал, что уходит, и сказал, как много она значит для него, но все же не был уверен, что она тогда окончательно проснулась.

Судя по выражению ее лица сейчас, она тогда спала.

Он снова сделал шаг ей навстречу, но понял, что женщина в блестящем платье все еще держит его за руку.

Господи.

– Э-э-э, простите меня.

Он освободил руку и подошел к тому месту, где посредине зала стояла Никки. И обнаружил, что не знает, что сказать.

Ну, на самом деле это не было правдой. Он знал тысячи вещей, которые хотел сказать ей, миллионы тысяч, просто ни одна из них не приходила на ум.

– Привет. – Это было лучшим, что он придумал. Она ничего не ответила, и он постарался сильнее: – Мне какое-то время не было в городе.

– Знаю, – сказала она. Голос ее немного дрожал, а взгляд бы направлен куда-то за его спину. – Я… Я очень сожалею о твоем брате.

Он собирался проигнорировать это. Он не мог говорить о Джей Ти. Вообще, ни с кем. Он даже с Диланом не смог о нем поговорить.

– Я был в… э-э-э… Южной Америке. – Проклятье, ему нужно было позвонить ей. Теперь он понимал, какую страшную ошибку совершил, когда не звонил ей, имея такую редкую возможность, ведь пару раз он был в Панаме. Он думал о том, чтобы позвонить ей. Просто ему казалось неправильным втягивать ее в то, что происходило. – Приказы пришли в ту ночь, когда мы… э-э-э… были вместе, и я подумал, что мы могли бы начать, ну, с того, на чем… э-э-э…

Она взглянула на него. Брови ее выгнулись, создавая странное выражение лица, наполовину смущенное, наполовину ему вообще не понятное, но оно определенно выглядело плохо.

– …остановились, – сбивчиво закончил он. Выражение ее лица немного изменилось, но именно с переменой он наконец понял его: опять злость. Он почувствовал себя так, словно песок утекает из-под ног, словно старая добрая волна засасывает его обратно в быстрину.

– Я имею в виду… – Боже, он такой тупой. Он все сказал неправильно.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – сказала он сквозь зубы. – Я точно знаю, что ты имеешь в виду.

Он поймал ее за руку, когда она отвернулась, чтобы уйти. Он не мог отпустить ее. Пока нет. Ведь его разрывало изнутри от одного взгляда на нее. Ведь она злилась на него.

– Никки, – сказал он. Голос его был хриплым, ладонь, сжимавшая ее руку, напряглась.

Ее кожа была мягкой.

– Нет, Кид. – Покраснев, она взглянула на него. – Ты не можешь просто прийти сюда и ожидать… – Она внезапно остановилась, цвет исчез с ее лица. Уязвимость проскользнула во взгляде. – Прости, мне очень жаль, но я не могу…

– Никки? – вмешался другой голос, и Кид поднял голову. Его челюсти мгновенно сжались.

Трэвис, голубоглазый светловолосый чудо-жеребец встал рядом с ней достаточно близко, чтобы обнять за талию. Кид почувствовал, как его и без того короткий поводок, стал еще короче.

– Кид. – Трэвис поприветствовал его кивком и легкой улыбкой, которая ни на секунду не ввела Кида в заблуждение, но он не мог позволить ситуации перерасти в потасовку. Пока у него были силы сдерживаться.

Конечно, он лучше всех знал значение этого «пока». В последнее время он был не в ладах с собой.

– Трэвис. – Он поздоровался в ответ, стараясь не думать обо всех тех часах, что мальчик-модель провел голым в мастерской Никки. Старался не думать о руке Трэвиса на ее талии или о том, что могло произойти между ними двумя, пока его не было.

Он не хотел причинять парню боль. Правда, не хотел. Никки точно возненавидит его, если он попортит ее ангелочка – и, несмотря на предостережение во взгляде Трэвиса, у Кида не было никаких сомнений в том, кто из них ляжет первым. Сегодня он мог просто подойти к парню и сказать: «Не лезь ко мне вечером. Ты слишком милый парень, чтобы оказаться посреди того, что я раздаю». Но он не сделал этого.

Сегодня самым главным было выиграть, а победа означала уход с Никки. В конце концов, он отошел, позволив руке скользнуть вниз по ее предплечью, обхватить ее ладонь. Номинально это было менее агрессивное объятье, но все же связь сохранялась. Он не собирался ее отпускать, ни за что, только если она окончательно отвергнет его.

– Один танец, – сказал он, снова сосредотачивая внимание на ней. – Это все, чего я прошу. Только один танец. Сегодня у меня День Рождения. – Ему пришлось сделать усилие, чтобы не вздрогнуть при последних словах. Это было правдой, но правдой такой же убогой как и все, что он сегодня говорил.

Ладно, куда хуже, чем просто убогой. Он был просто жалок, и, если она отвергнет его после такой убогой мольбы, то только потому, что спит с Трэвисом. У него не было никаких подтверждений этому заключению, но интуиция твердила, что он прав – и вот тогда ночь могла стать действительно некрасивой. Были ли сексуальные побуждения и инстинкты Трэвиса чисты, как говорила о них Никки, или нет, Кид, вероятно, в любом случае разорвет парня.

Ни от него, ни от Трэвиса не укрылась ее неуверенность. После нескольких секунд тишины Трэвис убрал руку с ее талии.

– Рад был повидаться, – сказал он и, кивнув еще раз, исчез в толпе.

Кид был так благодарен парню за то, что тот ушел, что поначалу даже не мог пошевелиться, просто стоял на месте, держа ее за руку и молясь, чтобы она посмотрела на него.

Но она не посмотрела.

Но и руку не отняла.

Тупик. Глубоко вздохнув, он повел ее к танцплощадке. На ней были самые возмутительные сапожки: на высокой платформе, с короткими воротничками на лодыжках, из пурпурной лакированной кожи с серебряными завитками.

И платье.

От этого платья ему становилось жарко. Как та черная юбка, что была надета на ней в день их знакомства, платье едва прикрывало ее попку – на самом деле «едва». У него не было рукавов, не было спины, и почти не было боков.

Кусочки розового и пурпурного атласа и шелковый шнурок – вот, что представляла собой эта чертова штуковина. У него не было никаких сомнений в том, что она сделала его сама; кусочки ткани были разрисованы вручную. Он просто хотел, чтобы ткани было больше – пока не повернул ее в своих объятьях и не скользнул руками по ее обнаженной спине. Ее кожа была гладкой, и мягкой, и теплой, а прикосновения к ней рождали тысячи воспоминаний. Сапожки придавали ей несколько дюймов роста – и она расположилась идеально на уровне его груди.

Притянув ее ближе, он почувствовал, как она расслабилась, как ее руки скользнули на его плечи, и в первый раз за день узел напряжения, сжимавший его сердце в тисках, немного ослаб. Это было опасно – отпускать напряжение, но ради нее он хотел это сделать, ради возможности получить немного ее: немного ее тепла, немного жизни, пульсирующей в ней.

Прижимая ее ближе к себе, он наклонил голову и откинул Никки назад в медленном танце покачивающихся бедер и едва двигающихся ног. Держать ее в объятьях было прекрасно. Если бы выбор был за ним, то он предпочел бы не двигаться вовсе, просто обнимать ее, просто прикасаться к ней, просто уткнуться лицом в изгиб ее шеи, вспоминая.

Но цена сегодняшней ночи – победа, а он хотел выиграть больше, чем просто воспоминания о том, как они занимались любовью. Он хотел потеряться внутри нее. Он хотел ненадолго забыть, кто он, а она была единственной, той единственной, кто мог подарить ему забвение.

Короткая улыбка скривила уголок его рта. Она пахла как Никки и немного краской, словно ее платье еще не до конца высохло. Еще она пахла теплом и сладостью, женщиной. Ее аромат окутал его, проник в поры, наполнил его, и еще один слой напряжения расплавился.

Это поможет. Он, наконец, смог разглядеть путь, ведущий от пропасти. Может быть, все будет хорошо.

Короткий вздох вырвался из его рта, и он поцеловал ее в макушку, потом позволил губам скользнуть ниже: к виску, к щеке, к нежной коже ее шеи. Боже, это было похоже на рай – чувствовать губами мягкость ее кожи, касаться ее и чувствовать ответную дрожь. Он раскрыл рот около ее уха, согревая ее теплом дыхания, осторожно покусывая мочку – позволяя телу рассказать ей о силе своего желания. О силе своей жажды.

Даже в тропической жаре колумбийских джунглей, он чувствовал внутри себя лед. Те последние дни после отъезда Хокинса превратились в ад – настоящий ад, вскоре ставший кошмаром. Тело Джей Ти, упакованное в трупный мешок, отпечаталось в его памяти навсегда. Эта картина преследовала его во сне. Она же поджидала его и на рассвете – но Никки могла спасти его. Он должен был верить в это, верить в нее. У него не осталось ничего, кроме нее.

Он скользнул рукой вниз по ее спине, под платье, прикасаясь к позвонкам, лаская шелковистую кожу, воскрешая в памяти шелковистые изгибы. Дрожь прокатилась по ее телу, и он, полностью осознавая неуместность своих действий, но все же, отвернувшись от толпы, скользнул ладонями вверх и, достигнув грудной клетки, начал ласкать нижнюю часть ее груди большим пальцем.

Она замерла в его объятьях, дыхание ее перехватило. Он перестал притворяться, что пытается танцевать.

– Я скучал по тебе. – Он не боялся рассказать ей так много. – Мне так не хватало тебя, что это причиняло боль. – Он боялся рассказать ей, что боль оставалась до сих пор, что она была повсюду, одновременно в каждой клеточке тела. Он боялся рассказать ей, что, если ей не под силу спасти его, то он будет потерян. Навсегда.

Ее рука сильнее сжала его плечо.

– Я тоже скучала по тебе. – Ее голос был таким тихим, что, не держи он ее в объятьях, не услышал бы этих слов.

Но он все же услышал ее, услышал все возможные причины, по которым ему стоило отдаться желаемому и получить даже больше, чем он рассчитывал.

– Есть здесь место, куда мы можем уйти? – Он не хотел, чтобы в его голосе слышалось отчаяние, но боялся, что так оно и было.

– После шоу? – спросила она, подняв глаза.

Глубоко вздохнув, он бросился в наступление:

– Нет. Сейчас. Я… эх… действительно хочу поцеловать тебя. – Ну это прозвучало не так уж и плохо. Поцелуи – это не так уж и плохо. – Действительнохочу поцеловать тебя, – признался он и попытался улыбнуться. Он хотел, чтобы она почувствовала себя увереннее, но, судя по выражению ее лица, он лишь напугал ее.

Он не мог винить ее. Умная девушка убежала бы от него так далеко, как только смогла бы. Он был надломлен. Он понимал это и не был уверен, как долго еще сможет скрывать это – а чем дольше они стояли там, тем тяжелее билось его сердце. Что если он все испортил? Господи Иисусе, он даже не был уверен, что сможет самостоятельно вернуться на Стил Стрит. Ему нужна была помощь. Ему нужно было что-то, и он хотел, чтобы этим стала она.

Твою мать. Он не слишком хорошо все это распланировал. Его отец был в таком жутком состоянии, что он просто не мог остаться дома, но он мог пойти к Супермену. Дилан взял курс на Вашингтон, а Куин, проклятье. Куин только что поехал обратно в то единственное место, где Кид сегодня не смог находиться, но Хокинс был поблизости – где-то. Черт, при крайней необходимости сгодилась бы и Скитер. Немного сумасшедшая, но надежная – совершенно точно одна из своих. В некоторых ситуациях Скитер разбиралась даже лучше, чем он сам.

Но он хотел Никки. Боже, как он хотел ее.

Она спокойно окинула его взглядом, серые глаза задержались на его лице, словно оценивая. Это лишал его последних сил. Сегодня он точно не выглядел как человек, с которым стоило бы попытать счастья.

– Пошли, – сказала она, полностью ошеломив его.

Взяв его за руку, она провела его через галерею к двери, расположенной на дальней стене. Когда они вошли, она развернулась и закрыла ее на замок.

– Мы можем спрятаться здесь на пару минут, – сказала она. Он услышал щелчок выключателя, но ничего не произошло. – О, света нет, извини. Думаю, это кабинет, а может, кладовка. Какая-то она маленькая, правда? – Кажется, она нервничала.

Страшно нервничала.

Его ночное зрение было отлично развито, а окно, выходившее в переулок, давала достаточно уличного света, чтобы он прекрасно видел.

Возможно, небольшой кабинет, мысленно согласился он, или кладовка. Около одной стены лежала целая куча произведений искусства, в угол был задвинут офисный стул, около двери стояла вешалка от шкафа, на которой весела какая-то одежда, а под ней – письменный стол.

Его руку она так и не отпустила и, повернувшись, оказалась практически в его объятиях. В таком положении она выглядела очень неуверенной.

– Кид, я…

Подняв руку, он приложи палец к ее губам. Он не хотел говорить, ни о чем. Разговоры ни к чему не приведут. Ему нужен был ее рот, ее тело. Ему нежна была она, совсем близко, до тех пор, пока он не сможет думать.

Именно этого он и хотел – не думать. Он очертил пальцем ее скулу, потом прошелся по носу. Очередная ухмылка скривила уголок его рта.

Он «разрисовывал» ее той ночью чистой кистью, проводя тонкими мягкими щетинками по ее коже, восхищаясь своей способностью к самоконтролю, которого той ночью почти не оставалось.

Но она знала, чего он хотел. По большей части он был честен.

Он снова потер пальцем ее губы и почувствовал, что дышать стало сложнее. Он сказал ей, что хочет поцелуя. Она знала.