Текст книги "Обезличенные (СИ)"

Автор книги: Таня Смитт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Так, за разговорами тянулись мои дни, и я начинал благодарить судьбу за столь роскошный подарок. В конце первого месяца я торжественно повел Эмму в самый фешенебельный сарай с наиболее высокой кучей разнокалиберных товаров.

«Выбирай, милая!» – широко взмахнув рукой, предложил я, чем вызвал у Эммы шквал эмоций. Она принялась рыться в огромных корзинах, вытягивая на белый свет разные грязные поношенные вещи и радуясь, как младенец. Наконец, забив руки всяким тряпьем, Эмма гордо прошла к шкафоподобному охраннику и кивнула в мою сторону. Я имел огромное количество бонусов и преференций, а мой документ пестрел множеством цифр и крючков, демонстрирующих всем, какой я богач. Такую же картину мы с Эммой разыграли в жрачном сарае, обзаведясь целой кучей просроченного дерьма, именуемого продуктами. Все, что было натаскано с разных торговых точек полгода назад, не отвечало условиям хранения и выглядело омерзительно, но Эмма была довольна, а значит, молчалива. И это было хорошо.

Квартира постепенно обрастала хламом и стала отчетливо напоминать свалку, однако в нынешних реалиях это считалось высшим показателем достатка. Эмма гордилась мной, периодически демонстрируя свою любовь прямо на улицах и не опасаясь быть схваченной стражами порядка как нарушитель. Я имел крепкие тылы, Главный пил со мной протухший коньяк и открывал передо мной новые горизонты. Все были счастливы. Ну, возможно, кроме меня, но кого это тревожило?

Все это профессиональное и бытовое великолепие было лишено единственного штриха, делающего все вокруг райским садом. У меня полностью отсутствовали выходные дни. Главный не уставал повторять, что превыше всего – забота о благополучии общества, о новых горизонтах и прочем шлаке, к которому я старался не прислушиваться. За два месяца моя внушительная комплекция превратилась в осунувшуюся жердь, но это тоже ни у кого не вызывало тревог. Изредка я выискивал из продуктовой клоаки остатки каких-нибудь сухарей и с жадностью сжирал, запивая водой из местного святого источника. Других источников питьевой воды давно не наблюдалось, поэтому мне приходилось по дороге с трудовых горизонтов заруливать в овраг и набирать припасенные баклажки вонючей жижей, отдающей сероводородом. О водопроводе граждане давно забыли, предпочитая поддерживать личную гигиену, окунаясь в воды залива. Я отчаянно скучал по дачам и строил планы побега ежедневно.

В моем ангаре иногда выпадали технические перерывы, и нарушители ползли не так настойчиво. Такие дни я любил особенно страстно, наслаждаясь небольшим отдыхом от бесконечного потока тупорылых слушателей. Я откидывался в мягком кресле и пялился в потолок, мечтая отыскать негодяя Матвея, и от души навешать ему за все прегрешения. Эти мысли не были настойчивыми, они, скорее, напоминали прелюдию к основной теме моих дум, толкающих меня покончить с бесполезным земным существованием. В один из таких перерывов на пороге моего ангара показался одинокий посетитель. Я нехотя оторвался от своего занятия и раздраженно уставился на тощую невысокую фигурку, в нерешительности замершую в дверях.

«Можно?» – поинтересовалась фигурка, и от неожиданности я подскочил со своего кресла, узнав в посетителе своего давнего приятеля Волкова, о котором, впрочем, не забывал ни на минуту.

«Заходите, – протокольно пробормотал я, прекрасно помня о дюжем шкафе, караулившим у дверей порядок и безопасность. – присаживайтесь.»

Впервые за два месяца я разговаривал с настоящим живым человеком, с эмоциями и речевыми способностями.

«Вот, сказали с вами поболтать, – почтительно пробормотал Гошка и несмело улыбнулся. – вы изменились, Гурий Трофимович. Ну да ладно, о чем вы должны поговорить со мной, прежде чем меня отправят на утилизацию?»

Я подумал, что ослышался и, негромко рассмеявшись, принялся нести тот бред, что доносил до своих предыдущих посетителей. Тем самым я хотел вызвать на бледной рожице Волкова признак оживления, однако только еще больше погрузил его в пучину задумчивости.

«Если это все, – очень серьезно проговорил он, поднимаясь с гостевого стула, – я, пожалуй, пойду. Не хотелось бы затягивать процесс. Тут с этим строго, хотя вам ли не знать, Гурий Трофимович»

«Какой процесс? – едва слышно прошептал я, все еще помня об охраннике, – говори тише, тут везде уши, приятель»

Гоша равнодушно пожал плечами, снисходительно глядя на мою откровенно офигевшую рожу. Он искренне не верил в мою неосведомленность и не желал вести со мной доверительных диалогов. Некоторое время он молча стоял, разглядывая мое лицо, и наконец, заговорил.

«Я, как вы видите, тоже попал в разряд нарушителей. Ваш приятель, видно, решил продолжить свои фокусы, играясь с людьми, но о том вы знаете лучше меня. Нарушителей утилизируют, об этом не знают только олигофрены с синдромом Дауна, ну и вы еще. Очевидно, милому Матвею недостаточно поставок от безглазых уродов, ему все мало. Но я уже знаю, что ждет меня за гранью и поэтому ничего не боюсь.»

Гошка говорил уверенно и смело, но в каждой его фразе отчетливо слышался страх. Каким я был болваном, ни разу не подумав о том, куда деваются все нарушители после моих проникновенных бесед. Это, действительно, ни разу не приходило в мою голову. Я наивно полагал, что эти граждане подвергаются обычному штрафу, а так как взять с них нечего, то отбирают то, что есть.

«Подожди, Гоша, – прошептал я, сохраняя на роже нейтральное выражение, – я не допущу, чтобы ты вот так просто согласился на что-то подобное. Не торопись, я что-нибудь придумаю»

Что я собирался придумывать, находясь под пристальным наблюдением ока Господня, я не мог предположить даже гипотетически. Единственный шаг, который был мне доступен, было предложение продлить беседы, но для этого мне требовались весомые аргументы. Я еще ни разу не прибегал к подобным уступкам, не видя в них необходимости, поэтому тут же принялся сочинять наиболее убедительные фразы для Главного. По Гошкиным словам, сразу же после бесед нарушители отправлялись на следующий уровень и подвергались численной коррекции. Так вычурно назывался процесс банального убийства, и откуда это было знать Георгию, мне оставалось только догадываться.

«И еще, – проговорил Гошка, не обращая внимания на мои посулы, – я приношу извинения лично за свой необузданный нрав. Надеюсь, вы больше не испытываете неудобств в связи с этим?»

Я тупо уставился на Волкова, не сразу сообразив, о чем он бормочет, а когда сообразил, только махнул рукой. Внезапно в мою голову пришла отчаянная мысль, рассчитанная на скудоумие охраны.

«Пойдем, Гоша, – поднялся я с кресла, – придется рискнуть, дружище.»

В дверях нам преградил путь огромный детина, скупо поинтересовавшись целью нашей прогулки.

«Мне нужно к Главному, – как можно внушительнее заявил я, подталкивая перед собой Гошку, – особый случай»

Я был у Главного на самом лучшем счету, какой можно было себе представить. Если бы эта неэмоциональная машина была способна выражать чувства, то назвала бы меня своим лучшим другом. Об этом знали некоторые подчиненные и охрана. Мой трюк удался, мы без проблем прошли вдоль коридора, по направлению к кабинету начальника. Суровый страж проводил нас взглядом, фиксируя движение, и вернулся к своим обязанностям подпирать двери. Я очень рассчитывал, что в эту минуту Главный не надумает покинуть свое насиженное место и не наткнется на нас в тесном пространстве подвальных катакомб. В коридоре царила привычная тишина, и я рискнул. Вход в подвал преграждала длинная металлическая лестница со множеством ступеней, по которым я взлетел в считанные секунды, волоча за собой Гошу. Двор никем не охранялся, про камеры наблюдения, так же, как и про электричество в целом, население забыло полгода назад, и нам без проблем удалось пересечь значительную территорию.

«Куда мы торопимся? – спустя пару-тройку километров поинтересовался мой приятель. – вы подвергаете себя опасности, связываясь со мной. Теперь я нарушитель, а за его укрывательство полагается кое-что пострашнее утилизации. Остановитесь, пока еще есть время»

«Мы торопимся за город, – пояснил я на бегу, – там у меня есть домик, в котором я прожил всю прошлую зиму, там мы можем пересидеть погоню, если такая состоится»

Глава 8

Глава 40.

За время моего отсутствия мой домик подвергся таким же смелым набегам, каким подвергалось множество других заброшенных участков. Гошка с видимым интересом протиснулся в разоренное пространство моей хибарки и изумленно присвистнул.

«Да тут у вас целое богатство! – непосредственно воскликнул он, вытаскивая из-за дверного проема уцелевший мешок с крупой. – я весь последний месяц питался теми отбросами, что предлагают эти продовольственные ларьки. Мне интересно, кто-нибудь еще, кроме нас, реально видит то, что происходит вокруг?»

Гошкины слова напомнили мне выступления Зямы, и его отчаянный порыв покончить с произволом силовыми методами. Нынче на дачах стояла тишина, а признаков Зяминой бунтарской компании не обнаруживалось. Моя бытовая утварь волшебным образом растворилась в неизвестности, и нам нужен был новый набег. Волков очень изменился за время нашей разлуки, сменив образ неотесанного грубияна на скромного тихого парня, робко взирающего на мир.

«Как ты жил все это время? – вырвалось у меня прежде, чем я успел обдумать вопрос, – чем занимался и как попался на удочку стражам безопасности?»

«Да как? – задумчиво проговорил приятель, – первый зимний месяц просидел в квартире, не желая пересекаться с откровенно тухлыми согражданами, ну а как харчи закончились, отправился на поиски работы. Оказалось, что пока сидел дома, в городе ввели новые правила, требующие замену документов, да и работу стало не найти. Устроился сортировщиком, с утилизированных граждан стаскивал шмотки и сдавал в торговые точки. Жуть жуткая, ну да жить как-то надо. Я все ждал, что вы меня как-нибудь навестите, сосед рассказал мне, что видел вас, и письмо мое вы получили. А после услышал, что вы стали почти во главе этой организации. Вот только не организация это, а бандиты и убийцы. Ну и ждать перестал, кому я интересен? А спустя пару месяцев меня на улице выловили и в комендатуру притащили. Просто поставили перед фактом, что отныне я нарушитель и враг общества. Так и сказали, серьезно. Ну а дальше на разговор с вами направили. Вот только для чего они, эти разговоры, до сих пор понять не могу. Может, вы объясните?»

Я слушал Гошку и ловил себя на мысли, что, если бы не случайная встреча с Эммой, я вполне бы мог оказаться на месте Волкова, что все решает случай, но это понимание не принесло мне радости.

«Не кисни, дружище, – наигранно бодро проговорил я, – пойдем, отыщем кастрюлю и наварим каши, а то осточертело питаться трухлявыми печеньками и вонючими сардельками.»

С этими ободряющими словами я решительно направился к выходу, увлекая за собой Гошку. Мародерство давно уже не рассматривалось мною, как вид нарушения УК. Я резво пересек большую часть территории, планомерно продвигаясь к самым отдаленным участкам. Гошка скептически хмыкал, наблюдая за моими отточенными движениями.

«Вот уж не думал, что скромный доктор однажды примется за воровство, – усмехнулся Волков, – и будет это делать с врожденным изяществом.»

Новая Гошкина манера излагать мысли немного пугала, рождая совсем недавние сюжеты, но проницательный дальнобойщик-сортировщик, уловив мои тревоги, весело засмеялся.

«Я книжки читал весь месяц, – признался он, – увлекательное занятие, Гурий. Могло бы вам помочь в деле бесед с нарушителями, а то, признаться, слог у вас, не очень»

Я только хмыкнул, слушая недавнего быдловатого мужлана, при этом ловко отжимая хитрые замки в погоне за целыми кастрюлями. Наконец, желанная добыча оказалась у меня в руках, я вылез на улицу и весело направился обратно в предвкушении горячего ужина.

Когда до нашей клетушки оставались считанные шаги, Волков цепко ухватил меня за руку и рванул на себя.

«Слышите? – прошептал он, толкая меня в тень, – в вашем домике гости. Может, переждем где-нибудь еще?»

Я был готов согласиться с Волковым, но мне было все-таки интересно, кого принесло ко мне в столь неурочный час.

«Пять секунд, Гоша, – прошипел я, – я хочу быть уверен.»

Доказательства очевидного не заставили себя ждать. Даже раньше, чем через пять секунд на пороге появился громоподобный детина с весьма запоминающейся внешностью. Ну если не принимать в расчет обязательный пестрый платок, намотанный на рожу. Он покрутил башкой, прислушиваясь к тишине, и шагнул в темноту. Я не был уверен в поисковых суперспособностях оболваненных уродцев, поэтому со всех ног рванул вдоль темных дачных улиц. Гошка помчался следом, стараясь не отставать от меня ни на шаг. Громила не стал гнаться за нами, но его всесторонняя осведомленность пугала и настораживала. Я никому не говорил своих координат, не оставлял никаких документов, мое появление в кресле психолога выглядело случайным и в целом не вызывало ничего значимого. Однако мной все же заинтересовались, и мне было любопытно знать, с какой целью.

Оставаться на территории дач становилось опасным. Не стоило все же забывать, что своим вопиющем поступком я грубо попрал новые законы тухлого общества, поэтому я без раздумий рванул за околицу. Там, за границами товарищества, расстилалось ровное, как стол, поле, по причине летнего времени покрытое невысокой зелененькой травкой.

«Что дальше, Гурий?» – расслышал я тихий и неуверенный голос своего спутника. За все то время, что я был знаком с Гошкой, этот непостижимый человек подвергался изменениям трижды, но последний, третий вариант казался мне наиболее пугающим. Я охотно бы послушал его гневные настойчивые реплики, требующие немедленного объяснения ситуации, ну или на крайний случай, пафосные рассуждения о прекрасном. Только бы не видеть перед собой забитое испуганное существо, обреченное на численную коррекцию.

В паре десятков километров от дач располагалось небольшое поселение, считавшееся в прежние времена почти пригородом, но это было единственное место, наиболее доступное нам прямо сейчас. Я искренне надеялся, что нововведения еще не охватили сонную деревушку, и решительно направился через поле.

Поселение имело название Борщовка, включало в себя полтора десятка разного рода строений и идеально подходило для временного пребывания. На его пустых улицах нам не попалось никого, кто мог бы считаться местным жителем, но и впечатления полностью необитаемого поселение не производило. Побродив по изрытым грунтовым дорогам, мы набрели на единственное девятиэтажное здание с распахнутыми настежь дверями.

«Можно пересидеть на чердаке, – неуверенно предложил Георгий, с опаской косясь по сторонам, – в таких домах при хороших временах можно было прожить неделю на крыше, прежде, чем на тебя кто-нибудь обратит внимание»

Я подивился осведомленности бывшего интернатского воспитанника в вопросах бродяжничества и согласно направился к ближайшему подъезду.

Чердак и в самом деле оказался доступен любому желающему провести незабываемые часы в пыли, паутине и наваленных горой залежах бытового мусора. Через мутное окошко открывался чарующий вид на притихшую Борщовку, утонувшую в первых вечерних сумерках.

«Вот знаешь, Гурий, – задумчиво озвучился Гошка через час молчаливого бдения, – в чем заключается самый настоящий страх? Я раньше думал, что страшнее всего неизвестность, но, как оказалось, это не так.»

Я никогда не задумывался над столь глубокими материями, поэтому сейчас просто неопределенно и многозначительно хмыкнул, изображая из себя мудрого гуру. Волков некоторое время молчал, очевидно придумывая новую фразу, пока наконец, не разродился долгой тирадой, грустной и излишне сокровенной.

«Меня однажды в интернате побили, – озвучил он банальные факты, – ни за что. За то, что никак не мог влиться в местное общество. Я был самым тощим и невзрачным в классе, не умел строить отношения с одноклассниками, грубил и огрызался, словом, меня не слишком-то любили. Но не трогали, до поры до времени, просто игнорировали, не желая связываться. Пока к нам в группу не перевелся некий тип, страстно желающий стать лидером и грозой вселенной. Постепенно он достиг цели, но тут на его пути возник я, не желающий плясать под его дудку. Он бил меня смертным боем, стремясь самоутвердиться и доказать правоту. И доказал, когда к нему присоединились остальные. Я тогда неделю валялся в корпусе, приходя в себя и мечтая о том, что однажды я завершу свое земное бытие, и там, за гранью, меня встретит некто большой и добрый, он будет рассказывать мне сказки и угощать печеньем. Не то, чтобы я так уж желал приблизить свои сроки, но в течение жизни подобные мечты одолевали меня все чаще.»

Георгий рассказывал мне истории из жизни, не отводя глаз от стремительно темнеющего окошка. Я понял его мысль и всецело поддерживал ее. Я тоже видел ту сторону реальности, и она мне отчаянно не понравилась.

«Так вот, Гурий, – завершил Волков главную мысль, – страшнее всего понимание того, что тебе слишком много известно и что эту данность ты не можешь изменить. Я иногда завидую тем болванам, что бродят сейчас по городам. Они счастливы тем, что имеют.»

После чего Волков свернулся в немыслимый ком и сладко засопел, не дожидаясь моих ответных реплик.

Глава 41.

Мои расчеты на полную неосведомленность тихой Борщовки в нововведениях были разрушены следующем утром, когда я рискнул выползти с пыльного чердака на разведку.

Первое мероприятие, скрасившее досуг борщовцам, оказалась раздача просроченного продовольствия, проходившая прямо напротив нашего временного пристанища. Возле одинокой будки толпился народ, сохраняя при этом равнодушное безликое молчание. Суровый страж харчей механически заученными движениями рассовывал в руки очередным клиентам разноцветные коробки, не интересуясь пожеланиями и предпочтениями, и тут же выпроваживал прочь. Коробки были разные, наполненные сгнившей колбасой, тортиками, творогом, слипшимися пельменями и прочим ассортиментом, еще остававшимся в свободном доступе. У меня было не истрачено несколько отметок в документе, без проблем позволяющих мне приобщиться к процессу, однако вдохнув удушающую вонь, источаемую продуктовым изобилием, я решил отказаться от задумки. К тому же лезть на глаза стражам порядка никак не входило в мои ближайшие планы. Я незаметно развернулся и скрылся за углом, понимая, что исследование местности можно считать завершенным.

По пути на чердак я мельком рассмотрел разномастные квартирные двери просто из праздного любопытства, уверенный в абсолютном отсутствии интереса жильцов к посторонним гражданам. Вдруг за одной из них отчетливо расслышались приглушенные голоса, выражающие вполне определенные эмоции. За последние месяцы я отвык от подобного рода интонаций и невольно остановился, прислушиваясь. Голоса стали громче, эмоции ярче, через минуту на площадке распахнулась одна из дверей, и на меня настороженно уставилась раскрасневшаяся физиономия.

«Врача не видел?» – неразборчиво пробормотала она и тут же скрылась обратно, плотно захлопнув дверь.

События, украсившие мою жизнь несколько дней назад, заставили меня метнуться наверх и раствориться в тишине парадного, поскольку уж больно затейливо прозвучал вопрос от неизвестной. Уже влезая в приоткрытый люк и обдирая себе бока о выдранные доски, до меня дошел истинный смысл послания. Медицинская помощь отсутствовала на законодательном уровне, но это не означало, что граждане перестали в ней нуждаться. Немного отдышавшись и обдумав услышанное, я спрыгнул обратно и резво потрусил вниз.

На мой вежливый стук дверь приоткрылась снова, и в этот раз осторожная хозяйка все же добавила немного конкретики. Как выяснилось из ее обрывистого шепота, за обращение к традиционной медицине новой властью предписывались жесткие штрафы, и очевидно, не желая им подвергнуться, хозяйка принялась убеждать меня в слуховых галлюцинациях.

«Ты кто такой и чего бродишь неурочно?» – на всякий случай завершила она свое сумбурное повествование.

Я осмелел настолько, что решил признаться испуганной гражданке в принадлежности к проклятому племени и уточнил причину тревоги.

«Я оставлю вашу беду в тайне, – негромко заверил я, – и даже, возможно, смогу дать дельный совет. Если вы расскажете мне, в чем все же проблема.»

Гражданка изобразила на румяной роже муки противоречий и наконец, пропустила меня внутрь тесно заставленной прихожей. На меня пахнуло затхлым сладковатым душком, пугающе напомнившим мне события прошлой осени, но проявляя воспитание, я только аккуратно обтер подошвы и прошел за хозяйкой. В такой же захламленной комнате на старом выцветшем кресле испуганно пялилась на гостя невысокая полноватая дамочка. Она не выглядела больной, и в целом ее решительно настроенная поза говорила о небывалой энергии. Но оказалось, что помощь требовалась именно ей.

«Вот посмотрите, доктор, – все так же шепотом обратилась ко мне хозяйка, это что же?»

Моя возможная пациентка довольно бодро поднялась, демонстрируя свою плотную коренастую фигурку, и смело уставилась на мое лицо. Я не назвал бы барышню сказочно красивой, но она могла бы считаться вполне миловидной, если бы не стекший вниз подбородок. Со стороны казалось, что ей под кожу закачали некоторое количество воды, и теперь она вынуждена таскать этот балласт, закрывая им шею и большую часть грудной клетки. Очевидно, та, что вызвала меня с лестницы, была ее матерью и теперь вовсю строила предположения относительно странного недуга.

«Может, это от той еды, что раздается сейчас в этих магазинах? – вполне разумно озвучила она наиболее щадящую версию, – жрем всякую гадость, а потом вот на тебе!»

Дамочка заметно отличалась от большинства граждан своей неповторимой манерой слишком эмоционально излагать мысли. То, что я видел сейчас, пугающе напомнило мне преображение потусторонних обитателей, но я, понятно, не стал делиться с заполошной хозяйкой своими выводами.

«Когда вы в последний раз покидали дом? – вместо этого поинтересовался я и вызвал на лице барышни странную гримасу. Ее матушка тут же принялась пересказывать мне примерный график их перемещений, но мне хотелось знать, когда именно девушка уезжала из квартиры на неделю или чуть дольше. Хозяйка резко осеклась, настороженно уставившись на меня.

«Откуда вы это знаете, доктор? – подозрительно проговорила она, для убедительности склоняя набок голову. – вы что же, следили за ней? И вообще, что-то непохоже, чтобы вы имели соответствующее образование!»

Как выяснилось значительно позже, барышня и правда в начале прошлого месяца уезжала к родне на юг, но по причине полного отсутствия связи и любых других средств сообщения, мать только верила ей на слово. На протяжении нашей, так называемой консультации сама пациентка не произнесла ни слова, с видимым интересом рассматривая непрошенного гостя. Когда прием закончился, так толком и не принеся ощутимой пользы, я протиснулся обратно к двери и с ужасно важным видом произнес:

«Возможно, вы правы, мадам, все дело в той химии, которой изначально были напичканы продукты. Сейчас, подвергшись неправильному хранению, они дали реакцию на организм. Думаю, что скоро власти сами поймут неправомерность действий и наладят производство нормальной еды»

Хозяйка согласно закивала, слыша в моих словах собственные суждения, и с почетом проводила меня к лестнице.

«Вы уж не выдавайте нас, – напоследок пробормотала она, закрывая за мной дверь, – штрафы-то нынче немалые, а сил сортировать этот ужас у меня уж не осталось.»

Последние слова были произнесены без тени осуждения или порицания, и я снова подумал о всеобщем оболванивании.

Мои выводы, рожденные воспоминаниями, могли быть ошибочными, а девушка просто страдала особой формой гормональных расстройств. Так я внушал себе, не желая культивировать разрастающуюся панику, пока позади не зазвучали торопливые шаги.

«Подождите, – странным звенящим голосом окликнула меня моя недавняя пациентка, – почему вы спросили про отъезд?»

Я резко замер от внезапности вопроса, но больше всего меня поразило само его звучание. Я обернулся и уткнулся глазами в комично колышащееся жабо, остановившееся в шаге от меня.

«Я подумал, что вы подхватили какую-нибудь заразу в поездке», – ляпнул я первое, что пришло в голову, однако девушка только покачала головой.

«Мне целыми днями мать талдычит о необходимости устроиться на работу, сортировать ношеные тряпки и говорит, что это очень почетный и уважаемый труд. – с видимым сожалением произнесла девушка, не отводя от меня мутного взгляда, – грозиться из дома выгнать, если к труду не приобщусь. А мне все это кажется омерзительным. Только вы ей это не говорите, а то и правда угрозу исполнит. А что касается поездки той, то я и вовсе не знаю, что про то подумать. Я, когда вернулась, была уверена, что и в самом деле к родне моталась, но вот теперь сомневаться начала, после вашего вопроса. Мне кажется, что и не было никакого путешествия, и что оно мне просто приснилось. Чудное чувство…»

«Приснилось? – переспросил я, – что значит, приснилось?»

Девушка резко и звонко рассмеялась, примеряя игриво кокетливое выражение на оплывшую физиономию.

«Что же тут непонятного? – прозвенела она, – вы прямо как моя знакомая, спрашиваете всякую ерунду. Она тоже все последнее время интересуется, как в закрытые упаковки попадают шоколадные конфеты. А приснилось, это значит картинку увидела, но только с закрытыми глазами. Неужели непонятно?»

Мне было понятно только одно, барышня мало чем отличалась от всех остальных, и мои вопросы так и останутся без ответа.

«Как вас зовут, доктор? – продолжала светский треп неотвязная собеседница, – это некрасиво, общаться, не зная имени. Меня зовут Эвелина, мне ужасно не нравится это имя, но ничего не поделаешь.»

Я не испытывал большого желания знакомится с невнятной Эвелиной, мне вполне хватало общения с Эммой и ей подобными, и я наугад снова назвался вымышленным именем, при этом напомнив новой знакомой о своей невероятной занятости. Эвелина горестно вздохнула, картинно взмахнув толстыми руками, и неуклюже потопала обратно в квартиру.

Глава 42.

«Гошка, – глухо пробормотал я, вернувшись наконец на чердак, – плохие новости. Негодяй Матвей возобновил свою деятельность, либо изобрел наземный способ влиять на человеческие мозги.»

Я коротко пересказал Волкову наш разговор с негаданными соседями и вызвал на Гошкиной роже нечитаемую гримасу.

«Я не стал бы прислушиваться к словам обновленной, – прокомментировал он непривычно неуверенно и едва слышно, – я предлагаю больше не отсвечивать, Гурий Трофимович. И еще. Я никогда не считал себя трусом, да и еще год назад любой мог бы подтвердить мои слова, но сейчас мне откровенно страшно. Представьте, когда закончатся эти гнилые запасы, новая сумасшедшая власть придумает другой способ пропитания, и я не уверен, что он мне понравится.»

Волков пророком не был, но его слова почти сбылись спустя невероятно короткое время. Каждое утро мы с Гошей начинали с долгого и непродуктивного сидения возле тусклого окошка, расположенного под самым потолком. Других занятий не находилось, поскольку на улицу выбираться желания не было, а что нам делать еще, мы не знали. Иногда ко мне забредали мысли о неминуемой деградации, и я отчаянно принимался декламировать наизусть выдержки из медицинских учебников, чем немало развлекал совершенно растерянного приятеля.

«Вы столько всего знаете, Гурий Трофимович, – завистливо тянул Гошка, слушая мои выступления, – когда мне предлагали поступать учиться, я до последнего отбрыкивался, искренне считая, что все эти ученые премудрости мне никогда не пригодятся. Вот сейчас я жалею, что кроме водительского удостоверения, не имею никаких доказательств наличия интеллекта. Правда еще в детстве бабка научила меня гадать на картах. Согласитесь, полезное умение?»

Я негромко рассмеялся и пообещал раздобыть Волкову колоду карт, чтобы тот чувствовал себя полезным.

«Заодно и узнаем, что нас ждет в будущем,» – подбодрил я своего соседа и тут же расслышал невнятный шорох возле нашей импровизированной двери.

«Кто это? – прошептал Гоша, разом становясь серьезным, – вы кого-нибудь ждете?»

Нашими гостями оказалась все та же соседка Эвелина, неизвестно как вычислившая мое скромное жилище.

Нисколько не смущаясь присутствия нового лица, Эвелина гордо объявила мне, что обманывать не хорошо, и что за это мне уготован отдельный котел в аду. На последнее заявление Гошка неудержимо заржал, а я потребовал объяснений.

«Вы говорили, что вас зовут Троша, а вы Гурий Трофимович, – обличительно прозвенела гостья, наклоняя оплывшую рожу вбок, – а еще я устроилась на работу, поскольку труд – это почетно и уважаемо!»

Я хотел было добавить, что труд облагораживает, но покосившись на Волкова, благоразумно промолчал. Эвелина без приглашения уселась на сваленные в кучу доски и принялась перечислять нам свои новые обязанности, от усердия загибая пухлые пальчики. С момента нашей последней встречи соседка не изменилась ни на дюйм, все так же демонстрируя моему врачебному взору стянутую к низу физиономию.

«С нами работает первый заместитель Главного, – равнодушно пробормотала посетительница, – он постоянно повторяет про какие-то поощрения и порицания.»

Заявленная новость всколыхнула во мне массу нелицеприятных воспоминаний, которые я постарался не транслировать на роже. Возможно со временем я смогу без страха перемещаться по улицам, не опасаясь репрессий, мелькнула отчаянная мысль и тут же пропала, сраженная следующими сообщениями.

«Он страшный урод и совсем не похож на вас, Гурий Трофимович. И хоть имя у него более красивое и звучное, чем ваше, все равно при его появлении становиться жутко. – поделилась с нами недалекая Эвелина, – а еще он очень злой.»

«И как же его зовут?» – без особого интереса проговорил я.

Наша гостья наморщила и без того устрашающую физиономию и со вздохом произнесла:

«Я не помню, Гурий Трофимович, но ваше имя запомню обязательно, – с готовностью пообещала она, – и даже запишу. Вы добрый и справедливый, не то, что этот урод. Я скажу про вас Главному, и пусть он больше не требует равняться на жуткого урода!»

Решение барышни мне очень не понравилось, и я вложил все красноречие, на которое был способен, убеждая Эвелину не прибегать к таким крайностям.

«Не стоит, милая, – холодея от нехороших предчувствий, посоветовал я, – он станет еще более злым, если услышит про меня. пообещай, что ни словом не упомянешь обо мне?»

Однако Эвелина уже приняла твердое решение и весело соскальзывала на лестницу, покидая наше озадаченное общество.