Текст книги "Безумно холодный"

Автор книги: Тара Янцзен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Она его не остановила.

К тому времени, как он оказался на улице, он решил, просто списать всю эту ночь на счет безумного происшествия. Скитер Бэнг? Что за имя такое?

И как она могла так сильно пораниться?

И почему он хотел поцеловать кого-то, кто думал, что он такой придурок?

Она была права. Выбор у него был большой. В галерее было по меньшей мере две женщины, которые желали забрать его к себе домой. Две, откровенно давшие ему понять это, что как всегда оставило его равнодушным. Он знал, что медленно сходится с новыми людьми, но предпочитал сохранять собственный ритм. Он никогда не занимался сексом с незнакомками, ни разу, и не думал, что когда-то будет. Ему всегда требовалось несколько свиданий, чтобы почувствовать необходимый комфорт и подойти к девушке с этой стороны – это удивляло некоторых, ведь у него был этот маленький бизнес на стороне, Боулдер Сексуальный Импринтинг, Инк., бизнес основанный на его гениальном тезисе о женской сексуальности, но то был лишь бизнес, он не имел никакого отношения к личной жизни. Это была работа, и он всегда сохранял необходимые границы, когда был с клиентками. Процесс был чувственным, без сомнения, но он бы просто не работал, не будь таковым. Когда он работал с женщиной над ее сексуальным импринтом, он очень аккуратно следил за тем, чтобы исключать из процесса собственную реакцию. Чрезвычайно аккуратно. Конечно, у него были женщины, весьма увлеченные процессом, но, насколько ему было известно – а подобные вещи он чувствовал нутром – никто из них не был увлечен лично им, тронут на нем, что служило знаком хорошей клинической терапии.

Это был процесс, который нравился им, который исцелял их. Он был лишь частично в него вовлечен. Он знал, как прикасаться к ним, как успокоить их, но все же иногда спрашивал себя: а не слишком ли много у него постоянных клиенток?

В любом случае, дела шли хорошо, а вот его социальная жизнь превратилась в полнейший отстой. Он уже очень давно не был с женщиной – и эта ночь не станет исключением. Сегодня ночью останутся только он и его горячо любимый, вероятно, излишне залюбленный плакат Реган МакКинни в светло-фиолетовом дезабилье – фото, которое он практически вымолил у Никки.

На самом деле, он его вымолил, но не пожалел ни об одной минуте раболепства.

А теперь Реган была замужем. Вероятно, ему стоило снять плакат, но он просто не был готов с ним расстаться. Она была богиней, богиней с чувственными изгибами и светлыми волосами, которая в жизни не загорала и никогда не набирала лишнего веса, и она стала его мечтой с того самого дня, как наткнулась на него, совершенно голого, в мастерской Никки. Тогда ему было восемнадцать. У него даже не хватило мозгов, чтобы прикрыться. Он лишь пялился на нее во все глаза, а она отвечала ему тем же самым, и, он мог поклясться, что-то пробежало между ними. Он клялся на протяжении пяти лет, но она никогда не признавала этого, никогда не смотрела на них его глазами. Слишком молодой, продолжала твердить она, но пару раз, определенно, пару раз она была совсем близка к капитуляции. Особенно одной рождественской ночью: он как раз прощался с ней и Никки на пороге, когда их дед, Уилсон, позвал младшую к себе. Они остались вдвоем, их окружал свет елочных украшений и нескольких свечей, и он взял ее за руку и спросил, почему же у них нет омелы. Она улыбнулась, начала что-то вежливо отвечать, а он поцеловал ее, просто наклонил голову и поцеловал ее.

Ее губы раскрылись навстречу. Он помнил каждую деталь того поцелуя, помнил, как ее груди прижимались к его груди, помнил ее аромат. Он не хотел ее отпускать, но Реган вырвалась сама, услышав, что возвращается Никки. Он сам верил, что Никки поняла бы, что происходит и незаметно исчезла, но старшие сестры, видимо, были другими.

Несмотря ни на что, он наклонился вперед, все еще держа ее за руку, и прошептал ей на ухо:

– Поехали ко мне домой, Реган, пожалуйста. Нам будет так хорошо вместе. Я обещаю.

Воспоминание вызвало мимолетную улыбку на его губах. Как он припоминал, он пообещал ей еще пару вещей: камин, ковер из овечьей шерсти, вибратор и свои самые искренние заверения в том, что ей все это понравится, особенно он и вибратор вместе и в любых комбинациях, какие она только захочет попробовать.

Она расплавилась в его объятьях со слабым стоном, который он до сих пор слышал в своих снах, тогда она почти уступила ему – но, в конце концов, она снова отвергла его.

А теперь она была замужем.

Он остановился и, обернувшись, посмотрел на Стил Стрит. Ну, он вроде как проветрил голову, гнев ушел, и он решил, что, вероятно, Скитер Бэнг была права. Ему не стоило целовать ее – и никого другого, уж если на то пошло.

Может, Реган стала причиной их катастрофы с Трейси, которая бросила его в июне, сказав, что он не достаточно вовлечен в их отношения. Он знал, что Реган стала причиной неприятностей той рождественской ночью с Лизой. Неделю спустя после той ночи он проснулся, посмотрел на свою подружку и почувствовал ужасную пустоту внутри себя, словно между ними больше ничего не осталось, никаких причин видеться или спать вместе.

И вот он дожил до конца августа, одинокий и озабоченный, к тому же еще и с эго, раздавленным байкерской цыпочкой в гадах. Вероятно, в этом была какая-то особая справедливость, но, будь он проклят, он ее разглядеть не мог.

– Псссс, Крид, – раздалось справа из переулка.

Псссс?Проклятье. Обернувшись, он сперва ничего не увидел. Потом от стены отделилась тень, помятая, грязная тень, от которой несло спиртом и раскаленным летним мусором.

– Да, Крид. Давненько не виделись, – протянул хриплый голос. То был парень – старик, очень грязный и в стельку пьяный. – Только услышал, что ты вернулся. Помнишь меня, так ведь? Рей, Рей Карпер.

– Конечно, Рей, помню. Как дела? – Казалось, сейчас не лучшее время и не лучшее место признаваться в том, что он не Крид Ривера.

– Да не особо. Думаю, я подыхаю. – Старик рассмеялся, потом закашлялся, потом икнул, потом икнул еще сильнее. – Хреновы доктора. Ни хера не знают. Я им сказал, что со мной не так. У меня рак локтя, но они ни хрена не собираются с этим делать.

– Рак локтя, приятель, это тяжко. – Вонь была практически невыносима, но Трэвис не сдвинулся с места, не послал парня куда подальше и не ушел. Он глядел улицу, чтобы убедиться в отсутствии хулиганов, впрочем, у него было такое чувство, что в этой части города никто бы не рискнул поднять руку на Крида Риверу.

– Да, я едва могу двигать своей долбанной рукой.

– Держи. – Он вынул двадцатку из кармана и протянул старику. – Отдай им и скажи, чтобы лечили тебя получше.

Рей убрал двадцатку и снова рассмеялся, что вызвало новый приступ икоты. Справившись с ним, он хмыкнул.

– Ага, я передам им, Крид. Скажу, что ты надерешь им задницы, если они не подлатают мой локоть.

– Так и сделай, Рей. – Он повернулся, чтобы уйти, но старик остановил его, схватив за руку.

– Погоди минуту, у меня есть кое-что для тебя, кое-что важное. – Он начал капаться карманах своей куртки. – Я слышал, что Супермен искал меня, а добро все еще здесь.

Снова Супермен, подумал Трэвис. Разносторонний мужик, этот Супермен.

– Впрочем, тебе повезло, что ты поймал меня. Я думал двинуть на юг, может, во Флориду. – Рей продолжал хлопать себя по карманам, пока не вытащил толстый грязный конверт. – Да. Вот он. Я хранил его все эти годы, хранил все. Посмотрите на это вместе с Суперменом, посмотрите, был ли я прав. – Он сунул конверт в руки Трэвису. – Гребаные копы еще хуже, чем гребаные доктора. Ты же знаешь, я пытался рассказать им, пытался все им рассказать, но они не хотели слышать старика Рея.

– Спасибо, Рей, – сказал Трэвис, забирая конверт. Он понятия не имел, о чем говорил этот старик.

– Бедная маленькая шлюшка не должна была так умереть. Парни обошлись с ней слишком жестко. Я все сидел той ночью, но никто не слушал старого Рея.

Трэвис замер на месте, почувствовав, как кровь заледенела в жилах. О черт.

– Кто, Рей?

– Джейн. Они звали ее Джейн Доу, но имя ей было Дебби Голд. По крайней мере, так она сама называла себя. Она думала, что имя «Голд» принесет ей больше денег, но оно лишь свело ее в могилу.

– Ты знаешь, где она сейчас? – Боже правый.

– Под землей, мой мальчик. Она пробыла там все тринадцать лет, она, мальчишка Трейнор и Потерянный Гарольд. Их убрали одни и те же резвые ребята, за исключением разве что Гарольда. На его счет я никогда не был уверен, но, похоже, один из них снова вернулся в ту ночь в Ботаническом саду. Просто посмотри это и поймешь, был ли я прав, вот и все, – бормотал Рей и, покачиваясь, побрел обратно в переулок. – Просто посмотри.

Трэвис сильнее сжал конверт, наблюдая за исчезающем во тьме стариком. Когда Рей скрылся, он побежал к машине, потом все же перешел на шаг, мечтая, чтобы здесь оказался настоящий Крид Ривера и забрал свой чертов конверт.

Через пару минут он вернулся в переулок, где бросил свой Джип. Скользнув на сидение, он полез в бардачок за фонариком. Лампочка в салоне не работала. Проклятье, половина его Джипа не работала.

Он разорвал конверт, действуя осторожно, чтобы не повредить содержимое. Внутри лежали вырезки из газет. Одна из них была совсем новой – из утренней газеты со статьей о взрыве фейерверков в Ботаническом саду, остальные – старые, тринадцатилетней давности, датированные одним и тем же летом: какой-то алкаш откинул коньки на Центральной станции, смерть Джейн Доу, которые вытащили из реки в июне и арест Кристина Хокинса за убийство Джонатана Трейнора III в июле. Только одно имя бросилось ему в глаза – оно было единственным, которое он знал: Катя Деккер. Оно мелькало во всех статьях, в половине из них – в заголовках.

Она тоже была в Ботаническом саду прошлой ночью, представляла картину из «Тусси». Он понятия не имел, кто такой Супермен, но он был явно связан с Катей Деккер – и, судя по всему, в основе этой связи лежало убийство.

Он не мог даже представить, что делать с конвертом Рея Купера – но кто-то, кто знал Катю Деккер куда лучше, сообразил бы. Он взглянул на здание, где находилась галерея, и увидел в окнах свет.

Алекс Чэнг, решил он. Вот, кому нужен этот конверт.

ГЛАВА 21

КАТИНО ПРОБУЖДЕНИЕ от ласковой неги сна было медленным и превратилось в ленивое скольжение сознания от одной приятной мысли к другой. Ее расслабленное тело было переполнено комфортным ощущением покоя и благополучия. Прошло очень много времени с тех пор, как она в последний раз просыпалась с таким же прекрасным ощущением гармонии в мире.

Вероятно, ей стоит чаще пить перед сном двойной шоколадный латте. Она всегда опасалась, что кофеин не даст ей уснуть, но, может, тройная порция взбитых сливок…

Ее глаза распахнулись, когда мозг пронзила неожиданная вспышка реальности, каждая клеточка тела проснулась, когда действительность обрушилась на нее с поразительной ясностью. Это не взбитые сливки в латте выкрутили ее до состояния полнейшего изнеможения, а потом высушили насухо. Это был Хокинс. Кристиан Хокинс.

О Господи, что же она натворила?

Или скорее: чего она не натворила?

Очень осторожно, задержав дыхание, она скосила глаза направо.

В самом деле, что она натворила и не натворила?

Как вопрос эти слова лежали за гранью разумного. Что она натворила было так же очевидно, как и шесть футов совершеннейшей наготы, совершеннейшей мужественности, татуированного изящества, лежащего рядом с ней; так же очевидно, как и жар, исходивший от него и согревавший ее этим серым, дождливым утром.

Именно таким она его и помнила. Он всегда был горячим. Даже тем далеким летом она любила лежать рядом с ним, ощущая тепло и силу, которые так естественно излучало его тело, ощущая скрытую энергию его мускулистых объятий. Он был самым красивым мальчиком из всех, кого она видела.

А теперь он стал самым красивым мужчиной. Даже Никки МакКинни не смогла бы улучшить его красоту. Суровые линии его лица разгладились во сне и тусклом свете утра. Его волосы были густыми и шелковистыми, цветом полночи контрастируя с подушкой. Скулы потемнели от щетины.

Простыни съехали вниз по его бедрам, открывая почти всю татуировку, а она – она взглянула на себя – была абсолютно голой.

Румянец разлился по ее телу. Она почувствовала, как он раскрашивает ее щеки и ползет вниз по коленям к пальцам ног. Ее одежда потерялась где-то в машине, задолго до того, как они добрались до постели. Насколько она помнила, она надела его рубашку, чтобы добраться до лофта – и, может быть, всего этого и невозможно было избежать.

Существовала причина, по которой они были неразрывны все эти годы. Это было больше, чем секс, хотя эта штука, похожая на медленную смерть от нескончаемого оргазма, которую они переживали, была сильной мотивацией, чтобы остаться – навсегда. Но она влюбилась в него с первого взгляда, еще когда о сексе даже речи не шло. Она так быстро убегала от Джонатана и других парней, бежала из последних сил, напуганная до смерти. Она ничего не слышала – так сильно стучало ее сердце – но видела, как машина появилась словно ниоткуда, сопровождаемая огромным облаком дыма, заполнившим переулок. А потом она увидела его, выходящего из дыма, словно ангела, темного ангела, и в тот же момент поняла: что бы не произошло дальше, это будет не та жестокость, которой она так боялась. Она знала, что он не позволит другим парням причинить ей боль.

Он поймал ее в объятья, и в ту секунду, когда он посмотрел на нее и она увидела его лицо, она влюбилась.

Она позволила взгляду скользить по его телу, пока гадала, что же ей делать теперь. Обычно она убегала, так она поступала на протяжении тринадцати лет, и это по-прежнему казалось единственным логичным ответом, но по какой-то причине она больше не хотела убегать. Столько лет беготни, и она все равно оказалась там, где начинала – так, может, на этот раз стоит подумать.

Она глубоко вздохнула. Окей, на это она согласится, но ей совсем не обязательно делать это голой. Разговор – вот, что им нужно. А не то, чем они занимались – о Боже.

ХОКИНС ЛЕЖАЛ совершенно неподвижно на своей стороне кровати. Он был абсолютно доволен – пока периодические волны напряжения не начали накатывать на него слева.

Она там слишком усиленно думает.

Сейчас не следовало думать, не следовало думать ни о чем. Ему действительно нужно было взять все в свои руки и спасти ее от самой себя. Он должен проявить самоотверженность.

Он должен снова заполучить ее.

О да. Еще разок тряхнуть стариной – отличный стратегический шаг ленивым воскресным утром, когда за окном идет дождь. Небо затянуто серыми тучами, а мир вокруг затих – лишь занятие любовью имеет смысл.

Прекратив раздумывать, он перекатился на бок, обхватил ее талию ладонями и перетащил ее по матрасу, подмяв под себя. Одним плавным движением. Она начала говорить что-то, но он заглушил слова поцелуем. Через пять секунд она уже приняла его сторону, пять секунд нежных поцелуев на ее губах и ласк рук, скользящих к ее груди.

Его тело обезумело рядом с ней. Ей нужно было просто дышать, а он уже заводился. Как он мог забыть, насколько легко это было – быть с ней, быть внутри нее? Не было ни капли напряжения в их занятиях любовью. Была лишь ленивая чувственность, расплавление внутри нее, которого он не чувствовал ни с кем другим. Много лет назад он решил, что это означает настоящую любовь. Сейчас он уже не был в этом уверен. Знал лишь, что хочет этого, нуждается как в воздухе.

Обвив ее ноги вокруг своей талии, он прижался к ней, дразня, а потом скользнул внутрь, просто чтобы почувствовать, как она окружает его по всей длине. Ничего похожего на это не существовало на всей земле. Влажное, жаркое тепло, просачивающееся в него, проникающее сначала в плоть, а потом в самые темные глубины мозга. Боже, с ней невозможно было думать.

Он раскрыл губы шире, притянул ее ближе, почувствовал, как ее мягкость охватывает его, и поцеловал ее – долго, влажно, глубоко, снова и снова, занимаясь любовью с ее ртом, языком, губами и зубами. Он просто хотел ее, ее влажную мягкость, вздохи капитуляции. Он хотел ее запах и вкус, ощущение ее тела – все это выходило за грань обычного наслаждения. Он знал это, но все равно продолжал потакать своим желаниям, выходя из нее и снова проникая внутрь так медленно, как только мог, просто чтобы чувствовать волшебство ее тела, словно волной омывающего его – снова, и снова, и снова.

Так можно и умереть. И тебе будет просто наплевать на смерть. Так хорошо это было.

– Ммммм, Кэт, – простонал он, скользнув губами к ее щеке, покусывая зубами скулу.

Ее руки были повсюду, скользили по бокам, по торсу, лаская его кожу в одном ритме с его толчками. Пальцы двинулись вниз, к бедрам.

Он развел ноги шире и зашептал ей на ухо, потом почувствовал, как ее рука скользнула чуть дальше, ладонь обхватила яички, осторожно потирая их, потягивая – так нежно, так ласково.

Укусив ее в шею, он пососал кожу. О да, вот так. Совершенство – и они снова без малейших усилий погрузились в него.

Он даже не хотел кончать. Он хотел, чтобы это длилось вечно, чтобы они навсегда остались в этом ленивом, эротичном коконе, где его разум затуманен жаром ее тела, где наслаждение прокатывается по нему, где она нежно покусывает его плечи, где ее язык медленно скользит по его коже, а ее бедра ритмично движутся ему навстречу.

Нет, он не хотел кончать. Он хотел вот так вот трахаться – так долго, как они смогут выдержать, погружаясь в совершенное отсутствие мыслей. Это был так сладко, так жарко – это было место вне времени, место исцеления. Он лизнул ее щеку изнутри и осторожно прикусил губу, потом снова прижался к ней ртом, скрепляя их одним дыханием.

КАТЕ КАЗАЛОСЬ, что она попала в лихорадочную фантазию. Ее мир стал таким маленьким, что почти исчез. Там был лишь он один, его тело, прижимающее ее к постели, толчки, делающие ее его частью, растущая жажда, которую она отрицала с тех пор, как последний раз оказалась в точно такой же ситуации – обнаженная в его объятьях, поглощенная им. Он наполнял ее, не только своим телом, но и своим удовольствием, первобытной силой своего желания. Его руки были повсюду, скользили по ее телу, обнимая ее, крепко и уверенно, не оставляя без прикосновения ни одной клеточки. Он точно знал, куда направляется, и вел ее за собой.

Все это было так болезненно прекрасно – просто чувствовать его внутри, снаружи, повсюду. Она скользнула одной рукой вниз по его груди, пробираясь пальцами сквозь мягкие темные волоски, покрывавшие его тело до паха. Ей нравилось ощущать его: эти твердые гладкие мускулы, их движение, каждый толчок бедер, погружавший его еще глубже внутрь ее тела.

Она знала его, знала, что это может продолжаться бесконечно, пока не останется ни одной связной мысли, пока не останется ничего, кроме вкуса и прикосновений, вздохов, звуков и запахов. Чувственность просачивалась под кожу. Это было второе дыхание и неземное наслаждение. Это была сила и готовность капитулировать. Это было потрясающе. Именно поэтому она называла его Суперменом.

Долгие минуты перетекали одна в другую, не спеша продолжая день до тех пор, пока она не перестала существовать вне его. Его жар стал ее, проникая в каждую пору. Его вкус стал ее. Она двигалась, и он двигался вместе с ней, превращая их в одно целое, пока не обхватил ее бедра одной рукой, подтягивая ее ближе к себе. Тогда все остановилось, только вторая его рука медленно скользила вверх по ее телу, между грудей, пока не остановилась у основания ее шеи. Его горячая ладонь вжала ее в кровать. Как клеймо, как подчинение. Это было доминирование в самом первобытном смысле слова, и оно требовало подчинения. Он не сводил с нее глаз, темных и блестящих. Волосы свисали по обе стороны его лица. Он прижал ее еще теснее.

О, Боже… О, Боже… Боже… Он толкнулся вглубь нее, и жар прокатился по ее телу. Над верхней губой и на лбу выступил пот. О, Боже. Он толкнулся сильнее, и дрожь родилась в самой глубине ее тела. Он почувствовал это, она видела по его потемневшему взгляду. Свирепая улыбка скривила его губы, а потом его глаза закрылись и голова откинулась назад. Он насадил ее на себя, толкнулся внутрь, зубы его обнажились, глухой стон родился в глубине груди, бросая ее в жар, сводя с ума. Она хотела его. Она хотела всего этого, хотела отчаянно. Ее ноги плотнее обхватили его бедра, а за стоном, раздавшимся в ее ушах, последовали первые пульсирующие выплески его освобождения. Она чувствовала его член внутри себя, горячий и твердый. Расплавленный жар наполнял ее изнутри, а когда она снова толкнулся внутрь, она присоединилась к нему, утопая в экстазе, погружаясь в удовольствие, столь глубокое, что она чувствовала его мозгом костей, сердцевиной души. Она была переполнена им, стала его частью.

Она снова проснулась час спустя, на этот раз полностью отдавая себе отчет о ситуации, в которой оказалась. Она была влюблена. Влюблена в того же мужчину, в которого была влюблена всегда – да поможем ей Бог.

Он уснул рядом с ней, и она не хотела его будить. Она даже не прикасалась к нему – только смотрела.

Она пожирала его глазами – такой он был красивый. Дождь прекратился, и солнце сияло в огромных окнах, нагревая лофт. Он столкнул с себя все простыни, полностью открывшись ее взгляду.

Она помнила, как раздевала его в самый первый раз. Руки дрожали. Они целовались на кушетке в номере Браун Пэлэс – так заканчивался почти каждый вечер с тех пор, как он спас ее. Он даже несколько раз ее насмешил, а дважды почти остановил ей сердце: один раз, когда приспустил лямку одного из ее сарафанов и прикоснулся ртом к вершинке груди, а второй раз, когда скользнул рукой под подол и почти сделал то, что точно сделал вчера ночью – почти.

Он был очень осторожным, очень медленным во всем, а когда он перестал целовать ее, перестал прикасаться к ней, а просто обнимал, она почувствовала пустоту. Ей было недостаточно, недостаточно его.

Она пробежала ладонями по его рукам, следуя темным линиям чернил, тянувшихся по его коже, пытаясь придумать, как сказать ему, что хочет большего.

– Где ты сделал ее? – спросила она, вместо задуманного, скользя пальцем по одному из изгибов татуировки.

– В одном местечке к югу отсюда, – ответил он, слегка поколебавшись. Потом добавил: – Хочешь увидеть ее целиком?

Вопрос был простым, но каким-то образом, она поняла, что его татуировка приведет к самому потрясающему приключению в ее жизни.

И она не ошиблась. К тому времени, как они окончательно расправились с его футболкой, она оказалась на неизвестной ей территории. Она знала, что он в хорошей форме, но даже не подозревала насколько, пока не увидела его полуобнаженным.

– Это… крылья, – сказала она, с удивлением осознав увиденное. Темные линии, извивавшиеся по его предплечьям не давали полной картины. Со спины с разведенными руками линии превращались в перья, не всюду идеально аккуратные. Какие-то загибались на концах, какие-то располагались дугообразно, словно по ним дул ветер, буквально смазывая их черты.

Осенью она должна была ехать в Калифорнию, изучать изобразительное искусство, о котором многое знала, в том числе имела представление и о боди-арте – а его татуировка была выполнена просто потрясающе. Работы была очень точной, почти реалистичной, но замысел был очевиден – то была пара крыльев. Она даже могла точно сказать, с какой стороны на его тело дул ветер – слева направо.

– Это потрясающе, – сказала она, садясь рядом с ним на кушетку и беря его за руку. Она снова подняла его руку, вытянула, внезапно позабыв, что он наполовину обнажен. Она видела лишь, как он прекрасен, искусно сделанное тело, под искусно сделанной татуировкой, крылья, воспевающие скульптуру мускулов под кожей. Он бы мускулист, гладок и хорошо очерчен.

Она скользнула руками по его телу, по рукам, по плечам, потом вниз по сильным и гладким мускулам его спины – пока не достигла внезапно объявившейся преграды из пояса его брюк.

– Ой, – вырвалось у нее. Она едва не начала стягивать брюки, что увидеть продолжение татуировки. – Там есть еще. – Поразительно, но, казалось, нижнего белья на нем не было. Она не знала, что об этом и думать.

– Немного, – сказал он, поворачиваясь.

Ее задумчивости моментально пришел конец. Он не был скульптурой, он был мужчиной, ну или почти мужчиной, а она была готова прикоснуться каждой клеточке его тела, пусть даже и во имя искусства.

– Но… – он пожал плечами, но она не совсем поняла, что он хотел этим сказать. Вероятно, ей не стоило заглядывать за пояс его брюк, вообще не стоило даже думать об этом в ближайшее время, даже если его спина и вызывала в ней чистейший художественный восторг, а его анфас вынуждал ее думать лишь о сексе.

Он был великолепен, не только его лицо с аристократическим носом и острыми скулами, и губы, которые она хотела целовать снова и снова, но и грудь, покрытая мягкими темными волосами, и живот со знаменитыми шестью кубиками мышц. От одного взгляда на него, у нее пересыхало во рту.

Она хотела прикоснуться к нему, уткнуться носом в его шею, ласкать языком его кожу – проникнуть в него, быть ближе к нему – но она была в полнейшей растерянности, понятия не имея, как претворить эти мечты в жизнь и какой опасностью этой может обернуться.

Он снова взял ее руки в свои, такие темные и больше, по сравнению с ее ладошками, с венами, проступающими на обратной стороне и сбегающими дальше к локтю.

О, как же ей хотелось поцеловать его – всего его.

– Дело не в сексе, – сказал он, огорошив ее своей откровенностью. – То, что происходит между мной и тобой.

– Разве нет? – Она даже не знала, расстраиваться или нет.

– Нет. – Он покачал головой и взглянул на нее из-под пряди шелковистых черных волос, упавших на глаза. – Дело в доверии.

– В доверии, – повторил она, так до конца и не понимая, к чему он ведет.

– Секс я могу найти где угодно…

Да. Она кивнула. Этому она верила легко. Вероятно, девушки и женщины выстраивались в очередь к его спальне, беря номерки – о, черт.

– Но с тобой я бы хотел чего-то другого.

Ух. Похоже, это было частью спича а-ля «я бы хотел быть твоим другом».

Он отвел взгляд, но она могла поклясться, что заметила легкий румянец на его щеках.

– Я без проблем стащу для тебя брюки. – Он снова пристально посмотрел на нее, пригвоздив ее к кушетке взглядом. А вот обнажение определенно не была частью того спича. – Но я не хочу, чтобы ты бросалась в это сломя голову.

Слишком поздно. У нее перехватило дыхание. Он стащит свои штаны, и одной мысли об этом было достаточно, чтобы завести ее. Она почувствовала, что стала влажной, и это ощущение парализовало ее. Это случалось и раньше, но никогда вот так. О, он так сильно опоздал. Она уже бросилась в это сломя голову.

Улыбка вернулась на его лицо, блеснувшим изгибом белых зубов и сухой уверенностью в себе.

– Я-то уже давно потонул, – признался он. Его улыбка стала еще шире, и она стала гадать, сможет ли когда-нибудь снова дышать нормально? – Мне достаточно просто посмотреть на тебя, что понять – мне конец, принцесса, но с этим я справлюсь. Сегодня здесь не произойдет ничего, чего ты не захочешь, и речь не о том, что ты «может, захочешь». Я серьезно, ничего, чего бы ты на самом деле не хотела, здесь не произойдет.

В его словах был смысл, но она сомневалась, что может существовать какое-то «может быть» относительно того, что он вынуждал ее хотеть – ничто не могло поразить ее сильнее. Она никогда не считала себя ни особо сексуальной, ни особо чувственной, но с ним… она практически чувствовала его запах и вкус даже на расстоянии, его теплоту и мужественность, которые творили безумные, совершенно безумные вещи с ее воображением. Одна ее половина горела огнем, другая медленно закипала, и, если он не поцелует ее в ближайшее время, она может умереть от своего безумного желания.

– Я не знаю, что произойдет, не знаешь этого и ты…

Нет. Она покачала головой. Нет, она не знала. На этот счет он был абсолютно прав.

– … но даже если… если я буду внутри тебя, – на этих словах румянец вернулся на его щеки, – и ты скажешь: хватит, уходи – все закончится. Сразу же. Я тебе обещаю.

Внутри нее? Мягкая, насыщенная волна жары взорвалась под ее кожей, омыв все тело. Он действительно это сказал?

Мальчики о таком не говорят. Они тискают, и лапают, и жалуются, не получая того, что хотят, или напускают на себя обиженный вид, что еще хуже.

– Я девственница, – выпалила она по каким-то непонятным причинам, которые она могла бы объяснить с тем же успехом, что и теорию холодного синтеза – о сути которой она и понятия не имела.

– У меня такое ощущение, что я тоже, – признался он. Медленная ухмылка скользнула по его губам. Потом он наклонился и снова поцеловал ее. – Я не причиню тебе боли. Я знаю, как быть осторожным.

Да, он знал. К тому времени, как он отнес ее на кровать, она была настолько готова для него, желая ощутить его вкус во рту, его жар внутри.

Она по-прежнему нуждалась в нем. Причина была неизменна. Он был Хокинсом, а она нуждалась в нем с перового взгляда.

А теперь она шагнула вперед и сделала это, на самом деле сделала. Какая бы связь не разорвалась тринадцать лет назад, сейчас она не только возникла снова, но и усилилась. Потому что она знала, чего стоит потерять его.

Так если любовь была ответом на все жизненные проблемы, почему она чувствовала себя такой обреченной?

– Ты снова слишком усиленно думаешь, – пробормотал он в подушку, даже не потрудившись открыть глаза. – Я слышу, как в твоем мозгу шевелятся шестеренки.

– Не слышишь, – возразила она.

– Слышу. Именно это меня и разбудило. – Он перевернулся на спину и потянулся.

Она медленно сглотнула. Боже, он такой красивый.

– Думаю, нам нужно поговорить.

– Хочешь сделать это в душе? – спросил он, зевая.

– Нет. Нет, я… ну, я думаю, нам стоит одеться.

– Нет, – твердо сказал он, открыв глаза и пригвоздив ее взглядом к месту. – Мы не будем одеваться и разговаривать. Если ты хочешь поговорить, мы либо сделаем это в душе – голые, либо прямо здесь – голые.

– Ты не можешь вот так устанавливать правила для разговора, – раздраженно ответила она. Она не хотела разговаривать голой. Она была такой уязвимой, а он… когда он голый, от него одни неприятности.

– Правило номер один: мы делаем это голыми. Правило номер два: никто не покидает постели, пока разговор не закончен.

– О, да ради Бога. Я пытаюсь быть серьезной. – Она бросила на него раздраженный взгляд, но отвести его не смогла.

Он следил за ней, следил словно ястреб.

– Я никогда не бываю серьезней, чем когда голый, детка.

Это она знала. Он доказывал это снова и снова всю ночь напролет, а потом еще раз час назад.