Текст книги "Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ)"

Автор книги: Таня Драго

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Индара!

Следующие несколько секунд произошли так быстро, что я не успела отреагировать – он бросился ко мне, обнял крепко, прижал к себе так, что я почувствовала запах дорогих духов, кожи.

А еще я услышала рокочущий звук у себя в голове.

Дракон Релиана рычал на этого человека.

Я попыталась отстраниться, но он держал крепко, руки на моей спине, как тиски, которые не собирались разжиматься, и прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился к моему уху, прошептал быстро, тихо, так, чтобы никто не услышал:

– Играй роль, иначе хуже будет.

Голос холодный, жёсткий, совсем не такой, каким он звучал секунду назад, когда он кричал моё имя с радостью, и это несоответствие заставило меня напрячься ещё сильнее, каждая мышца в теле готова была к бегству или драке.

Отпустил, но не отошёл, держал меня за плечи, смотрел в глаза внимательно, оценивающе, как врач, который изучает пациента и пытается поставить диагноз, но взгляд был не врачебный, а скорее хищный, как у человека, который нашёл добычу и теперь решает, как с ней поступить.

Голос снова стал громким, для всех, с той же радостью, что и раньше:

– Я так искал тебя, любимая! Три года! Ты представляешь, как я волновался?

Наклонил голову, улыбка стала мягче, с нотками раскаяния, как у человека, который признаёт свою вину и просит прощения:

– Мы поссорились, я был глуп, выгнал тебя в гневе. Сказал ужасные слова, которые не думал произносить. Но я искал тебя повсюду – в северных землях, на востоке, расспрашивал торговцев, нанимал людей, и вот, наконец, ты здесь.

Смотрела на него, пыталась понять, что он несёт, потому что каждое слово звучало как бред сумасшедшего или сценарий плохой пьесы. Лицо совершенно чужое, незнакомое, голос тоже, прикосновения холодные, неприятные, как будто меня трогал труп, который забыли похоронить и теперь он ходит и изображает живого человека.

Вокруг все смотрели, ждали моей реакции, и я поняла, что молчать дальше нельзя, нужно что-то сказать, но слова застряли в горле, как кусок сухого хлеба, который невозможно проглотить.

Сказала осторожно, голос вышел тише, чем хотелось, с нотками недоумения:

– Я… не понимаю.

Мужчина усмехнулся мягко, как будто моя реакция была ожидаемой и даже милой, как у ребёнка, который забыл, где оставил игрушку, и теперь взрослые должны помочь ему вспомнить:

– Любимая, я понимаю, ты обижена на меня. У тебя есть полное право. Но мы муж и жена, обвенчались три года назад, в присутствии свидетелей.

Какая нелогичная речь.

Любящий муж вряд ли бы упомянул про свидетелей. Все тут насквозь не то. Он взял мою руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы медленно, церемонно, как рыцарь из старинной сказки, который клянётся в верности даме сердца. Театр.

Муж.

У Индары есть муж.

Король кивнул стражнику коротко, голос прозвучал тяжело, с нотками усталости:

– Покажи ей контракт.

Стражник подошёл, протянул мне свиток, я взяла его дрожащими руками, развернула, пробежала глазами по строчкам – имена, даты, печати, подписи свидетелей. Имя невесты: Индара Риан. Дочь графа Меримера Риана. Дата брака – три года назад.

Я никогда не подписывала этот документ, потому что три года назад меня здесь не было, и даже если бы я была, я бы точно не вышла замуж за этого… Боги. Мой взгляд метнулся к Релиану, это все, что имело для меня значение. И… пустота.

– Простите. Но я вас не помню. Совсем. Думаю, у меня… некоторые пробелы в памяти.

Последняя часть прозвучала неуверенно, потому что это была ложь, но какая-то правдоподобная ложь, учитывая обстоятельства, в которых оказалась настоящая Индара до того, как я попала в её тело. Может, у неё действительно были провалы в памяти? Может, что-то произошло, что стёрло воспоминания о браке?

Мужчина вздохнул тяжело, как будто моя реакция огорчила его, но он готов был проявить понимание и терпение, потому что любит меня настолько сильно, что простит даже потерю памяти:

– После нашей ссоры ты убежала в ночь. Я выгнал тебя, был зол, не думал, что ты уйдёшь всерьёз. Но ты ушла, и я понял, какую ошибку совершил. Может, пережитое стёрло память? Ты слишком переживала, и разум защитил тебя, спрятав болезненные воспоминания?

Я видела – он лжёт, играет роль, каждое слово, каждый жест рассчитаны, отрепетированы, как сцена в театре, где актёр знает свои реплики наизусть и выдаёт их с идеальной интонацией. Но зачем? Зачем ему нужно притворяться моим мужем? Что он получит, если я поверю или сделаю вид, что поверила?

Обернулась к Релиану, нашла его взглядом в толпе придворных и советников – он стоял как статуя, неподвижный, смотрел на меня так, словно видел впервые, как будто я превратилась в незнакомку, которая просто носит лицо человека, которого он знал. В глазах боль, острая, сырая, как открытая рана, которую только что нанесли и она ещё кровоточит, но он прятал её за маской, за каменным выражением лица, которое не позволяло никому увидеть, что происходит внутри.

Сделала шаг к нему, хотела объяснить, сказать, что это всё какое-то недоразумение, что я не знаю этого человека, что контракт – подделка или ошибка, что-то пошло не так:

– Релиан, я не…

Но мужчина перебил, взял меня за локоть крепко, пальцы впились в кожу через ткань платья, удерживали на месте, как арестант, которого конвоируют в тюрьму и не дают сбежать:

– Индара, не утруждай принца своими проблемами.

Улыбнулся королю, поклонился вежливо, голос зазвучал извиняющимся, с нотками понимания:

– Она, видимо, смущена, ваше величество. Долгая разлука, пережитое горе, потеря памяти – всё это сказывается. Но я уверен, что дома, в спокойной обстановке, воспоминания вернутся. Мне просто нужно забрать её с собой, вернуться в наши земли, где она будет в безопасности.

Король кивнул тяжело, лицо усталое, как у человека, который принимает решение, которое ему не нравится, но закон не оставляет выбора:

– Брак законен. Документы в порядке, печати подлинные, свидетели известны.

Посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то похожее на сожаление, но тут же оно исчезло, сменилось официальной суровостью:

– Ты должна вернуться к мужу, Индара Каривер. Это твой долг перед законом и короной.

Слова упали на меня, как камни, тяжёлые, холодные, каждое слово – приговор, от которого не было апелляции.

Но я стояла, смотрела на Релиана, искала хоть какую-то поддержку, хоть один знак, что он верит мне, что он знает, что это всё неправда, что я не могла скрывать от него брак, потому что не знала о нём сама.

Рука Каривера на моём локте держала крепко, пальцы впивались в кожу через ткань платья, как напоминание – играй роль, иначе хуже будет, и я не понимала, что может быть хуже, чем то, что происходит сейчас, когда Релиан смотрит на меня так, будто я стала чужой, будто всё, что было между нами, оказалось ложью.

Голос Релиана прозвучал тихо, ровно, каждое слово чёткое, как удар молота по наковальне, и от этой ровности стало ещё страшнее, потому что за ней чувствовалась ярость, спрятанная глубоко, как раскалённая лава под коркой остывшего камня:

– Вы не виделись несколько лет, граф Каривер.

Пауза, тяжёлая, долгая, заполненная тишиной, в которой слышалось только дыхание людей в зале и тихий шорох одежды, когда кто-то переступил с ноги на ногу, не выдержав напряжения.

– Зачем она вам сейчас?

Каривер обернулся медленно, улыбка на лице не исчезла, но стала чуть более натянутой, как кожа на барабане, который натянули слишком сильно, и он вот-вот лопнет от напряжения. Голос остался мягким, вежливым, но под мягкостью чувствовалась твёрдость, как стальной клинок, завёрнутый в бархат:

– Она моя жена, ваше высочество. Я имею законное право забрать её домой. Три года я искал её, три года не мог спать спокойно, думая о том, где она, что с ней случилось, жива ли она вообще. Разве любящий муж не должен вернуть свою супругу?

Релиан кивнул медленно, как будто соглашался с каждым словом, но глаза оставались холодными, пустыми, как зимнее небо перед снегопадом, когда облака затягивают всё серым покрывалом и становится понятно, что скоро ударит мороз:

– Право.

Релиан повернулся ко мне, посмотрел наконец, и я встретила его взгляд, увидела боль, которую он прятал за маской, увидела вопросы, на которые не было ответов, увидела что-то похожее на предательство, как будто я сама вонзила нож ему в спину и теперь стою рядом, притворяясь невиновной.

Релиан отвернулся, обратился к Кариверу снова, голос стал ещё тише, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике:

– Вы проделали долгий путь, граф.

Пауза, в которой повисло напряжение, как верёвка, натянутая до предела, готовая лопнуть в любой момент.

– Искали свою прекрасную жену там, где её чуть не сожгли, правда?

Каривер замер на секунду, и я почувствовала, как пальцы на моём локте дрогнули, сжались сильнее, как будто он испугался чего-то, но тут же взял себя в руки. Лицо побледнело слегка, но улыбка осталась на месте, хотя стала более натянутой, неестественной, как у манекена, которому нарисовали рот, но забыли вдохнуть жизнь. Засмеялся, звук вышел неестественным, высоким, как у человека, который пытается изобразить веселье, но не помнит, как это делается:

– Не понимаю, о чём вы, ваше высочество.

Релиан наклонил голову, как птица, которая рассматривает что-то интересное на земле, решает, стоит ли это внимания:

– Та деревня, где хотели сжечь ведьму – ваши земли, да? Хорошо же вы её искали. Любимую.

Мозг заработал быстро, как компьютер, который получил новые данные и начал обрабатывать информацию – деревня, где я очнулась в этом теле, где меня привязали к столбу и готовились поджечь хворост, была на землях Каривера? Он знал, где я? Всё это время? Может, даже сам туда меня… что? Отправил? Спрятал?

Желудок сжался в узел, тошнота подкатила к горлу, как волна, которая накатывает на берег и смывает всё на своём пути. Если он знал, где я, почему не забрал раньше? Почему ждал, пока меня чуть не убьют? Или убьют?

Релиан сделал шаг вперёд, движение медленное, рассчитанное, как у фехтовальщика, который готовится к выпаду, но пока просто смещает вес, проверяет реакцию противника:

– Вы знали, где она. Всё это время. А может, сами туда и выдворили, а?

Голос стал острым, как лезвие скальпеля, которым я столько раз резала кожу, мышцы, добираясь до проблемы, чтобы вырезать её и зашить, сделать так, чтобы человек выжил. Но сейчас этот скальпель был направлен не на опухоль, а на человека, который стоял рядом со мной и держал меня за руку, как заложницу.

Релиан усмехнулся холодно, без тени веселья, как человек, который услышал плохую шутку, но из вежливости изобразил реакцию:

– Оставайтесь во дворце пока. Как гость короля. Пока я не выясню.

Обернулся к отцу, голос стал формальным, но под формальностью чувствовалась сталь:

– Нужно время разобраться в ситуации. Документы могут быть поддельными. Свидетелей нужно опросить. Проверить, где граф был последние три года. Почему жена оказалась на его землях, но он её не нашёл, хотя якобы искал повсюду.

Король нахмурился, пальцы постукивали по подлокотнику трона медленно, задумчиво, как у человека, который решает сложную задачу и не уверен в правильном ответе. Посмотрел на Каривера долго, оценивающе, потом на меня, потом на Релиана, который стоял неподвижно, как статуя, но в глазах горел огонь, который невозможно было не заметить.

Кивнул наконец, тяжело, как будто решение давалось с трудом:

– Хорошо. Неделя. За это время проверим документы, опросим свидетелей. Если брак законен, графиня вернётся к мужу. Если нет…

Пауза, в которой повисла угроза, невысказанная, но понятная всем в зале.

Каривер поклонился низко, голос зазвучал благодарно, но с нотками облегчения, как у человека, который получил отсрочку приговора и теперь надеется, что за неделю успеет что-то изменить:

– Благодарю, ваше величество. Я уверен, что всё прояснится, и моя любимая жена вернётся домой, где ей и место. Я подожду, любимая. Неделя – это ничто по сравнению с тремя годами разлуки.

Я стояла, смотрела на него и думала, что если бы у меня был скальпель прямо сейчас, я бы с удовольствием вырезала эту улыбку с его лица, аккуратно, слой за слоем, как опухоль, которая разрослась и теперь мешает нормальной жизни.

Зачем я ему? Что он получит, если заберёт меня? Почему ждал три года? Почему не забрал раньше, если действительно был мужем?

Может, он поселил настоящую Индару в ту деревню специально, спрятал её там, где никто не будет искать, где она была бы изолирована от всех, беспомощна, зависима от милости местных жителей, которые относились к ней как к ведьме, опасной, но нужной, пока не решили, что опасность перевесила пользу? Но зачем? Какой смысл прятать жену в глуши, а потом объявляться с требованием вернуть её?

Семья Мелисс выступила вперёд, герцог Карспар поклонился королю низко, голос зазвучал почтительно, но с нотками настойчивости:

– Ваше величество, закон ясен. Жена должна вернуться к мужу. Брак священен, заключён перед богами и людьми. Нельзя нарушать законы только потому, что…

Замолчал, не договорил, но все поняли, что он хотел сказать – только потому, что принцу не нравится ситуация, только потому, что он привязался к чужой жене, только потому, что его чувства мешают соблюдать закон.

– Брак священен. Нельзя нарушать. Если каждый будет оспаривать контракты, потому что ему захотелось, что будет с королевством? Хаос, вот что будет.

Король встал медленно, тяжело, как человек, которому надоело сидеть и слушать споры, которые не приводят ни к чему хорошему. Поднял руку, жест властный, требующий тишины, и зал замолчал мгновенно, как по команде:

– Решение будет через неделю. До тех пор графиня Каривер остаётся во дворце. Граф Каривер – тоже. Никто никуда не уезжает. Проверка документов начнётся сегодня же.

Развернулся, пошёл к выходу, плащ развевался за спиной, как крылья огромной птицы, которая решила улететь и не хочет больше иметь дело с мелкими склоками людей, которые не могут договориться между собой.

Релиан последовал за ним, не глянув на меня, даже не повернул голову в мою сторону, как будто я стала невидимой, как будто всё, что было между нами, исчезло в одно мгновение, стёрлось, как рисунок на песке, который смыла волна.

Каривер наклонился к моему уху, прошептал тихо, голос стал жёстким, без всей той мягкости, которую он демонстрировал для публики:

– Умница. Продолжай молчать. Неделя – это всё, что мне нужно. Потом ты уедешь со мной, и никакой принц тебе не поможет.

Отпустил мою руку, отошёл, поклонился мне театрально, как джентльмен, который прощается с дамой после бала:

– До встречи, любимая. Отдыхай. Нам ещё предстоит долгий разговор.

18. Не наше сокровище

Я вошла без стука, потому что стучать в дверь к человеку, который называет себя твоим мужем, но на самом деле является каким-то мерзавцем с документами, казалось идиотизмом, неуместной вежливостью, которая здесь не требуется. Закрыла дверь за спиной тихо, но твёрдо, как врач, который входит в палату к пациенту и знает, что сейчас будет неприятный разговор, но его нельзя избежать, потому что от него зависит жизнь.

Каривер обернулся медленно, улыбка расползлась по лицу, как масляное пятно по воде, растеклась, заняла всё пространство от уха до уха, показывая зубы, белые, ровные, как у актёра, который продаёт зубную пасту в рекламе:

– Индара. Как я рад, что ты пришла. Мы должны поговорить, как цивилизованные люди, без посторонних глаз и ушей.

Голос мягкий, обволакивающий, как бархат, которым пытаются задушить, прижав к лицу, чтобы не кричал.

– Кто вы? На самом деле. Без театра, без улыбок, без игры для короля и его двора.

Каривер прошёл к двери, закрыл её на ключ, звук щелчка замка прозвучал громко, как выстрел в тишине, как финальный аккорд в похоронном марше.

Улыбка исчезла с лицом мгновенно, как будто её стёрли тряпкой, оставив только холодную маску, которая больше не притворялась дружелюбной. Развернулся, посмотрел на меня оценивающе, как мясник смотрит на тушу, решает, куда резать, чтобы получить лучшие куски:

– Твой муж. Неужели забыла? Хотя, учитывая, что тебя чуть не сожгли заживо, провалы в памяти вполне объяснимы.

Голос стал другим, жёстким, без всей той приторной мягкости, которую он демонстрировал в тронном зале. Прошёл к креслу, опустился в него небрежно, закинул ногу на ногу, как босс мафии в фильме, который знает, что он главный, и все остальные – просто пешки на его доске:

– Три года назад мы поженились. Красивая церемония, гости, музыка, всё как положено. Твой отец, Меример Риан, был советником короля. Уважаемый человек, связи, деньги, влияние. Я женился на тебе ради этого, если честно.

Я стояла неподвижно, слушала, складывала информацию в голове, как пазл, который начинает обретать форму, но картинка получается мерзкой, отвратительной, как опухоль, которую вскрываешь и видишь гной, некроз, разложение.

Каривер посмотрел на меня оценивающе, как профессор смотрит на студента, которого экзаменует, решает, сдал он или провалился:

– Отец твой умер через месяц после свадьбы. Сердце, говорят. Как удобно, правда? Советник короля, здоровый мужчина, внезапно падает замертво за завтраком. Никаких следов магии, никаких подозрений. Просто несчастный случай.

Пауза, в которой повисла тишина, тяжёлая, липкая, как кровь, которая сочится из раны и не останавливается, сколько ни прижимай.

Я нахмурилась, мозг заработал на автомате, врачебная привычка – анализировать симптомы, искать причину смерти, проверять версии. Внезапная остановка сердца у здорового мужчины, через месяц после выгодной свадьбы дочери – слишком удобное совпадение, слишком подозрительное, чтобы быть случайностью:

– Вы избавились от меня сразу после его смерти? Зачем тогда вообще жениться? Если цель была в отце, а не во мне?

Каривер пожал плечами, жест небрежный, как будто мы обсуждали погоду, а не убийство и выброшенную на улицу жену:

– Зачем мне жена без связей и денег? Твой отец умер, все перешло тебе, а теперь – под моим управлением, уже мое, понимаешь. Зачем ты мне? А ты – ведьма. Плохая репутация. Могущественная целительница – это, конечно, хорошо, но три года назад ты была никем, девчонкой, которая едва контролировала свою силу и боялась собственной тени.

Встал резко, движение быстрое, как удар змеи, прошёл ближе, остановился в паре шагов, посмотрел сверху вниз, как хозяин смотрит на слугу, который провинился и теперь ждёт наказания:

– Выгнал тебя в деревню на моих землях. Глухое место, нищета, грязь, никаких удобств. Думал, умрёшь тихо, без лишнего шума. Болезнь, голод, несчастный случай – в таких местах люди дохнут, как мухи, никто не спрашивает почему.

Голос стал мягче, почти задумчивым, как у человека, который вспоминает старые времена и удивляется, как всё изменилось:

– Но ты выжила. Более того, прославилась. Лекарь, который исцеляет принца от Серого покрова. О тебе уже легенды ходят. Ты стала ценностью. Больше не бесполезная девчонка, а настоящий актив, который можно использовать.

Наклонился ближе, запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то ещё, химическим, неприятным, как запах формальдегида в морге, ударил в нос, заставил отступить на шаг, чтобы не задохнуться:

– Теперь ты вернёшься ко мне. И будешь полезной. Будешь лечить тех, кого я скажу. Богатых клиентов, влиятельных людей. Они заплатят хорошо, а я получу связи, деньги, власть. Ты – мой билет наверх, дорогая. И я не собираюсь упускать этот шанс.

– Король знал, кто я? Знал про отца, про брак, про то, что вы меня выбросили в эту деревню умирать?

Каривер усмехнулся, вернулся к креслу, сел обратно, откинулся на спинку, как человек, который наслаждается представлением и знает, что финал будет зрелищным:

– Про отца – конечно, знал. Меример служил ему двадцать лет, был верным советником, другом даже, если верить слухам. Айлен всё помнит, всё знает. И о цвете твоих волос он тоже знает, между прочим.

Пауза, в которой он смотрел на меня с удовольствием, как кот смотрит на мышь, которая попала в ловушку и теперь пытается найти выход:

– Но он молчит. Почему? Вопрос интересный. Может, неудобно признавать, что советник короля умер при загадочных обстоятельствах, а его дочь была выброшена мужем на произвол судьбы. Может, просто не хочет вспоминать старые истории. А может, ему выгоднее, чтобы ты вернулась ко мне, потому что так проще.

Или он не хочет, чтобы Релиан выжил.

– Но закон на моей стороне, дорогая. Ты моя жена. Документы подлинные, свидетели готовы подтвердить. Неделя пройдёт быстро, разбирательство закончится в мою пользу, и ты вернёшься домой. Туда, где тебе место.

– Я не вернусь к вам. Никогда. Ни добровольно, ни под принуждением.

Каривер рассмеялся, звук вышел громким, искренним, как будто я сказала что-то невероятно смешное, анекдот, который он услышал впервые и не ожидал такого поворота. Встал медленно, прошёл к окну, посмотрел на двор, где гуляли придворные, играли дети, сновали слуги, занятые своими делами:

– Выбора нет, дорогая. Или вернёшься добровольно, сохранишь остатки достоинства, будешь вести себя как послушная жена, и я, возможно, буду с тобой обходиться прилично. Или силой, после того как король вынесет решение, и тогда всё будет намного хуже, потому что я не забываю обид, и трёхлетнее неудобство, которое ты мне причинила, просто выжив, требует компенсации.

Обернулся, посмотрел на меня прямо, глаза холодные, как лёд, который не тает даже летом, как глаза акулы, которая смотрит на добычу и не чувствует ничего, кроме голода:

– Но вернёшься. Это факт. Неделя – всего лишь формальность. Корона не будет нарушать закон ради беглой жены графа, даже если эта жена спасла жизнь принцу.

Дверь в его покои была приоткрыта, узкая полоска света пробивалась в коридор, как приглашение войти, но я знала, что это не приглашение, а просто забывчивость, усталость, нежелание запираться от мира, который и так уже причинил достаточно боли. Я толкнула дверь тихо, вошла бесшумно, как входила в палаты к тяжёлым пациентам, когда боялась потревожить, разбудить, причинить лишнюю боль движением, звуком, присутствием.

Релиан стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены так сильно, что мышцы выступали под тонкой тканью рубашки, руки опущены вдоль тела, кулаки сжаты, как у человека, который держит себя из последних сил, пытается не сломаться, не закричать, не разнести всё вокруг в щепки.

– Релиан.

Голос вышел тихим, неуверенным, как у студента, который входит в операционную впервые и боится сказать что-то не то, сделать неверный шаг, показать своё невежество перед профессором, который смотрит оценивающе, ждёт ошибки, готовится к критике.

Он не обернулся, даже не шевельнулся, как будто я не произнесла ни слова, как будто меня здесь нет, как будто я – просто призрак, иллюзия.

Голос прозвучал холодным, ровным, как голос судьи, который выносит приговор и не сомневается в его справедливости:

– Зачем пришла?

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, как шла к операционному столу, когда знала, что пациент на грани, что каждая секунда на счету, что нужно действовать быстро, решительно, без колебаний, иначе всё потеряно:

– Поговорить. Объяснить.

И лечить. Но кто же знал, что ему нужна вся Индара.

Ты лечишь собой, много раз говорил он мне. Собой. Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как полынь, которую разжевал и не можешь выплюнуть, потому что она застряла в горле, отравляет каждый вдох, каждую мысль:

– Объяснить что? Что ты замужем?

Он обернулся медленно, движение было плавным, но в нём чувствовалось напряжение, как у пружины, которую сжали до предела и она вот-вот лопнет, разлетится на части, ранит всё вокруг острыми осколками.

Болезнь вернулась. Я видела это сразу, врачебный глаз не обманешь, не скроешь симптомы, которые кричат о том, что пациент на грани, что времени мало, что нужно действовать немедленно, иначе будет поздно, слишком поздно, безнадёжно поздно.

Я шагнула ближе, протянула руку инстинктивно, как врач тянется к пациенту, чтобы проверить пульс, температуру, оценить состояние, понять, насколько всё плохо, сколько времени осталось:

– Я не помню этого человека. Не помню свадьбы, не помню его лица. Клянусь, Релиан, я вижу его впервые в жизни.

Релиан отступил на шаг, когда моя рука была уже в сантиметре от его плеча, отступил резко, как будто я попыталась ударить его, а не коснуться, как будто моё прикосновение было бы болезненным, невыносимым, отравленным:

– Не надо.

Голос тихий, но твёрдый, как приговор, который нельзя обжаловать, нельзя изменить, нельзя отменить.

– Пожалуйста, позволь мне лечить тебя.

Голос задрожал, слёзы наворачивались на глаза, хотя я пыталась держаться, пыталась быть сильной, профессиональной, холодной. Не выходило.

Релиан покачал головой медленно, движение было механическим, как у марионетки, которую дёргают за ниточки, заставляют двигаться, хотя сама марионетка уже мертва, пуста внутри, без воли, без желаний, без надежды:

– Не хочу.

Пауза, в которой я услышала своё сердцебиение, громкое, оглушающее, как барабан, который бьёт в голове, не даёт думать, не даёт дышать, не даёт жить.

– Не хочу твоего прикосновения.

О, это было больно. И несправедливо. У него, значит, есть невеста, и это нормально, а я…

– Я не обманывала тебя.

Голос задрожал ещё сильнее, слова выходили с трудом, как будто каждое слово было куском стекла, который режет горло изнутри, оставляет кровавые следы, причиняет боль невыносимую:

– Релиан, пожалуйста, поверь мне. Я не знала о браке, не помню его, не хотела скрывать, потому что не знала, что скрывать.

– Ты скрыла, что замужем.

Голос был тихим, но каждое слово било, как молот по гвоздю, забивая его глубже, глубже, пока гвоздь не пробил насквозь, не вышел с другой стороны, оставив дыру, которую нечем заткнуть.

– Позволила мне… поверить…

Я услышала голос внутри него, слабый, печальный, как плач ребёнка, который потерялся в лесу и не знает, как найти дорогу домой, как вернуться к тем, кто любит, защищает, согревает:

– Сокровище обмануло.

Голос дракона был едва слышным, как шёпот умирающего, который не может говорить громко, потому что сил не осталось, дыхание слабое, сердце останавливается:

– Мы не нужны сокровищу. Лучше умереть.

Я закричала мысленно, крик был отчаянным, диким, как крик женщины, которая теряет ребёнка и не может его спасти, не может удержать, не может вернуть:

– Нет! Я не обманывала! Не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Но дракон молчал, закрылся, ушёл глубоко внутрь Релиана, спрятался там, где его нельзя достать, нельзя вылечить, нельзя спасти, потому что он не хотел быть спасённым, не хотел жить в мире, где сокровище предало, обмануло, разбило сердце, которое билось только для него.

Я сделала шаг вперёд, потянулась снова, как тянешься к человеку, который стоит на краю обрыва и вот-вот сорвётся вниз, упадёт, разобьётся, исчезнет навсегда:

– Я не люблю его. Не помню его.

Голос дрожал так сильно, что слова едва складывались в предложения, распадались на звуки, на слоги, на хрипы, которые вырывались из горла помимо воли:

– Люблю тебя.

Я продолжала, слова лились потоком, неостановимым, как кровь из артерии, которую перерезали и не зажали вовремя:

– Того человека я вижу впервые. Не знаю его, не хочу знать, не хочу быть его женой, не хочу возвращаться к нему. Хочу быть с тобой.

Я коснулась его плеча, пальцы легли на ткань рубашки, почувствовали тепло кожи под ней, почувствовали напряжение мышц, которые сжались под прикосновением, как будто готовясь к удару, к боли, к тому, что сейчас будет что-то плохое, невыносимое.

Релиан вздрогнул, как от электрического разряда, который пробежал по телу, обжёг, причинил боль острую, неожиданную. Отстранился резко, оттолкнул мою руку движением, которое было слишком быстрым, слишком жёстким, слишком полным отвращения, как будто моё прикосновение было ядовитым, заразным, убивающим:

– Не трогай меня.

Голос сорвался, стал громким, резким, как крик, который вырвался помимо воли, выплеснулся наружу, потому что держать внутри было невозможно, боль переполнила, вырвалась, залила всё вокруг.

– Ты принадлежишь другому.

Голос ломался, слова выходили рваными, как куски мяса, которые отрывают от тела, оставляют кровавые раны, не заживающие, гноящиеся:

– Закон на его стороне. Ты его жена. По закону, по документам. Всё легально, всё правильно, всё так, как должно быть в этом мире, где закон важнее чувств, важнее любви, важнее жизни.

– Я не хочу быть его женой. Не хочу. Хочу быть с тобой. Только с тобой.

Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как яд, который пьёшь и знаешь, что он убьёт, но не можешь остановиться, потому что альтернатива – жить с болью, которая хуже смерти:

– Не важно, чего ты хочешь.

Отвернулся, посмотрел в окно снова, спиной ко мне, как стена, которую возвели между нами, непроходимую, каменную, холодную:

– Уйди.

Голос был тихим, но твёрдым, окончательным, как дверь, которую захлопнули и заперли на все замки, не оставив ни щели, ни надежды, ни возможности вернуться.

– Релиан, пожалуйста.

Он не ответил. Застыл как статуя, неподвижная, холодная, высеченная из камня, который не чувствует боли, не знает страданий, существует только как форма без содержания.

Я развернулась медленно, пошла к двери, ноги подкашивались, каждый шаг давался с трудом, как будто шла по болоту, где каждый следующий шаг может стать последним, засосёт трясина, и больше не выберешься.

Вышла, закрыла дверь тихо, осторожно, как закрывают дверь в палату, где лежит умирающий, и знаешь, что больше её не откроешь, что в следующий раз зайдёшь только затем, чтобы констатировать смерть.

Внутри Релиана дракон скулил тихо, жалобно, как щенок, которого бросили на улице в мороз, и он не понимает, почему его больше не любят, что он сделал не так:

– Наше сокровище уходит.

Релиан шепнул, голос вышел глухим, мёртвым, как голос человека, который уже умер внутри, но тело ещё продолжает функционировать по инерции, потому что не получило команды остановиться:

– Пусть. Оно не наше.

Покои герцога Каспара располагались в западном крыле дворца, где стены помнили три столетия интриг, заговоров и тайных убийств, которые никогда не расследовались, потому что власть имущие умеют хоронить неудобные истины глубже, чем мертвецов.

Комната была обставлена с той изысканной роскошью. Тяжёлые шторы из бордового бархата перекрывали дневной свет, оставляя только полосы солнца на ковре.

Герцог Каспар сидел в высоком кресле с резными подлокотниками, спина прямая, как у военачальника. Лицо каменное, глаза холодные, как лёд на горных вершинах, который не тает даже летом, потому что там, на высоте, где разрежен воздух и правят свои законы, тепла не бывает.