Текст книги "Обезличенные (СИ)"

Автор книги: Таня Смитт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

«Почему вы не оказали ему помощь?» – продолжал наседать зануда Гурий, имея в виду сорвавшегося работягу. Гошка со снисходительной усмешкой поведал миротворцу, что тому криворукому платят за то, чтобы он не падал вниз слишком часто и выполнял свою работу. А если он не желает выполнять то, на что подписался, пусть сидит дома. Гурий снова уставился на Волкова, но теперь в его глазах читалось сожаление. Внимательный Волков с неудовольствием отметил про себя, что это сожаление адресовалось именно ему, Гошке, и почему-то ему захотелось как-нибудь загладить произведенное впечатление.

«Вам по-прежнему негде ночевать?» – хмуро поинтересовался он, стараясь не пересекаться глазами с Гурием.

«Негде, да, – охотно согласился тот и с усмешкой прибавил, – но у меня нет денег отплатить вам за услуги ночлега, если вы собираетесь мне предложить эти услуги»

Гошка неожиданно почувствовал дискомфорт от этого вполне разумного замечания. В мире было принято получать вознаграждение за свой труд, общество не принимало бескорыстия и всячески осуждало его, но почему-то прямо сейчас Гошка решил обойти общепринятые постулаты.

«Да ничего, – пробормотал он, – ночуйте так»

Гурий благодарно кивнул и двинулся следом за Волковым.

Квартира, в которой обитал Гошка, не предполагала проведение массовых скоплений, поскольку больше напоминала обычную комнату и размерами, и планировкой.

«Раньше тут коммуналка была, – пояснил Гошка протиснувшемуся внутрь гостю, – потом ее выкупили и переделали в отдельные квартиры. Не очень удобно, зато берут копейки за аренду. Располагайтесь!»

Гурий присел на край единственного дивана, давая понять, что уже расположился и готов включиться в процесс совместного проживания.

«Где вы работаете?» – поинтересовался практичный Гошка, приваливаясь к стене напротив. Своим вопросом он хотел намекнуть постояльцу, что даром кормить его не намерен, и что его обитание в этих стенах очень даже временное. Но Гурий, очевидно, не понял подтекста и охотно рассказал, что некогда работал терапевтом в районной поликлинике, после чего особые обстоятельства навсегда лишили его возможности продолжать выбранную стезю. Последнее замечание вызвало у Гошки беспокойство. Все эти особые обстоятельства тащили за собой множество проблем и ничего хорошего не несли. Гурий, по-видимому, обладал особым даром прозорливости, потому что тут же пояснил напрягшемуся хозяину, что закона он не нарушал, что обстоятельства бывают разные и что беспокоиться не о чем.

«Я не планирую задерживаться здесь надолго, – с улыбкой успокоил он Гошку, – мне нужно решить одну небольшую проблему, тоже не имеющую отношения к УК, после чего, я надеюсь, вы по-другому посмотрите на мир, Гоша.»

Так Гошка обзавелся постояльцем. Гурий вызывал разные эмоции, от самых негативных, вызванных мыслями о его криминальном прошлом, до самых щемящих, рожденных неизведанным доселе чувством. Если бы Гошка мог дать ему определение, то неизменно бы нарек это чувство обычным человеческим состраданием, однако эти понятия никогда не упоминались в исторических анналах, и вместо них там фигурировали понятия о личной выгоде, о собственном благополучии и отсутствии проблем. Гошка был продуктом воспитания и старался придерживаться весьма удобных позиций, навязанных обществом, однако где-то в глубине его подсознания то и дело возникала неотступная мысль о том, что все, чему он поклоняется, омерзительно.

Гурий продолжал безвылазно сидеть в квартире уже целую неделю, чем вызывал у Гошки много вопросов. Первое время практичный и деловой хозяин наотрез отказывался вмешиваться в непонятную жизнь своего постояльца. Он заводил ничего не значащие беседы, проявляя гостеприимство, но это было все, на что хватало его прагматичной души. На третий день Гошка заметил, что его постоялец похудел и осунулся, и в Гошкином сознании заворочалось то самое неопознанное чувство. Волков списал эмоцию на нежелание создавать проблемы, вызванные возможной болезнью Гурия, и вечером Волков предложил постояльцу присоединиться к его шалашу, то есть ужину. Гурий был не из тех, кто стремится поживиться за чужой счет, поэтому долго отказывался, продолжая заседать на диване. Но голод и природные потребности сделали свое дело, и спустя час показательных кривляний, Гурий активно смел со стола большую часть припасов Гошки.

«Я верну вам деньги, как только их заработаю,» – пообещал Гурий и снова уселся на диван. Как он собирался их зарабатывать, не шевелясь и не вставая с места, оставалось для Волкова загадкой.

Присутствие терапевта мешало Волкову заниматься творчеством и это обстоятельство немало смущало честолюбивого хозяина. Ему во что бы то ни стало хотелось стать знаменитым, получать сказочные гонорары и отбиваться от поклонников, но вот зануда доктор рушил все планы. Он ничего не говорил Гошке и даже иногда помогал выбирать из сонмища новых фотографий самый шедевральный шедевр, при чем делал это приветливо и без язвительных комментариев. Однако Гошке все равно казалось, что все это творчество полное херня. Однажды Гурий предложил Гошке прогуляться, видимо устав протирать единственный диван в квартире.

Волков никогда не отказывался от подобных мероприятий. Ему очень нравилось бесцельно шарахаться по улицам, забредать в разноцветные искрящиеся здания и скупать там несъедобную кафешную хрень за бешеные деньги. Иногда Гошка обновлял в таких зданиях свой гардероб, заменяя истершийся балахон на другой, поновее. Это он считал проведением культурного досуга и искренне считал, что обогащается духовно. Поэтому, когда непостижимый Гурий вместо пафосных мест предложил посетить банальную подземку, Гошка невольно скривился. Что хорошего может быть в обычном метро? Толкаться среди граждан и слушать, как завывают составы, удовольствие так себе, однако Гурий оказался настойчивым типом. Волков нехотя двинулся в сторону высоких тяжелых дверей, рассчитывая свалить от занудного доктора при первой же возможности. Гошка так загрузился собственными мыслями, что не заметил, как оказался на длинном эскалаторе. Он бессмысленно воткнулся взглядом в новое творение рекламного мастерства, предлагающего всем желающим стать счастливыми обладателями автоматического многофункционального ершика для унитаза. В Гошкином воображении тут же воскресли все возможные ершиковы функции и помешали осознать, что Гошкина нога неловко подвернулась на ступеньке, обрушивая своего обладателя на громыхающую лестницу. Гошка не удержался и бодро покатился вниз, отбивая себе бока. Пассажиры вежливо расступались перед Гошкой, расчищая ему дорогу и даже не делая попыток удержать парня от неминуемой травмы, поджидавшей его у подножия эскалатора. Когда до конца полета остались считанные секунды, Гошкину тушку кто-то ловко оттолкнул в сторону, мешая ему разбить голову о бетонную тумбу. Волков, едва сдерживая стоны и слезы, поднялся на ноги и увидел перед собой все того же доктора Гурия, с знакомой снисходительностью рассматривающего своего спасенного.

«Как себя чувствуешь, Гоша? – вполне мирно поинтересовался он, – можешь идти?»

Ходить Гошка несомненно мог, падение ободрало ему спину, ушибло ладони, но в целом он чувствовал себя в пределах нормы.

«Странный этот Гурий, – вкралась в непробитую Гошкину голову первая мысль, – стоило стараться ради постороннего. Ну да это мне только на руку, побольше бы таких альтруистов.»

Их дальнейший путь включал в себя бесцельное перемещение по подземелью на поездах всех направлений. Гошка откуда-то вспомнил, что однажды в глубоком детстве любил так кататься под землей, но сейчас это занятие вызывало в нем понимание впустую потраченного времени. Впрочем, пока они катались по станциям, Гошка тайком нащелкал с десяток кадров с изображением дверей и окон вагонов. Его фантазия уже выдала целый цикл картинок с названием «Подземная жизнь», когда Гурий подтолкнул его на выход.

Их станция имела обычный, ничем не примечательный вид одной из самых невзрачных станций питерского метро. Гошка попытался определить ее название, но их всегда было столько, что проще было пользоваться мобильным приложением для комфортного перемещения, чем запоминать их все. Волкову было любопытно знать, куда занесло их необычное путешествие и в каком районе города они очутились, но выяснить эти факты Гошке помешал все тот же непостижимый Гурий. Вместо того, чтобы двигаться в сторону эскалатора, доктор поволок Гошку к черному провалу, обнаруженному им в одной из стен станции. Провал выглядел устрашающе, однако смелого терапевта это не только не останавливало, но и наоборот, подбадривало и звало вперед.

«Включите фонарик, Гоша, – попросил он, осторожно шагая в кромешной тьме, – нам не нужно переломать тут кости.»

Гошка осветил мрачные своды и негромко выругался. В прохладном тоннеле со стен свисали провода, рождая ассоциации с гигантской паутиной, а где-то в глубине слышался приглушенный шорох, похожий на чьи-то тоскливые вздохи.

«Куда мы идем? – прошептал Гошка, и его голос весело запрыгал от стен, – что вы задумали, Гурий?»

Гошка часто смотрел ужастики про подвальных монстров, и сейчас в его воображении возникли все известные ему эпизоды по этой теме. Если они нас схватят, переполошился Волков, я никогда не смогу стать известным. Про меня никто не узнает, и я пропаду в этих катакомбах по вине чертового Гурия. От охватившего отчаяния, приправленного злобой на несправедливую судьбу, Гошка со всей силы саданул Гурия ногой и, развернувшись, бегом бросился обратно, забывая про все на свете. Гурий глухо охнул, и за спиной Гошка расслышал звук упавшего тела.

Глава 6

Глава 28.

Гошка вынесся на освещенную часть станции, с видимым облегчением всматриваясь в лица пассажиров, неторопливо перемещающихся по мозаичному полу. В целом, прогулка получилась запоминающаяся, думал Гошка, медленно плетясь к эскалатору. Вот если бы Гурий не валял дурака и с самого начала объяснил, какого черта он ломится в эту непроглядную тьму, приключение и вовсе могло бы стать одним из самых ярких за последние несколько лет. Гошка гнал из головы тот пугающий звук падения, что завершил эти спонтанные путешествия, прикидывая, чем ему можно заняться в оставшееся время. Перебрав все подходящие варианты, Гошка уставился на движущуюся лестницу и, внезапно развернувшись, опрометью бросился к тоннелю. Отыскав тот устрашающий провал в стене, Гошка смело двинулся вперед, подсвечивая себе фонариком и прислушиваясь к своим гулким шагам. Вполне могло статься, что непоседливый Гурий давно уже пересек экватор и теперь выполз где-нибудь на окраине города, преследуя одну ему понятную цель. Но что-то подсказывало Гошке, что доктор все еще где-то под этими сводами, и что ему срочно требуется помощь. Странное дело, но прямо сейчас Гошка даже и думать забыл о финансовой несостоятельности своего вынужденного соседа, об отсутствии собственной выгоды и о минимуме комфорта, сопровождавшего Гошку в этом подземном переходе. Наконец, спустя множество шагов и тысячу минут до Гошкиного слуха донесся едва заметный шорох, который можно было бы списать на игру воображения. Еще через пару шагов Волков выхватил из темноты скрюченную фигуру, в которой легко узнал неугомонного доктора.

«Гурий?» – прошептал Гошка, искренне боясь не услышать ответ. Однако фигура шевельнулась, вздохнула и прохрипела, странно выталкивая слова:

«Помогите мне, Гоша, кажется, я повредил связку, сам я идти не могу, хотя и пытался, разумеется.»

Гошка неловко протянул вперед руки, натыкаясь в темноте на Гурия, и попытался его приподнять. Доктор довольно легко встал, но на этом его возможности к самостоятельному передвижению исчерпались. Видимо, тот самый Гошкин пинок послужил причиной травмы, и от осознание этого очевидного факта Гошка откровенно смутился.

«Я прошу прощения, Гурий, – пробормотал он, радуясь, что темнота скрыла его смущенное выражение рожицы, – мне действительно очень жаль. Обопритесь на мою руку, пойдемте, здесь недалеко.»

Гурий, охая и ругаясь вполголоса, тяжело перескакивал в кромешной тьме, рискуя вывихнуть оставшиеся конечности. Когда впереди замаячили отсветы станции, Гошка прислонил доктора к стене и бодро проговорил: «Постойте тут, Гурий, я позову помощь»

В глубине души Гошка сильно сомневался, что сумеет выполнить данное обещание. Группа спасения, узнав об отсутствии у Гурия страховки и наличных, тут же развернется обратно, таковы правила. Хочешь получить услугу – плати. На удачу Гошка обрисовал ситуацию дежурной по станции, тактично промолчав про полное отсутствие средств у пациента. На ее уточняющие вопросы про деньги, Гошка уверенно кивнул, не зная, как будет объяснять нестыковки вызванной группе. Через рекордно короткое время на место прибыли бравые сотрудники спасения, вооруженные огромными чемоданами с необходимыми препаратами. Нацепив на суровые лица героические маски, все трое в сопровождении Гошки решительно шагнули в темноту. Гошка уверенно провел их по тоннелю и, указав на пострадавшего, предложил оказать ему необходимую помощь. Гурий только хмыкнул, когда на все спасательские вопросы о наличии страховки, Гошка начал вдохновенно врать, что доктор Гурий не только обладатель полиса, но и счастливый владелец огромного банковского счета, а в свободное от финансовых сделок время занимается сталкерством и промышленным альпинизмом.

«Предъявите страховые бумаги,» – деловито потребовал спасатель, не обращая внимания на сидевшего возле стены магната Гурия.

«Но согласитесь, – тут же отозвался Гошка, – никто не станет таскать с собой кучу документов, выходя на прогулку, Гурий предъявит их позже, вколите ему хотя бы обезболивающее, а он дойдет до дома и расплатиться с вами»

Эти аргументы никак не подействовали на бравую команду, и все трое, синхронно развернувшись, зашагали назад, напоследок озвучив ставшую всеобщим девизом фразу «Каждый труд должен быть оплачен». Гошка негромко выругался, и обернувшись к Гурию, обнадеживающе пробормотал:

«Скажите спасибо, что они не вкатали штраф за ложный вызов, дружище. Пойдемте, по дороге я видел аптеку»

Пока они выбирались из метро, Гошка то и дело ловил на себе снисходительные взгляды прохожих, в которых явно читалось презрение к недальновидному лоху, исполняющему чужие обязанности. Правда некоторые из прохожих все же равнодушно кивали головой, якобы выражая сочувствие, но даже в том, как они это делали, читалась откровенная жалость.

«Что не так с этими людьми? – пробормотал доктор, когда они выползли наконец, на поверхность, – откуда столько равнодушия? Ведь подобное может вполне случиться с каждым из них?»

Гошке было странно слышать такие вопросы из уст взрослого человека. Так было принято в этом мире – каждый сам за себя. Проявление сострадания – проявление слабости, так внушалось всем, начиная со школьной скамьи и никто не видел в подобном утверждении ничего предосудительного.

Дома Гурий сам наложил фиксирующую повязку, закинул в рот пару таблеток анальгетиков и растянулся на диване, лишая Гошку возможности даже присесть. Каждый сам за себя, так кажется звучал местный девиз.

Гошка смущенно топтался рядом, ощущая странную неловкость от присутствия Гурия. Почему-то, когда он был рядом, Волкову начинало казаться, что мир, окружающий его, ненастоящий, что люди, ежедневно виденные им повсюду, играют какие-то навязанные роли, настолько неестественно теперь выглядело в Гошкиных глазах их поведение. А спустя некоторое количество времени Гурий начал задавать вопросы, от которых Гошке становилось откровенно не по себе. Как-то, сидя на все том же диване и баюкая покалеченную ногу, доктор задал Гошке первый такой вопрос.

«Гоша, вы помните свое детство? Как оно прошло?» – интонация и сама тема беседы звучала располагающе, уютно и по-домашнему, однако простой вопрос заставил Гошкино сердце колотиться у горла.

«Обычно, – пожал он плечами, – как у всех.»

И неожиданно понял, что больше ничего не может добавить к сказанному. Картинки, рисующиеся в его памяти, напоминали обрывки рекламных буклетов про детские санатории и базы отдыха. До нынешнего дня Гошка считал это вполне обычным, и не придавал никакого значения тому, что не может вспомнить имена своих друзей, с которыми он проводил свое детское время.

«Чем вы занимались, когда вам было пять лет, Гоша? – продолжал интервьюировать доктор, – вот когда мне было шесть, я полез с пацанами на гаражные крыши и сорвавшись, разрезал ногу. Было очень больно, а главное, очень обидно, потому что из-за этого меня не взяли на рыбалку с ночевкой. Вы когда-нибудь ездили на рыбалку?»

Гошка ни разу не слышал такого понятия, поэтому с сожалением пожал плечами, отчаянно вспоминая, о чем он мог бы рассказать любопытному Гурию.

«Однажды я ездил на какую-то экскурсию, – неуверенно начал Гошка, ворочая в памяти непослушные обрывки, – хотя, это я кажется видел в каком-то фильме. Нет, Гурий, я ничего не могу вспомнить из своего детства. Не знаю, почему, не спрашивайте»

От подобных упражнений у Гошки разболелась голова и потемнело в глазах. На краткий миг перед внутренним взором промелькнула широкая мраморная лестница с покрашенными в коричневый цвет деревянными перилами и исчезла, оставляя странные сожаления.

«Как звали вашу первую девушку? – не отставал Гурий. – эти знания навсегда остаются в голове, даже если и имеют негативные оттенки. Моя первая девчонка училась со мной в одном классе, нам было пятнадцать, и я пригласил ее в гости. Лиля страшно смущалась, и до самого главного у нас так и не дошло, однако эти воспоминания живы во мне до сих пор. А вы, Гоша, каким был ваш первый раз?»

Какой странный доктор, в который раз подумал обескураженный Волков, слушая столь интимные откровения. Ему хотелось тоже рассказать Гурию что-нибудь шокирующее, однако, кроме понимания необязательности создания семьи и воспитания детей, в голову ничего не лезло. В современном обществе не пропагандировалось семейное счастье, как таковое, удачно заменяясь на постулаты об удобном одиноком существовании. Отсутствие ответственности, избавление от обязанностей, а также низкие моральные планки делали современных людей свободными, а значит, счастливыми. Это все, что мог отыскать Гошка в своей гудящей голове. До этой минуты Волков воспринимал себя абсолютно самодостаточным и счастливым, поскольку жил один, детей не имел, ответственности не нес, а насчет морали предпочитал не задумываться надолго. Но именно в эту минуту он остро позавидовал сидящему на его диване безработному, неизвестному и нищему бродяге, неизвестно откуда свалившемуся на его голову. У Гурия были воспоминания его собственной жизни, ни обезличенные и усредненные, а лично его, и это делало самого Гошку необычайно пустым. Мимолетные знакомства, легкие и приятные, поощряемые всеми, теперь воспринимались Гошкой как что-то в высшей степени омерзительное и тоже пустое.

«Расскажите мне что-нибудь о ваших друзьях, – неожиданно для себя попросил Гошка и присел прямо на пол. – пожалуйста, я хочу знать.»

«Я не могу назвать того человека своим лучшим другом, – тут же с готовностью отозвался Гурий, – я даже сомневаюсь, что он успел мне стать просто хорошим приятелем, однако я хорошо его запомнил. Он воспитывался в интернате, куда привела его собственная мамаша, наигравшись со своим бойфрендом в дочки-матери. Но несмотря на суровые казенные условия, он вырос вполне отзывчивым человеком, хоть и не слишком грамотным. Мне запомнилась его вечная готовность поддержать, прийти на помощь, весьма редкие качества в современном мире, согласитесь? Он очень хотел казаться брутальным, неэмоциональным, однако его широкая душа никак не позволяла долго таскать эту маску. Он был очень сострадательным. Ну и смелым, само собой. Я не отказался бы снова увидеться с ним.»

Гошка слушал весьма обрывочные и размытые сведения и больше не испытывал неприязни к тому неизвестному. В нем рождалась зависть, но это была здоровая зависть, замешанная на уважении.

«У вашего недоприятеля было какое-нибудь имя? – проговорил Гошка, когда Гурий примолк, – и почему вы все время говорите о нем в прошедшем времени, что с ним случилось?»

«Он умер пару месяцев назад, от сердечного приступа, так сказали врачи, но я склоняюсь к мысли, что сам я немало поспособствовал его уходу. А звали его, по странному стечению обстоятельств, так же, как и вас, Георгий. Однажды он рассказал мне весьма забавный случай, произошедший на школьной линейке. Это был самый первый день, проведенный Гошей в городской школе.»

Пока Гурий излагал свои мемуары о почившем приятеле, перед Гошкиными глазами промелькнула та самая мраморная лестница с крашеными перилами и ощущение весьма болезненного полета, позволившего пересчитать те самые ступени собственной задницей. Еще до того, как Гурий решил продолжить повествование, Гошка знал, чем оно окончится.

«Тот ваш приятель свалился с лестницы, под хохот всей школы, а после еще долго не мог сидеть на отбитой заднице,» – торопливо пробормотал Гошка и испуганно примолк, поразившись выражению лица своего постояльца. Оно выражало откровенное торжество.

«Да, Гоша, так и было, – улыбнулся доктор, – я же говорю вам, тот человек оказался невероятно сильным и упрямым. А сейчас, я предлагаю немного поспать, моя нога немного поутихла и может мне предоставить небольшой отдых.»

До самого рассвета Гошка вертелся на полу, вспоминая не сколько рассказы загадочного Гурия, сколько те ощущения, что возникали следом за ними. Гурий ясно сказал, что его приятель умер пару месяцев назад, но в этих весьма конкретных словах все равно слышалась недосказанность. Желая немного отвлечься, Гошка вытянул из кармана свой телефон и открыл сделанные вчера фотки. На всех десяти изображениях фигурировали темные окна и двери с надписями «не прислоняться». По Гошкиной творческой задумке, эти фото могли бы стать частью коллекции, способной поразить воображение пользователей. Так было вчера днем, пока замысел зрел и креп, сейчас же все это выглядело белой мутью, без смысла и подтекста. Гошка без сожаления удалил весь бред, приготовленный к публикации и на пробу открыл предыдущие свои работы. За последние сутки они все набрали по паре сотни плюсов, а под некоторыми висели весьма обнадеживающие комментарии на тему «так держать». Гошка еще раз внимательно рассмотрел шедевры и тоже без сожаления выкинул их с публикации. Валяющейся на земле кирпич и смятая салфетка на полу кафе, возможно, и выглядела эстетическим апофеозом в чьих-то глазах, но теперь Гошка видел в них просто салфетку и кирпич. «Какой ерундой я занимаюсь? – пронеслось в голове, – Гурий тысячу раз прав, тупой интернатский воспитанник куда умнее, чем я.»

После этого в голову полезли мысли о собственном образовании, о котором Гошка тоже имел весьма смутное понимание, потом он еще пару раз обратился к рассказам постояльца, а потом крепко заснул.

Среди ночи Гошку подбросило над полом, и в его безмятежные сны ворвался оглушительный треск, от которого Волков распахнул глаза и уставился во тьму. На долю секунды Гошка оставался в уверенности, что все это ему привиделось, однако реальность говорила о другом. Откуда-то с улицы несся нарастающий гул, сменяющейся заполошными криками и сиренами. Гошка кое-как замотался в свой безразмерный балахон и, пробормотав проснувшемуся соседу что-то о своем скором возвращении, понесся по ступенькам. На сонные улицы неторопливо выползал разбуженный народ, в любопытстве оглядывающийся по сторонам в поисках источника шума. Источник оказался через перекресток и был вызван обрушившимся жилым многоэтажным домом, жильцы которого в панике толпились на улице. По одной из версий, подслушанных Гошкой, причиной обрушения стало его аварийное состояние, поскольку ни возгорания, ни влияния внешних факторов на первый взгляд не наблюдалось. Просел целый подъезд, и наверняка под завалами прямо сейчас находились живые люди, которым требовалась помощь, но никто из толпы зевак не делал даже шага в направлении к пострадавшему зданию. Гошка ожидал, что, хотя бы спасательная команда, приехавшая на место трагедии, примется за выполнение своих обязанностей. Но команда что-то долго выясняла у какой-то заспанной тетки, замотанной в очень домашнее одеяние, после чего погрузилась в машину и отчалила в неизвестном направлении. Гошка, привыкший к установленному правилу «заплати и получи», сразу же подумал, что жильцы не оплатили какую-нибудь очередную страховку и поэтому сейчас вынуждены выкарабкиваться из-под завалов собственными силами. Вчера Гошка посчитал бы данные решения законными и справедливыми, однако чертов Гурий внес в его мозги небывалую сумятицу и вынудил рвануть к обломкам. Гошка имел очень смутное представление о правилах спасения в подобных случаях, однако понимание того, что возможно, кого-нибудь ему удастся спасти, придало ему сил и уверенности. Любопытствующие граждане проводили его ободряющим гулом и продолжили вполголоса обсуждать случившееся. Гошка осторожно поднялся по обвалившимся частям здания до самого пролома и прислушался. Оттуда не доносилось ни звука, если исключить едва слышное бормотание, в котором Гошка с изумлением узнал работающий приемник. Бестолково покружившись на одном месте и осознав бесполезность затеи по причине полного незнания правил спасения, Гошка спрыгнул обратно, и отправился домой, не в силах вынести явный сюрреализм ситуации.

«Ну неужели так бывает? – возмущался он, рассказывая Гурию подробности трагедии, – целая бригада спасателей, да они за один рейд смогли бы вытащить всех разом, там, как я понял, половину расселили, а та, что дожидалась очереди, жила на нижних этажах, они пострадали не слишком. Но каковы граждане, Гурий! Неужели так сложно было сообща проверить развалины?»

Гурий с интересом прислушивался к рассказу и казалось и вовсе не удивлялся тому, что слышал. Вместо уточняющих вопросов по теме, он попросил Гошку рассказать ему про выпускной в его интернате. Гошка осекся на полуслове и нехотя пробормотал:

«Да что там рассказывать, интернат не слишком заморачивался, вручили аттестаты, малышня спела песенки и всех выгнали под трогательное напутствие, что за интерес, Гурий? Кстати, давно хотел у тебя спросить, почему ты Грошик? Что за странная фамилия?»

Гурий многозначительно хмыкнул и сделал попытку подняться на ноги.

«Я так понял, что память к тебе вернулась, Георгий Волков? Под влиянием трагических событий? Или после моих наводящих вопросов? А может там, за гранью, никто и не собирался менять твою программу, а, Гошка, а просто на скорую руку набросал примерный алгоритм, первый, что попался под руку? – бормотал он, обращаясь к самому себе, – но в любом случае, этого наглого типа, что так беспардонно вламывается в чужие жизни, нужно остановить, Гошка, иначе, эти завалы станут самым безобидным событием за последующие месяцы.»

Слова Гурия, по началу звучащие странно и непонятно, неожиданно стали складываться в стройную цепочку, возвращающую Гошке те самые потерянные воспоминания и пугающие приключения.

Он глупо хлопал глазами, заново узнавая Гурия Грошика, доктора-терапевта из районной поликлиники, а также припоминая безглазых уродов и таинственную башню, и собственную смерть от сердечного приступа.

«Но я же настоящий, – озвучил Гошка первую здравую мысль, – я работаю на каком-то там заводе, я все это время был уверен, что там работаю, почему я ни разу не вспомнил свою грузовую контору, и вообще, Гурий, что происходит?»

Невероятный Гурий поведал растерявшемуся Волкову удивительные факты, сломавшие воскресшему Гошке мозги. Как оказалось, там, за гранью, некто проводит весьма увлекательные операции, создавая новых людей, без проблем и потребностей, воруя их из этой реальности и наделяя новой программой. Новые люди не имеют чувств, эмоций, забот и проблем, они исполняют некий заученный ритуал, очень напоминающий настоящую жизнь, но ей не являющуюся. Это болваны, марионетки, имеющие привычную внешность и непривычное мышление.

«Я почти выяснил принцип этого процесса, я видел те самые готовые программы, примитивные и куцые, – убежденно рассказывал Гурий то, чему, очевидно, явился свидетелем, – таинственному типу нужны реальные персонажи, поскольку ждать появления естественных форм у него, вероятно, нет времени. Чтобы сознание, память, а также внешность, полностью исчезли, подготовив тем самым почву для создания нового образа, на это требуется годы, а он явно, не желает этого ждать. Поэтому и штопает болванки искусственно, чтобы потом использовать готовые образцы уже живущих людей, просто копируя их внешность. В болванки заливается программа, украшается привычной рожицей, и, вуаля, новый человек готов. Топорно, быстро и незаметно. Никто не заподозрит подвоха, потому что уже привыкли к своим друзьям и соседям, а то, что они стали немного другими, то это понимание придет не сразу. К этому времени большинство из них тоже подвергнется замене. Тип очень торопится и поэтому создал себе целую армию помощников, которые выполняют грязную работу, просто получая поощрение. Некоторым живым людям этого вполне достаточно, чего уж говорить о покинувших этот мир, с наполовину растворившимся сознанием. Мне непонятна цель этого проекта, а также я хотел бы знать, кто стоит за всем этим. Я был близок к разгадке, но почему-то оказался в нашем мире, живой и настоящий. Вероятно, тут тоже не обошлось без вмешательства этого типа. Но знаешь, Гоша, что самое неприятное в этих переменах?»

Гошка медленно качнул головой, видимо, все еще никак не осознав всю реальность услышанного.

«То, что теперь мы лишены возможности видеть безглазых уродов,» – со вздохом поделился Гурий, а Гошка подавил в себе порыв успокоить чувствительного доктора, напомнив ему о полной непривлекательности штопаных красавцев.

«А значит, мы теперь не узнаем, насколько долго затянется этот проект, и вряд ли сумеем ему помешать. Наше воскрешение несет нам множество неудобств.» – добавил Гурий и, наконец, замолчал.

Глава 29.

Наше воскрешение в самом деле несло за собой множество проблем, одной из которых стал вопрос моего трудоустройства. Восстанавливать документы, возвращаться в районную поликлинику и как-нибудь по-другому заявлять о себе грозило мне долгими разбирательствами и черт знает, чем еще, учитывая нынешнюю нестабильную обстановку, поэтому я с легкостью принял Гошкино предложение занять скромный кабинет медицинской помощи на территории его завода. Я не рассчитывал на самом деле получить там место, поскольку ничем не мог доказать свою причастность к врачебному ремеслу, но, как выяснилось, этого и не требовалось. Возле железных ворот меня поджидала суровая дама, выполняющая на предприятии неясные функции, и без лишних вопросов проводила меня к медпункту, расположенному на первом этаже. Она так же молча распахнула передо мной дверь и, ткнув пальцем в одинокий стол, гордо удалилась. Весь первый рабочий день я терпеливо ожидал какого-нибудь подвоха в лице охраны или конной полиции с требованием предъявить документы. Однако прошел день, закончился второй, начался третий, а на моем пороге так никто и не возник. Я не обнаружил в кабинете ничего, что говорило бы о его медицинской роли в жизни завода. Его вполне можно было бы использовать под склад бытовой техники, гардеробную, кабинет директора, или общественные душевые. Покрутившись на почти пустой территории, я присел на край стола и принялся ожидать начала трудовой деятельности. На третий день в обед ко мне заглянул Гошка и, оглядываясь, потерянно оповестил меня, что больше не согласен работать в этом дурдоме.