Текст книги "Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ)"

Автор книги: Таня Драго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Шок болевой.

Перелом, возможно, со смещением. Проверить пульс, дыхание, сознание.

Быстро.

Я положила пальцы на шею матроса, нащупывая пульс – частый, слабый, но есть. Дыхание неровное, прерывистое, но дышит. Сознание спутанное, но не потерял.

Жив.

Пока жив.

Надо зафиксировать руку. Я повернулась к толпе матросов, которые стояли кругом и смотрели на меня широко раскрытыми глазами, и крикнула коротко:

– Принесите доски! Две штуки, длинные! Верёвку! Воду! Быстро!

Несколько человек сорвались с места и побежали, остальные продолжали стоять, и я рявкнула снова:

– Остальные – дайте воздух! Отойдите!

Они отступили, и через минуту прибежавшие матросы вернулись с досками, мотком верёвки и ковшом воды. Я взяла доски, быстро приложила к руке пострадавшего с двух сторон, фиксируя кость, и начала приматывать верёвкой – туго, но не пережимая сосуды, проверяя каждый виток, чтобы шина держалась надёжно.

Матрос застонал, открыл глаза – мутные, полные боли, – и я сказала коротко, глядя ему в лицо:

– Терпи. Больно будет, но надо. Если не зафиксирую, кость пойдёт дальше, повредит всё вокруг.

Он кивнул, сжал зубы, и я продолжила работать, затягивая последний узел и проверяя пульс на запястье – слабый, но прощупывается, значит, сосуды не пережала.

Шина на месте. Кость зафиксирована. Но перелом тяжёлый. Средневековые меры не помогут. Я выдохнула, откинула волосы со лба, и только тогда почувствовала, как сильно колотится сердце, как напряжены плечи. Команда стояла кругом молча, смотрела на меня с чем-то похожим на уважение, смешанное с удивлением.

И тут я услышала, как о палубу стучит трость.

Релиан подошёл – медленно, опираясь на трость, каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл, и в глазах было что-то сосредоточённое, внимательное. Остановился рядом, посмотрел на меня, потом на матроса, на шину, которую я наложила, и спросил тихо, но так, чтобы все слышали:

– Ты можешь больше? Лекарским искусством? Просто попробуй.

Я подняла голову, встретила его взгляд – тёмный, изучающий, без давления, но с чем-то похожим на надежду, которую он старался не показывать. Он не настаивает.

Словно знает, что дар не раскрыт.

Ну конечно, знает. Вчера же в его каюте были. Говорил о синеволосых лекарях.

Я качнула головой неуверенно. И призналась.

– Не знаю. Никогда не пробовала.

Релиан кивнул медленно, и голос стал мягче, почти убеждающим:

– Доверься себе. Синеволосые лекари лечат наложением рук. Может, получится. Если нет – ничего страшного. Ты уже помогла. Но попробовать стоит.

Голос был спокойным, но я слышала просьбу, которая пряталась за словами – он хотел, чтобы я попробовала, хотел увидеть, способна ли я на то, что описано в легендах.

Я посмотрела на матроса – бледный, дрожащий, рука уже начала распухать, несмотря на шину, кожа синела, и я знала, что если не помочь, он может потерять руку от отёка и нарушения кровообращения.

Хуже не будет. Точно не будет. Шина наложена правильно. А если вдруг получится? Ага. Попробуем магию. Я, врач-хирург, буду лечить руками.

Как шаман.

Или экстрасенс.

Мама, я в секте.

Я выдохнула, решаясь, и кивнула коротко:

– Хорошо. Попробую.

Я положила руки на шину поверх перелома, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться – на чём именно, не представляла, просто дышала медленно, глубоко, пытаясь отключить внутренний голос, который твердил, что это бред и магии не существует. И вдруг увидела.

Не глазами – внутри, словно включился рентген прямо в голове, только в тысячу раз детальнее, чем любой снимок, который я видела за двадцать лет практики.

Рука матроса открылась передо мной изнутри – мышцы, сосуды, нервы, и главное – кость, сломанная посередине плечевой, осколки впивались в мягкие ткани, один острый край едва не прорвал артерию, гематома наливалась тёмным пятном вокруг перелома.

Господи.

Я вижу это.

Вижу внутри. Как на УЗИ, только лучше. Гораздо лучше. Это круче любой томографии! Это мечта хирурга! Видеть всё в реальном времени!

Я сосредоточилась сильнее, и вдруг поняла – не просто увидела, а поняла, как собрать кость обратно, как сдвинуть осколки, как заставить их срастись, словно складывала разбитую чашку, зная точное место каждого кусочка.

Под ладонями потеплело – сначала легко, приятно, потом жарче, почти обжигающе, и я открыла глаза, испугавшись, что перегрела кожу.

Руки светились голубым. Мягкий, холодный свет окутывал шину, просачивался сквозь доски и верёвку, обволакивал руку матроса, и я смотрела на это, забыв дышать, потому что видела своими глазами – магию, настоящую, живую, идущую из моих рук. Матрос смотрел на меня широко раскрытыми глазами, команда застыла, и даже Релиан, который стоял рядом, опираясь на трость, напрягся, глядя на свечение с чем-то похожим на изумление.

Я закрыла глаза снова, потому что картинка внутри стала чётче – кость двигалась, осколки складывались, срастались, становились единым целым, гематома рассасывалась, ткани восстанавливались, артерия отодвигалась от острого края.

Срастается.

Она срастается.

Я это делаю.

Я.

Прошла минута, может две – я потеряла счёт времени, потому что весь мир сузился до руки под моими ладонями, до кости, которая собиралась обратно, до потока энергии, который тёк через меня, забирая силы, высасывая их откуда-то изнутри.

Свет начал гаснуть, слабеть, и я поняла, что больше не могу – пусто, совершенно пусто внутри, словно выжали досуха. Убрала руки, открыла глаза – рука матроса ровная, припухлость спала, кожа нормального цвета, без синевы. Я развязала верёвку, сняла шину, и матрос осторожно, боясь боли, шевельнул пальцами.

Пальцы двигались свободно.

Он согнул руку в локте – плавно, без хруста, без боли, и посмотрел на меня ошеломлённо, голос дрожал:

– Как… как вы это сделали?

Я хотела ответить, но голова закружилась – резко, неожиданно, мир поплыл перед глазами, краски смешались, звуки стали глухими, отдалёнными. Слабость накатила волной – тяжёлой, беспощадной, ноги подкосились, и я упала вперёд, не успев даже вытянуть руки. Релиан подхватил меня за секунду до удара о палубу.

Сильные руки обняли, прижали к груди, и я почувствовала тепло, запах моря, соли и чего-то ещё – дыма, кожи, чего-то дикого и знакомого одновременно. Релиан поднял меня легко, без усилия, словно я ничего не весила, и это было очень странно, потому что он же опирался на трость, едва ходил, но сейчас держал меня уверенно, крепко, и нёс к каютам, а команда расступалась молча, глядя на нас с чем-то похожим на благоговение.

Голос Торгена прозвучал где-то далеко, глухо, словно сквозь вату:

– Синеволосые целители. Не видел таких сто лет.

Релиан рявкнул резко, коротко:

– Позовите Венитара. Немедленно.

Он нёс меня по коридорам, толкнул дверь каюты плечом, вошёл и положил на постель осторожно, бережно, словно боялся сломать.

– Сокровище целительно. Когда отдавала силу, и нам досталось. Чувствуем, как стало хорошо.

Голос внутри Релиана, если он не врал, говорил очень приятные вещи для любого врача.

Вот и объяснение, почему так легко подхватил.

Я села, опираясь на подушки, потому что лежать было невыносимо – голова кружилась сильнее, и хотелось хоть как-то контролировать ситуацию, не валяться беспомощной тряпкой.

Релиан стоял рядом, смотрел обеспокоенно, и голос был мягким, тёплым – впервые я слышала такую интонацию от него:

– Как ты?

Я ответила слабо, с трудом выговаривая слова:

– Устала. Очень устала, ваше высочество.

Релиан кивнул, присел на край кровати, положил руку мне на плечо – тяжёлую, тёплую, успокаивающую:

– Отдыхай. Венитар придёт, проверит.

Ну вот.

Кажется, меня не сожгут на костре.

Или это была случайность, и сожгут потом? Когда я отосплюсь.

Дверь открылась, и вошёл Венитар – быстро, обеспокоенно, сел рядом и положил руку мне на лоб, проверяя температуру.

– Истощение. Магическое, – произнёс он тихо, глядя на Релиана. – Сильное. Ей нужен покой. Много покоя. И еда. Калорийная. Очень похоже, что она пробует свою силу впервые. Надо же, при нас дар раскрылся. Индара, вы слышите меня? Вам нужно быть осторожнее.

Релиан нахмурился.

– Принесите еды.

Венитар встал, вышел, и Релиан остался, сидел рядом молча, смотрел на меня долго, внимательно, и в глазах было что-то новое – уважение, смешанное с чем-то ещё, чего я не могла понять. Наконец он произнёс тихо, почти для себя:

– Ты спасла ему руку. Может, жизнь. Команда это запомнит.

Я усмехнулась слабо, и голос прозвучал хрипло:

– Надеюсь, запомнят, что я не враг. А то в деревне я тоже лечила.

Релиан улыбнулся – впервые, по-настоящему, без холодности, и улыбка изменила его лицо, сделала мягче:

– Запомнят. Обещаю.

Я проснулась вечером – голова раскалывалась тупой болью, словно по черепу изнутри били молотком, но слабость прошла, тело слушалось, руки и ноги двигались нормально, и это уже было хорошо. Встала, умылась холодной водой из кувшина, Нилли хлопотала вокруг, помогла одеться, просила не перенапрягаться. Ой, какие все заботливые, а.

Я упрямо вышла на палубу – солнце садилось за горизонт, небо окрасилось в оранжевый, розовый, фиолетовый, море успокоилось, волны мягко покачивали корабль, и воздух пах солью, водорослями и вечерней прохладой.

У борта стоял Тайрон, курил трубку, смотрел на закат, опираясь локтем о перила, и выглядел расслабленно, почти мирно – пока не заметил меня.

Повернулся, усмехнулся, и голос прозвучал насмешливо:

– Очнулась? Думал, отключишься на сутки.

Я подошла к борту, встала рядом, посмотрела на море, не отвечая, потому что спорить с ним не хотелось – устала, голова болела, и вечер был слишком красивым, чтобы портить его разговорами с человеком, который меня явно не любил.

Тайрон продолжил, затягиваясь дымом:

– Впечатляющее представление. Срастила кость за минуты.

Сделал паузу, выдохнул дым медленно:

– Случайность, конечно. Не более.

Я повернулась к нему, подняла бровь:

– Случайность?

Тайрон кивнул, усмехаясь шире:

– Ты просто деревенская колдунья. Повезло один раз.

Посмотрел на меня сверху вниз – презрительно, оценивающе, словно разглядывал что-то мелкое и незначительное:

– Не думай, что это что-то меняет.

Я встретила его взгляд, и голос прозвучал холодно, спокойно:

– Если я просто деревенская колдунья, нечего тогда обращать внимание таким благородным господам.

Тайрон нахмурился, не понял сразу:

– Что?

Я продолжила спокойно, глядя ему в глаза:

– Если я ничего не значу, зачем вы тратите время, чтобы напомнить мне об этом? Знаете, – ох, как мне хотелось его уколоть, я даже на ходу выдумала обоснование старой фразы, – в деревне есть такая поговорка: «Он долго гонялся за дамой, чтобы сказать, как он к ней равнодушен».

Тайрон покраснел – резко, ярко, шея и щёки залились краской, рот открылся, чтобы ответить что-то, но в этот момент к нам подошёл матрос – тот, которого я лечила.

Он остановился, поклонился низко – так, что спина согнулась почти пополам, и голос прозвучал благодарно, дрожащим, на грани слёз:

– Лекарь Индара.

Выпрямился, посмотрел на меня, и глаза были влажными:

– Спасибо вам. За руку. За жизнь.

Протянул что-то – маленький свёрток, завёрнутый в мягкую ткань, и я развернула его осторожно, увидела внутри серебряную заколку – тонкую, изящную, потемневшую от времени, но красивую.

Матрос объяснил тихо, глядя на заколку:

– Наследие моей матери. Единственное, что у меня от неё осталось.

Посмотрел на меня:

– Примите, пожалуйста. Я не могу отплатить иначе.

Я взяла заколку осторожно, разглядывала гравировку – тонкую работу, сделанную с любовью, и почувствовала, как сжимается горло, потому что знала, что значит отдать последнее, что связывает с близким человеком.

Поблагодарила искренне, глядя ему в глаза:

– Спасибо. Буду беречь.

Матрос поклонился снова, повернулся и ушёл, и я стояла, держа заколку в ладони, чувствуя её вес – лёгкий, почти невесомый, но значимый.

Тайрон фыркнул презрительно:

– Серебро. Подумаешь.

Голос звучал насмешливо, пренебрежительно.

Я повернулась к нему, и голос прозвучал тихо, но твёрдо:

– Наследие матери. Для него это всё.

Тайрон усмехнулся, покачал головой:

– Сентиментальность.

Вдруг за спиной раздался голос Релиана – жёсткий, холодный, режущий:

– Тайрон. Ко мне. Сейчас.

9. С корабля – в башню

Я обернулась – Релиан стоял у штурвала, лицо каменное, глаза тёмные, почти чёрные, и я поняла, что он слышал разговор, слышал всё, что говорил Тайрон. Тайрон вздрогнул – едва заметно, но я видела, как напряглись плечи, как сжались пальцы на трубке, – и пошёл к Релиану неохотно, медленно, словно на казнь. Я стояла у борта, держа заколку, и слышала обрывки разговора – Релиан говорил тихо, но голос резал, каждое слово звучало как удар:

– Наследие матери. Всё. Этого достаточно, чтобы уважать этот дар.

Тайрон попытался возразить, открыл рот, но Релиан перебил его, и голос стал ещё жёстче:

– Если ты – мой будущий родственник, веди себя соответственно.

Сделал паузу, и следующие слова прозвучали как ледяной душ для зарвавшихся подданных:

– И больше не подходи к Индаре. Не хочу, чтобы мой лекарь слышал от тебя такое.

Голос не терпел возражений – это был приказ, жёсткий, безапелляционный, и Тайрон побледнел, кивнул резко, развернулся и ушёл.

Релиан не обернулся, не посмотрел на меня, продолжал стоять у штурвала, глядя на море, и я понимала, что он защитил меня – публично, при команде, поставил на место человека, который был близок к его семье.

Мой лекарь.

Он так сказал. Мой лекарь. Ага, который пока лечил только одного матроса, да и то упал в обморок. Прелесть. Но Релиан защищает. Это приятно. Даже если защищает меня как полезное приобретение, неожиданно найденное где-то вроде свалки.

Поздно вечером я сидела в каюте, рассматривая заколку при свете свечи – пламя трепетало от сквозняка, бросало тени на серебро, и гравировка ожила, словно цветок распускался прямо на металле, лепестки тонкие, изящные, переплетались с волнами так искусно, что казалось, будто мастер вложил в работу не просто умение, а душу. Стук в дверь – негромкий, вежливый, такой интеллигентный, что я сразу поняла: это не Релиан, он стучал бы как в операционную перед срочной ампутацией.

– Войдите.

Дверь открылась, и вошёл Валейр, улыбаясь мягко, почти застенчиво, как человек, который сейчас предложит чаю с печеньем и поговорить о погоде:

– Не спите?

Я покачала головой, положила заколку на стол и подумала, что вопрос идиотский, потому что свеча горит, я сижу с открытыми глазами, но воспитание не позволило сказать это вслух:

– Не могу уснуть. Много мыслей.

А именно: почему я оказалась в теле девушки, которая, видимо, так и не раскрыла свой дар, а у меня с полпинка получилось? Куда она исчезла и придет ли назад? А то мне начинает нравиться тело без артрита и морщин. Ну да, я же девочка. Хоть и весьма необычная в этом мире.

Валейр прошёл внутрь, сел на стул напротив – изящно, плавно, как герой исторической драмы, – посмотрел на заколку и произнёс с лёгким любопытством:

– Красивая. Подарок?

Я кивнула и рассказала коротко про матроса, про его благодарность, про то, как он отдал наследие матери, и Валейр слушал внимательно, кивая время от времени, что-то вроде идеального собеседника из учебника по психологии, и когда я закончила, произнёс тихо:

– Хороший человек. Вы помогли ему.

Помолчал, разглядывая заколку с таким видом, будто оценивал её на аукционе, потом добавил серьёзно, и голос стал тише, теплее:

– Хотел поблагодарить. За брата.

Посмотрел на меня, и в глазах было что-то искреннее, открытое, прямо-таки святое, и я подумала, что если бы мы были в больнице, я бы сейчас насторожилась, потому что родственники с такими глазами обычно заканчивали фразой: «Но почему вы не спасли его раньше?»

– Ему лучше с вами, – продолжил Валейр, и голос звучал так проникновенно, что я чуть не поверила. – Видно по нему.

Я промолчала, не зная, что ответить, потому что Релиан действительно выглядел лучше – ходил увереннее, боль в глазах появлялась реже, и даже голос звучал сильнее, но я не была уверена, что это моя заслуга, может, просто удачный день, может, у него ремиссия, а может, он просто хорошо притворяется. Валейр вздохнул, и тут началось самое интересное, потому что он провёл рукой по волосам – жест усталый, обеспокоенный, явно отрепетированный перед зеркалом, – и произнёс осторожно:

– Но не берите на себя слишком много ответственности.

О, вот оно. Сейчас начнётся.

Я нахмурилась, изобразила на лице искреннее непонимание:

– Что вы имеете в виду?

Валейр вздохнул ещё раз, на этот раз глубже, будто готовился сообщить мне о неизлечимой болезни у любимой кошки:

– Болезнь Релиана тяжёлая. Смертельная. Не вылечена ни разу за всю историю нашего народа, сколько лекарей ни пытались – никто не смог даже замедлить её.

Сделал паузу, посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас упаду в обморок или зарыдаю, но я сидела молча, потому что за двадцать лет практики научилась не показывать эмоций, когда родственники сообщают тебе, что «доктор Петров говорил совсем другое».

– С вами брату легче, – продолжил Валейр, и голос стал ещё мягче, почти нежным. – Но это не значит, что вы можете его вылечить.

Спасибо, Валейр.

Очень мотивирующая речь.

Слова повисли в воздухе тяжело, давяще, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось, потому что он прав – я облегчаю симптомы, снимаю боль, но не лечу, не устраняю причину, и если болезнь действительно смертельная, то рано или поздно она победит, как бы я ни старалась, и тогда меня точно сожгут, утопят или ещё что-нибудь придумают креативное.

Валейр встал, подошёл к двери, обернулся и улыбнулся снова – мягко, заботливо, прямо Мать Тереза в мужском обличье:

– Просто хотел предупредить. Не хочу, чтобы вы винили себя, если что-то пойдёт не так.

Ага. Не хочешь, чтобы я винила себя.

– Если что нужно, обращайтесь, – добавил он, открывая дверь. – Всегда рад помочь.

Вышел, закрыл дверь тихо, аккуратно, как закрывают дверь после посещения покойника, и я осталась одна, глядя на заколку, которая лежала на столе и отбрасывала длинные тени на деревянную поверхность.

Как странно.

Он вроде бы хочет хорошего.

Говорит правильные вещи. Заботится о брате.

Но холодок внутри от него. Не верю ему. Совсем.

Это было как с пациентами, которые приходят в кабинет и говорят: «Доктор, я всё сделал, как вы сказали», а ты смотришь на анализы и видишь, что человек либо врёт, либо под «всё» понимает «ничего, но с энтузиазмом». Улыбается, смотрит в глаза, клянётся здоровьем бабушки, но врёт – видно по мелочам, по взгляду, по тому, как напряжены плечи.

Вот и Валейр такой же – улыбается, а глаза холодные.

Утро встретило нас туманом, серым и плотным, как вата в перевязочной, и когда корабль медленно вошёл в гавань, я вышла на палубу и замерла, потому что столица оказалась именно такой, какой её описывают в книгах для туристов – величественной, огромной, совершенно нереальной.

Дворец возвышался над городом, как торт на свадьбе миллиардера – белый, многоярусный, с башнями, шпилями и куполами, которые блестели на солнце, пробивающемся сквозь туман, и я подумала, что если бы мне показали это в виде картинки, я бы сказала: «Фотошоп, явно перестарались.»

Корабль причалил мягко, почти нежно, матросы закрепили канаты, и я стояла у борта, разглядывая пристань, где кипела жизнь – грузчики таскали ящики, торговцы зазывали покупателей, дети носились между бочками, а где-то вдалеке кричала чайка, и всё это было так живо, так шумно, что на мгновение показалось: я вернулась домой, на Землю, в обычный порт обычного города.

Только дома не было дворцов с башнями. И людей в плащах с вышивкой. И запаха моря вперемешку с магией. Да, магия пахнет. Как озон после грозы, только сильнее. И немного сладковато, будто кто-то сжёг ароматическую свечу.

Релиан появился рядом бесшумно, как призрак на ночной смене, и я вздрогнула, потому что не слышала его шагов (что очень странно, учитывая трость), а он уже стоял у борта, смотрел на город и улыбался – легко, почти весело, совсем не так, как обычно.

– Добро пожаловать в столицу, – произнёс он спокойно, и голос звучал ровно, без напряжения, которое было раньше.

Я посмотрела на него внимательнее и поняла, что он действительно выглядит лучше – спина прямая, плечи расправлены, шаги уверенные, и даже боль в глазах отступила, спряталась куда-то глубоко, где её не видно. Прогресс.

Неплохой.

Может, я всё-таки что-то делаю правильно.

Или просто везёт.

Мы спустились на пристань, и я сразу почувствовала разницу – земля под ногами твёрдая, неподвижная, и это было так непривычно после недели на корабле, что первые шаги получились неуверенными, словно я училась ходить заново.

Отлично. Теперь я похожа на пьяную. Или на человека после инсульта. Очень достойно.

Релиан протянул руку – жест лёгкий, естественный, и я взялась за неё, благодаря про себя, что хоть кто-то понимает, как сложно ходить по земле после качки.

– Поедем вместе, – сказал он, кивая на экипаж, который уже ждал неподалёку, и я согласилась, потому что идея идти пешком через весь город казалась мне примерно такой же привлекательной, как дежурство в праздники. Экипаж оказался роскошным – чёрное дерево, резные узоры, бархатные сиденья, и я подумала, что если бы меня привезли сюда на экскурсию, я бы сказала: «Музейный экспонат, трогать нельзя.»

Но трогать можно было, и я села внутрь, стараясь не помять платье и не выглядеть как деревенская родственница, приехавшая в гости к богатым.

Релиан сел напротив, экипаж тронулся, и мы поехали по улицам столицы – широким, вымощенным белым камнем, с домами, которые выглядели так, будто их построили специально для открыток. Я смотрела в окно, пытаясь запомнить всё сразу – лица людей, вывески лавок, фонтаны на площадях, – и где-то на краю сознания мелькнула мысль: «А ведь это красиво. Действительно красиво.»

Жаль, что я здесь не по своей воле.

И жаль, что меня сожгут, если что-то пойдёт не так.

Портит впечатление.

Я бросила взгляд на Релиана, который смотрел в окно с задумчивым видом, и вдруг заметила движение в другом экипаже, который ехал рядом – Тайрон сидел там, смотрел на Релиана, и лицо у него было таким, будто он увидел, как его любимая лошадь выиграла скачки без него.

Злость. Зависть. И что-то ещё. Разочарование? Интересно. Ему не нравится, что Релиану лучше. Очень не нравится. Братская любовь, ага. Прямо чувствуется.

Экипаж остановился у ворот дворца, и я вышла, стараясь не споткнуться о подол платья, и замерла, потому что дворец вблизи оказался ещё величественнее – колонны высотой с пятиэтажный дом, ворота резные, с золотыми узорами, и охрана в парадной форме, которая стояла так неподвижно, что казалась статуями.

Релиан вышел из экипажа, подошёл ко мне и произнёс спокойно, но тон был таким, что возражений не предполагалось:

– Индара, вы идёте со мной.

Помолчал, посмотрел на меня внимательно, и голос стал мягче:

– Я покажу вам всё.

Я кивнула, потому что выбора не было, да и любопытство взяло верх над осторожностью, и мы пошли – но не к главному входу, как я ожидала, а по боковой дорожке, которая уводила в сторону от дворца, к башне, стоящей на краю комплекса.

Башня была высокой, круглой, из тёмного камня, и выглядела так, будто её построили не для красоты, а для чего-то другого – для изоляции, для защиты, или, может быть, для тюрьмы.

Не нравится мне эта башня. Совсем не нравится. Выглядит зловеще. Как крематорий в готическом стиле.

Я замедлила шаг, посмотрела на Релиана и спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

– Почему мы идём сюда?

Релиан остановился у подножия башни, повернулся ко мне, и лицо у него было серьёзным, почти торжественным, как у человека, который собирается сообщить что-то важное, и я напряглась, потому что важные новости в моей практике обычно заканчивались плохо.

– Сейчас ты увидишь, чем я болен, – произнёс он тихо, и голос дрогнул совсем чуть-чуть, почти незаметно.

Сделал паузу, посмотрел мне в глаза:

– И кто именно болен.

В голове снова прозвучал голос – низкий, рычащий, тот самый, который уже звучал раньше, и на этот раз слова были чёткими, ясными:

«Сокровище должно знать правду.»

Релиан кивнул, словно отвечая ему, и я поняла, что он слышит этот голос тоже, и это не моя галлюцинация, не побочный эффект стресса, а что-то реальное, и от этого осознания стало холодно, неприятно, будто кто-то положил кусок льда за воротник.

Релиан повернулся и начал подниматься по лестнице, ведущей к входу в башню, и я пошла за ним, потому что остановиться сейчас было невозможно – любопытство, страх и какое-то странное предчувствие гнали меня вперёд, вверх, к той правде, которую Релиан так долго скрывал.

Кто именно болен.

Кто.

Винтовая лестница оказалась бесконечной. Я поднималась следом за Релианом, считая ступени, чтобы отвлечься от мыслей, которые крутились в голове назойливым роем – кто именно болен, и почему он так странно сформулировал эту фразу, будто речь не о болезни в медицинском смысле, а о чём-то совсем другом.

Ступени были каменными, холодными, стены голыми, только факелы горели в нишах и бросали тени, которые плясали на камне, превращая подъём в какое-то мрачное театральное действо, где героиня поднимается в башню и находит там что-то страшное, после чего зрители кричат: «Не ходи туда, дура!» – но я шла, потому что остановиться было уже невозможно.

Наконец ступени кончились, и мы вышли в огромные круглые покои с высокими потолками и окнами от пола до потолка, через которые лился солнечный свет – яркий, тёплый, совершенно не соответствующий мрачной атмосфере башни и моему внутреннему напряжению.

Я огляделась, пытаясь понять, что именно я вижу, потому что комната была странной – книги на полках вдоль стен, свечи везде, камин горел в углу, создавая уют, который казался неуместным в этом месте, но главное было в центре, и это главное заставило меня остановиться и уставиться.

Подстилка – огромная, круглая, из мягких шкур, такая широкая, что на ней могли бы спать человек пять, и явно не для людей, потому что была слишком большой, слишком низкой, и я подумала, что если это кровать, то для кого она предназначена – для очень большого человека или для кого-то, кто не человек.

Релиан закрыл дверь, повернулся ко мне, и лицо у него было таким серьёзным, почти просящим, что я напряглась, потому что за двадцать лет практики научилась читать выражения лиц, и это выражение говорило мне о том, что сейчас будет что-то важное, возможно, страшное, и он боится моей реакции.

– Обещай, что не убежишь, – произнёс он тихо, и голос дрогнул, словно он боялся услышать отказ или увидеть, как я развернусь и сбегу вниз по этой бесконечной лестнице, оставив его одного с его тайной.

Я посмотрела на него, потом на дверь, потом снова на него и поняла, что убегать бессмысленно – во-первых, далеко не убежишь в этом дворце, где я никого не знаю и не понимаю, как устроена система безопасности, во-вторых, любопытство уже съело меня изнутри, и в-третьих, я обещала себе, что доведу это дело до конца, чего бы оно ни стоило.

– Обещаю, – сказала я, и голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало от предчувствия чего-то невероятного.

Релиан кивнул, отошёл к центру комнаты, снял плащ и расстегнул рубашку медленно, аккуратно, и я на мгновение подумала, что если сейчас он начнёт раздеваться полностью, я развернусь и уйду, обещание или нет, потому что к такому меня жизнь не готовила.

Но он не раздевался – тело его вспыхнуло золотым светом, ярким и ослепительным, таким, что пришлось зажмуриться и отвернуться, прикрыв глаза ладонью, и когда я осторожно открыла их снова, Релиана уже не было.

Вместо него стоял дракон, и я замерла, не в силах сдвинуться с места, не в силах даже вдохнуть, потому что мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Он был огромен – высотой метров девять, не меньше, с длинным хвостом, который лежал на полу тяжёлыми кольцами, с крыльями, сложенными на спине, и чешуёй, которая блестела на солнце золотом, таким ярким и живым, что казалось, будто он весь соткан из драгоценного металла.

Но половина чешуи была серой – тусклой, мёртвой, как зола после костра, которая покрывала его тело неровными пятнами от шеи до хвоста, расползалась по бокам и по крыльям, и было видно, как он дрожит, едва заметно, но дрожит, словно ему холодно или очень больно.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд от этого существа, которое было одновременно прекрасным и страшным, величественным и умирающим, и в голове пронеслась мысль: вот оно, вот она, болезнь – дракон умирает, чешуя сереет, теряет цвет, жизнь уходит, и никакие лекари не помогли, потому что это не болезнь в медицинском смысле, это что-то совсем другое, что-то, чего я не понимаю и не знаю, как лечить.

Дракон опустил голову, посмотрел на меня, и глаза у него были те же – зелёные, глубокие, и в голове прозвучал голос, глубокий и рычащий, но интонация была знакомой, та самая, которую я слышала от принца: «Ну, ты видишь, кто болен?»

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что горло перехватило от шока и от осознания того, что Релиан и дракон – одно существо, что он оборотень, только не волк, а нечто гораздо более масштабное и опасное.

В голове снова прозвучал другой голос, не Релиана, а тот самый, что звучал раньше на корабле: «Наше, наше» – и я поняла, что это голос дракона, его вторая сущность, которая живёт внутри и говорит по-своему, отдельно от человеческой части.

Дракон медленно опустился на подстилку, лёг, положил огромную морду на пол рядом с моими ногами и закрыл глаза, и дыхание его было тяжёлым, хриплым, словно каждый вдох давался с огромным трудом и причинял боль.

Я стояла, глядя на него, и вдруг поняла, что совсем не боюсь – ни капли, хотя перед ней лежал дракон размером с небольшой автобус, который мог бы сожрать меня одним движением челюсти, но я знала, что он не сделает этого, потому что он доверился мне, показал себя настоящего – слабого, больного, умирающего.

Я присела на корточки, протянула руку медленно и осторожно, боясь спугнуть этот момент, и коснулась чешуи на морде – она была холодной, твёрдой, гладкой, как полированный металл, но под пальцами я чувствовала пульс, слабый и неровный, но живой, и это успокаивало, потому что значило, что жизнь ещё есть, ещё борется.

Дракон вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, столько усталости, что сердце сжалось, и я провела рукой по морде, медленно, осторожно, стараясь не давить, чувствуя под пальцами гладкую золотую чешую, которая сменялась шершавыми серыми участками – грубыми, словно обожжёнными, и когда я касалась их, в теле разливалась боль, глубокая и всепроникающая, такая, что хотелось отдёрнуть руку.