Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Не только потому, что Шубин может почти в любой момент решить, что мы там лишние. Мне и самой не очень комфортно в доме, который принадлежит несостоявшемуся жениху. Интуиция подсказывает, что сюрпризы от этого типа, охочего до молодых невест, ещё будут.

После обеда я торопливо собралась, велела Марфе взять мою шаль и направилась в «Светопись».

Колокольчик звякнул. Я вошла и первым делом в зале для посетителей увидела Корсакова. Он, похоже, только что вошёл: на меховом воротнике снег ещё не стаял. Карл Генрихович как раз входил со стороны мастерской с футляром в руках. Упс. Как же я вовремя!

– Вот извольте взглянуть, всё ли вас устроит, прежде чем я вставлю стекло.

Мне захотелось провалиться под землю.

Корсаков открыл футляр. Помолчал секунду.

– Не помню, чтобы я просил раскрасить.

– Раскрасить? – удивился фотограф. – Но я не…

Он заглянул в футляр и открыл рот. Потом медленно перевёл взгляд на меня с выражением: «Я так и знал, что проблемы будут».

– Простите великодушно, – сказал Карл Генрихович обречённо. – Недосмотрел, перепутал, должно быть, с другим портретом.

Очень благородно с его стороны взять на себя ответственность. Однако не очень хорошо начинать сотрудничество с подставы.

– Неправда. – Я шагнула вперёд. – Карл Генрихович тут ни при чём. Это я сделала. Мне показалось, так будет лучше.

Корсаков перевёл взгляд с фотографа на меня. Бровь удивлённо изогнулась.

– Моя вина, – поспешил выступить в мою защиту Карл Генрихович. Екатерина Павловна сегодня раскрашивали снимки, должно быть перепутали. Мне нужно было убрать его в сторону.

– Раскрашивали снимки? – с удивлением переспросил Корсаков, изучая меня, как диковинную зверушку.

Я вспыхнула.

– А что в этом такого? – с вызовом спросила я. – Я хочу ознакомиться со всем, что делается в «Светописи». Считаете, что это не женское дело?

– Скорее необычное занятие для юной девушки.

– А что считается обычным занятием? – Я начала закипать. – Вышивание? Сплетни с подругами?

– Наряды, подготовка к губернаторскому балу, танцы, – мягко ответил предводитель.

О бале и о приглашении, которое Варвара Петровна требовала от дяди, я, конечно же, слышала, но были у меня сомнения, что справлюсь с танцевальными па этого времени. На всякий случай я осторожно сказала:

– Я об этом ещё не думала.

– А бал уже скоро. Я непременно позабочусь о том, чтобы ваша семья получила приглашение.

– Благодарю вас. – Я наконец вспомнила о приличиях и удосужилась присесть в реверансе. – Варвара Петровна будет очень рада.

– А вы? – Корсаков сощурил глаза, и мне на миг показалось, что мы остались одни.

Э-э-э… он что, подкатывает ко мне? Да ну…

Я не успела ответить, как Корсаков задал следующий вопрос:

– Надеюсь, вы любите танцевать кадриль.

О Боги! Это мне ещё за какие грехи?

– Очень, – ответила я и повернулась к Карлу Генриховичу, надеясь перевести разговор на другую тему.

Фотограф не подвёл.

– Я могу переснять, – торопливо сказал он, – если вас не устраивает раскраска.

– Не надо. – Корсаков снова посмотрел на снимок. – Интересное решение. Ставьте под стекло.

– Может, сделать полностью цветным? – с воодушевлением предложил Карл Генрихович.

– Оставьте так, – усмехнулся предводитель дворянства.

Карл Генрихович забрал футляр и вышел.

В зале стало тихо. Марфа стояла у входа, делая всё, чтобы приличия были соблюдены. Я уже знала, что незамужней девице оставаться наедине с мужчиной никак нельзя. Но для предводителя моя служанка, похоже, была чем-то вроде мебели.

Корсаков повернулся ко мне и поинтересовался голосом с теми самыми бархатными нотками, которые смутили меня ещё при первой встрече:

– Вы меня таким видите, Екатерина Павловна?

Он смотрел на меня, и в глазах у него плясали едва заметные лукавые искорки.

Глава 15
Портрет

Когда это я в последний раз заливалась краской? И не вспомнить. Замужество и два неудачных романа после него отучили меня от смущения, зато научили никому не верить, особенно красивым мужчинам.

Но юный Катин организм с такой готовностью выбросил гормоны на взгляд Корсакова, что я невольно подумала, а не влюблена ли была девушка в обворожительного предводителя. Появилось ощущение, что полыхнули не только щёки, но и шея, укутанная шалью, а возможно, даже кисти рук, спрятанные в муфте.

Э-э-э, Катюша, ты куда? Он нам по возрасту не подходит. Тут лет пятнадцать разницы. Хотя… Хорош гад, тут не поспоришь.

От предводителя явно не укрылось моё смущение, и его губы тронула довольная улыбка, которая быстрее, чем логические рассуждения, вернула мне способность мыслить здраво.

Да ты у нас, мил человек, не иначе как дамский любимчик. Слишком самоуверен. Опасный тип. Такому ничего не стоит разбить сердце наивной девушки. Так что тормозим.

Медленно выдохнув, чтобы успокоить пустившееся вскачь сердце, я вдохнула и включила деловой тон:

– Всё так, Алексей Дмитриевич. У каждого человека есть индивидуальные черты. Фотографы и художники просто обязаны их подмечать.

Кажется, у меня получилось перевести разговор в профессиональное русло.

Корсаков улыбнулся, приняв тон, на этот раз без подтекста. Я даже испытала мимолётное разочарование.

– Как дела у «Светописи»? Уже разобрались?

– Почти, – коротко ответила я.

– Если возникнут затруднения юридического свойства – с арендой, с договорами – я в вашем распоряжении. Это моя прямая обязанность до вашего совершеннолетия. Вы можете обратиться ко мне через Дмитрия Александровича.

– Благодарю. Пока всё нормально. Если только…

– Если что?

– Если только нас не выселят, отказавшись продлевать аренду.

– Договор у вас есть, насколько я помню. Вы внимательно его прочитали?

Я вздохнула.

– Могут выселить, предупредив за три месяца. А я даже не знаю, есть ли в городе подходящие помещения.

– Отказать вам в аренде Фёдор Степанович в полном праве. – Корсаков развёл руками. – Разумеется, если при этом не будет нарушен подписанный обеими сторонами договор. В любом случае то, что у вас будет три месяца в запасе, хорошо. Насчёт подходящих помещений я постараюсь узнать в ближайшее время. Какие требования?

– Большие окна с северной стороны для основного зала плюс максимально закрытое помещение под мастерскую. Хорошо бы прилегающий садик. Батюшка тут всё обустроил. Боюсь, это не перенести в другое место.

– Отчего ж не перенести? – В зал вернулся Карл Генрихович с футляром в руках. – Перенести можно всё – вопрос куда. Я все помещения в округе знаю. В центре подходящих точно нет. А на окраине… кому мы там будем нужны? Вот возьмите ваш портрет, Алексей Дмитриевич. Вы точно уверены, что не хотите переснять?

– Точно.

Корсаков принял футляр у фотографа, откинул крышку и ещё раз взглянул на снимок.

– Отличная работа и… с индивидуальными чертами. – Последние два слова предводитель произнёс, как мне показалось, со скрытым смыслом, отчего меня снова бросило в жар. Хорошо, что на меня в этот момент никто не смотрел.

– С чем? – растерянно спросил Карл Генрихович.

– Оригинальный подход, говорю, – частичная раскраска, – совершенно серьёзным тоном ответил Корсаков. – Насчёт помещений я спрошу городского голову. Но всё же прежде, если не возражаете, Екатерина Павловна, я бы взглянул на договор, вдруг вы там на какие-нибудь тонкости не обратили внимания.

Хорошая мысль. Предводитель в этом наверняка лучше меня разберётся. И, вроде как, опека входит в его обязанности. Надеюсь, я ему ничего, кроме спасибо, не буду должна.

– Да, конечно, но как мне его передать вам?

– Дмитрий Александрович приглашал меня на обед в эту пятницу. Я готов после обеда в его кабинете ознакомиться с документами.

– Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, – искренне сказала я, приседая в реверансе.

Корсаков поклонился, затем попрощался с фотографом и уже собирался выйти, когда Карл Генрихович, не дожидаясь его ухода, обратился ко мне:

– Катерина Павловна, первый клиент будет только минут через сорок. Вы, если поторопитесь, можете прямо сейчас заняться портретом Марфы Григорьевны. Всё, как вы хотели: весь процесс от начала и до конца.

Успев заметить, как удивлённо приподнялись брови Корсакова, я, не тратя ни мгновения, рванула вглубь помещения, бросив:

– Нянюшка, вперёд! Салоп снимай, мою шаль – на плечи, и в зал.

Какое же это было облегчение сбежать из-под взгляда предводителя! А мой поспешный уход и впрямь был похож на бегство.

Интересно, что он подумал? Да ладно, что хочет, то пусть и думает.

Я юркнула в подсобную комнату. Марфа, не отставая, следом за мной.

– Видано ли дело – на прислугу дорогие средства тратить, – проворчала она, пока я снимала шубку.

Я посмотрела на неё и поняла: она просто волнуется. До этого момента фотография для неё была чем-то далёким, доступным хозяевам, но не простым людям.

– Нянюшка, а у тебя есть родственники?

Я живо представила, как дам ей отпуск и она отвезёт родне свою фотографию.

– Как не быть. Сестра в деревне осталась.

– А… семья?

Само вырвалось. Я тут же пожалела, что спросила.

– Как сына в солдаты забрали, так муж запил, а зимой в сугробе замёрз.

– А сын? С ним что?

– Не ведаю. Неграмотный он, ни весточки не было. Даже жениться не успел. Двадцать лет прошло, как забрали его. А там вы родились, и ваша матушка увезла меня в город.

Я замерла. Стало трудно дышать. Получается, у Марфы никого не осталось, кроме Кати Вересаевой.

– Прости меня, – прошептала я.

Няня внимательно посмотрела мне в лицо и неожиданно улыбнулась тёплой улыбкой, от которой морщинки лучиками разбежались вокруг глаз.

– Чего уж там. Господь знает, как лучше.

А я неожиданно поняла для себя, что теперь в этом мире и времени я отвечаю не только за себя.

В подсобку заглянул Карл Генрихович.

– Екатерина Павловна, какой задник готовить?

– А что есть?

– Летний парк вы уж видели. Есть парадная лестница, как во дворце с колоннами, её очень чиновники любят. Сад с кустами роз – для дам.

Карл Генрихович покосился на Марфу, одетую в тёмно-синее строгое платье.

– Не пойдёт, – ответила я на его невысказанные сомнения.

– Морской берег с парусом на горизонте.

Я мотнула головой.

– Нет. Ещё?

– В общем-то, всё, – вздохнул Карл Генрихович.

– Ясно, а нейтральный фон есть? Светлый или тёмный.

– Как не быть, только их редко спрашивают.

Мы вышли в зал для съёмок.

Марфа Григорьевна жалась у двери, пока я не взяла её под локоть и не усадила на стул. Она снова смутилась.

– Да как же я рассядусь тут, словно барыня…

– Придётся потерпеть, нянюшка.

Я поправила шаль на её плечах, отступила на шаг, затем накинула шаль ей на голову, свободно отпустив концы вниз.

Отступив за камеру, посмотрела, что получилось.

– А давайте-ка, Карл Генрихович, попробуем чёрный задник.

– Как же, Екатерина Павловна. Платок сольётся с чёрным фоном.

– Это и хорошо. Я не платок снимать буду.

Карл Генрихович, если и хотел возразить, сдержался. И спасибо ему за деликатность. Я сейчас и без этого волновалась. Мне предстояло впервые сделать фотографию в незнакомой технике.

Никогда не любила фразу «Первый блин комом». У меня по жизни всё было не так. Если первый шаг в каком-то деле был удачным, то и дальше всё шло хорошо. А если не везло в начале, то, как потом ни старалась, всё было без толку.

Я выставила свет. Ох, как же не хватало электричества! Хорошо хоть, экраны были с натянутой на них белой тканью. С ним работалось так же, как и в моё время.

– Подожди немного, нянюшка, – сказала я, когда всё было готово. – Ты не напрягайся, но и с места не сходи. Я скоро.

Мы с Карлом Генриховичем вышли в мастерскую.

Он сам создал красное освещение. Я в очередной раз отметила неприятный запах спичек, когда он зажигал фонарь. Вид спичек тоже был непривычен: длинная деревянная часть, сантиметров семь-восемь, и белая головка.

– Из чего они делаются? – рискнула поинтересоваться я.

– Дерево и белый фосфор, – с пояснил фотограф с лёгким удивлением. – А у вас дома разве не так на кухне? Или по старинке кресалом огонь разводят?

А чтоб я знала.

– Не интересовалась, – почти честно ответила я.

Возможно, Катя и была в курсе, а мне придётся самой выяснять. Есть вещи, известные местным с младенчества. И лучше бы в них не ошибаться.

Ещё кое о чём следовало спросить немедленно.

– А разве фосфор не ядовит?

– Ядовит? – Карл Генрихович пожал плечами. – Едва ли. Запах действительно неприятный. И загореться могут от лёгкого прикосновения, потому и храню в железной коробке. Но, по сравнению с кресалом, очень удобно.

Я кивнула.

Карл Генрихович тем временем поставил передо мной бутылку с коллодием и достал с полки четвертное стекло.

– Простите, Екатерина Павловна, не спросил ранее. Четвертное хотите взять стекло или половинное, как для утреннего семейства?

Я задумалась. По идее, стоило поскромничать на первый раз. Но портрет, который я задумала, мельчить не хотелось.

– Да вы не переживайте за расход средств, – успокоил меня Карл Генрихович. – Стекло – это самое недорогое из всего, что для работы нужно. К тому же в случае неудачи его всегда можно смыть.

Я замотала головой. Неудачи нам не нужны. А вслух сказала:

– Половинное.

Фотограф заменил стекло. Он аккуратно положил передо мной на чистую тряпицу пластину размером примерно тринадцать на восемнадцать и отошёл на шаг.

Я тихонько вздохнула.

Ну, вперёд, Катя!

Взяв стекло за края, я принялась поливать его коллодием, наклоняя в разные стороны, чтобы получилось равномерно. Досчитав до тридцати и стараясь при этом не частить, я осторожно потрогала краешек. Липкий. Карл Генрихович тоже проверил и подтвердил:

– Схватилось.

Затем я, держа стекло одной рукой, второй умудрилась открыть коробку с серебром и аккуратно, стараясь не смазать слой коллодия о края, погрузила в неё пластину. И только тогда сообразила, что забыла спросить.

– А серебро для каждой пластины ведь не нужно менять?

– Что вы, Екатерина Павловна, тогда бы «Светопись» только на покупку серебра и работала бы. Десять-пятнадцать пластин, а при аккуратной работе порой и больше.

– Три минуты теперь ждём, – проговорила я.

– Я замерил, – откликнулся фотограф. – Тут желательно часы использовать для точности.

Пользуясь передышкой, я поинтересовалась:

– А коллодий вы сами готовите?

– Основу покупаю, – ответил Карл Генрихович. – Её самому небезопасно готовить: на воздух можно взлететь. Пироксилин в эфирно-спиртовом растворе. С аптекой Краузе у меня договорённость на поставки. Йодид калия и бромид калия беру там же. Нам, как постоянным клиентам, Отто Вильгельмович хорошие скидки делает.

– Йодид и бромид калия вы сами, получается, добавляете?

– А как же. Долго выверял пропорции.

– Хотите сказать, что единого рецепта не существует? Я вроде в журнале видела соотношение в цифрах.

– Как не существует? Он прописан для начинающих. Но, когда сам берёшься за дело, постепенно кое-что меняешь. Кто-то больше бромида берёт, кто-то – меньше. Я к своему годами шёл. В итоге у каждого фотографа появляется собственный рецепт.

– Мне свой рецепт откроете или это секрет?

Карл Генрихович помолчал.

– Открою, отчего ж не открыть. Да только неужто вы сами готовить будете?

– Мы с вами о сухом желатине говорили. Мне для начала необходимо в основах коллодия разобраться. Если получится то, о чём я говорю, быть может, первыми в Империи станем.

– Первыми – оно, конечно, хорошо. – В голосе Карла Генриховича была тонна недоверия.

Однако спорить он не стал. Скорее всего, воспринял мои слова как блажь. Ну пусть… а я всё равно займусь этим.

– Время, – напомнил Карл Генрихович.

Я вытащила пластину из нитрата серебра, промокнула лишнюю жидкость на тыльной стороне салфеткой и вставила в кассету, которую вовремя подсунул мне под руку фотограф.

Теперь самое главное.

Марфа Григорьевна сидела ровно так же, как я её усадила. Я вставила кассету, навела резкость и подошла к тому месту, где мне было удобно снимать крышечку с объектива.

– Карл Генрихович, за секундами проследите?

– Непременно.

– Знак рукой подайте, я увижу боковым зрением.

Он не стал переспрашивать, что такое боковое зрение. А возможно, такой термин и существовал. Отследить каждое слово, чтобы оно вписалось в это время, я была не в состоянии.

Я отметила, что Карл Генрихович достал часы и приготовился.

Ну что ж.

– Нянюшка, тебе сейчас ничего сложного не придётся делать. Просто не шевелись, пока мы тридцать секунд не отсчитаем, и постарайся не моргать.

Лицо няни окаменело.

– Нет, погоди, давай для начала моргни несколько раз, чтобы потом выдержать. А теперь смотри вот сюда и думай о хорошем.

На лице няни проступила лёгкая растерянность. Это было не то, что мне нужно.

– У нас с тобой всё получится, – мягко сказала я. – И фотография, и вся дальнейшая жизнь.

Я открыла крышечку, когда уловила в глазах Марфы искорки надежды.

– Всё будет хорошо, – приговаривала я успокаивающим тоном. – Мы со всеми сложностями справимся.

Карл Генрихович подал знак, и я закрыла крышечку.

Главное было сделано. Теперь посмотрим, что получилось.

Я вынула пластину из кассеты и положила в лоток. Налила проявитель.

Сначала тёмным пятном проступило лицо, фон вокруг оставался светлым. Казалось, что там ничего и не должно появиться. Только бы не передержать. Я досчитала до одиннадцати, как это делал Карл Генрихович. Чем ближе к его методике, тем больше шансов на успех. Импровизировать буду, но когда-нибудь потом.

Вытащив пластину, я наклонила её над лоханью, промыла водой из кувшина и опустила в лоток со слабым раствором уксуса. Затем – в фиксаж.

Молочная пелена начала таять, но снимок всё ещё оставался негативом, и я нервничала. Что я хочу получить, знала, но вот что у меня выйдет…

Промыв водой после закрепления, я уложила пластину на тёмную подложку.

Карл Генрихович отдёрнул штору и потушил фонарь.

– Это удивительно, – проговорил он, склонившись рядом со мной над снимком.

Тёмный платок слился с фоном только частично. Правильно поставленный свет помог выделить его пушистую фактуру. Но главным было не это, а сам портрет.

Марфа смотрела прямо на зрителя. В её лице не было напряжения, только лёгкая усталость, подчёркнутая морщинками. А в глазах я увидела ту самую искорку надежды, которую пыталась в ней пробудить своими словами.

Глава 16
Соня

– Эх, его бы выставить на окно так, чтобы с улицы было видно, да кто оценит красоту простой русской женщины?

Я с удивлением посмотрела на фотографа. Надо же, немец, а как рассуждает. Хотя он же сам…

– У вас ведь жена – русская?

– А как же. – Он приосанился. – Я как увидел свою Авдотью, так и пропал. Ох, простите, Екатерина Павловна.

– За что ж прощать? Это прекрасно, что счастье своё нашли.

– Не положено такие разговоры при юных барышнях.

– Юные барышни моего возраста уже многие замужем.

Но Карл Генрихович понимал приличия по-своему. Он снова уставился на пластину с изображением Марфы и предпочёл сменить тему:

– Очень выразительно. Я бы назвал ваши работы «Живые лица».

– Почему работы? Я сделала только одну фотографию.

– Не умаляйте своих заслуг, Екатерина Павловна. – Он открыл футляр с утренним снимком Тёминого семейства. – Эта работа тоже ваша. Дети получились замечательно. И это впервые в моей практике, чтобы сразу оба. Да и мама их тоже.

Я вгляделась. Да, женщина на снимке выглядела даже моложе, чем в реальности. Впрочем, если в детстве она так же, как её дочь, уделяла больше внимания этикету, чем детским играм, – это неудивительно. Журавлик зацепил и её.

Только мужчина стоял истуканом.

– Отец так и остался напряжённым.

– Но это уже не в вашей власти. Он мужчина. Ему не положено эмоции показывать.

Мне сразу же захотелось возразить, что и мужчин можно спровоцировать на эмоции.

Но я сдержалась. Мужа вон допровоцировала до развода. Ну а откуда ум в девятнадцать лет? Как вышла из детдома, так через год и выскочила замуж – семью бросилась строить. А кто б меня научил, что отношения – это не предъявление претензий?

Карл Генрихович тем временем поставил фотографию Марфы вертикально в деревянную сушилку, разделённую на секции.

– Лаком сами покроете или мне доверите?

Я подумала.

– Наверное, вам доверю. Опыта ещё мало. Я бы пока потренировалась на испорченных.

Карл Генрихович кивнул.

– Да, жаль было бы такой портрет портить. И раскрашивать его не надо. – Последнее он произнёс несколько нервно, словно боялся, что я, как только лак высохнет, схвачусь за кисти.

Я невольно хихикнула.

– Не беспокойтесь, Карл Генрихович, это мне понятно.

Звякнул колокольчик. Фотограф ушёл встречать клиента, а я начала собираться. Пожалуй, на сегодня хватит.

Сняла халат и повесила на крючок. Надо будет попросить Марфу подобрать мне из одежды что-нибудь для работы. Может, опять придётся в зал выходить. Хватит пугать клиентов.

Сейчас домой, а завтра подетальнее расспрошу Карла Генриховича про дозировку йодида и бромида. Наверняка количество бромида для коллодия и для желатина будет сопоставимое. С чего-то начать в любом случае надо. А там уже побольше или поменьше методом тыка.

Кстати, о желатине. Насколько я понимаю, желатин – это либо холодец, либо желе. Холодец-то мне варить приходилось, а вот где это сделать? На кухне в доме у дяди? Как там на меня посмотрят?

Так, прежде всего сегодня пойду знакомиться с кухаркой.

Эх, то ли дело у нас в магазинах… желатин в любом продуктовом в пакетиках можно было купить.

Я уже взялась за ручку подсобки, когда меня осенило. Что, если в здешних кондитерских делают сладкое желе? Где желе, там и желатин. Может, можно уже найти его в промышленных масштабах? Это было бы полдела.

А кондитерская в Светлоярске наверняка есть. Не может не быть. Вот куда нужно будет зайти.

Марфа ждала меня в подсобке. И я уже собралась спросить о кондитерской, когда увидела её глаза. В них были ожидание и волнение.

Вот я бесчувственная. Она же первый раз фотографировалась.

– Нянюшка, снимок получился отличный, – бодро заявила я с порога.

– Так уж и отличный. Шутите вы, Катерина Павловна.

– Сама завтра увидишь. Сегодня он сохнет. Карл Генрихович сказал, что сам лаком покроет, чтобы я не испортила. Ему очень понравилось.

Марфа Григорьевна окончательно засмущалась. А я задала интересующий меня вопрос:

– Нянюшка, а кондитерская далеко отсюда?

– На извозчике ехать. Поздно уже сегодня, и денег у меня только на извозчика.

Точно! Деньги же ещё. В кондитерскую просто так зайти, ассортимент спросить и ничего не купить – неудобно. Опять же, на желатин, если договоримся, деньги нужны. Из «Светописи» брать не стоит. Ещё непонятно, как с арендой сложится.

Получается, мне надо к Варваре Петровне обращаться. Может, дядя поторопит её с возвратом средств? А то у меня руки связаны.

Мы с Марфой вышли на улицу. За то время, пока мы были в «Светописи», погода испортилась: поднялся ветер, резкий, с колючей снежной крупой.

– Воля ваша, барышня, – решительно заявила Марфа, – а погода для прогулок неподходящая.

На этот раз я спорить не стала.

Марфа огляделась и решительно шагнула к краю тротуара, приметив сани на той стороне улицы.

– Извозчик! – зычно гаркнула она.

Я вздрогнула от неожиданности. До этого момента я не слышала, чтобы Марфа Григорьевна повышала голос.

Возница в синей поддёвке моментально отреагировал, хлопнул вожжами, разворачивая сани.

– Куда везти, хозяйка?

– Прямо по улице. – Марфа махнула рукой. – Два квартала всего. Дом напротив лавки с мануфактурой.

Возница явно не обрадовался короткой поездке.

– Пятнадцать копеек.

– За два квартала? – Марфа упёрла руки в бока. – Побойся бога. Десять, и то много.

– Двенадцать.

– Десять, – твёрдо повторила Марфа. – И только потому, что погода такая.

Возница сдался.

Ехали недолго, но ветер дул в лицо, и я всё равно успела замёрзнуть.

Поэтому, не дождавшись, пока Марфа расплатится с извозчиком, я поспешила подняться на крыльцо и позвонить. Тимофей открыл быстро, словно уже стоял у дверей и ждал.

Первое, что я увидела в прихожей, – два сундука. Мимо, наскоро поклонившись, пронеслась Глаша с какими-то свёртками. Следом Поля с подносом, заставленным тарелками. Глаша умчалась вверх по лестнице, а Поля скрылась в гостиной, оставив дверь приоткрытой.

– Как же вовремя ты приехала, Сонюшка! – донёсся оттуда радостный голос Варвары Петровны. – Завтра как раз к обеду важный гость будет!

Завтра? К обеду? Значит, Корсаков уже ответил на приглашение.

Больше я ни о чём подумать не успела.

– Погодите, маменька, пришёл кто-то!

Из гостиной вылетела темноволосая девушка, румяная с мороза, и бросилась ко мне.

– Катя! – заверещала она с восторгом, обнимая меня с таким пылом, что я едва устояла на ногах. – Я так соскучилась!

– Соня, – чуть растерянно ответила я, – я… рада.

– Ты куда ходила? – громко спросила она и, не дожидаясь ответа, затараторила: – Я только приехала. Ух, и замёрзла. Сейчас чай пить будем. – Соня бросила взгляд в сторону гостиной и горячо зашептала мне на ухо: – Мне столько надо тебе рассказать.

Я слушала её и улыбалась. В Соне было столько живой непосредственности, что я снова, как после чаепития с дядей, почувствовала окутавшее меня тепло.

Из гостиной вышла Варвара Петровна.

– Соня. – В её взгляде сквозило неодобрение. – Поди переоденься к чаю. И ты Катя.

Соня послушно убежала наверх, а Варвара Петровна подошла ближе и тихо произнесла:

– Я понимаю, что ты соскучилась по сестре, но завтра скажешь, что снова нездоровится, и отобедаешь в своей комнате. Приедет возможный Сонечкин жених, и мне бы не хотелось, чтобы ты отвлекала его внимание своими деловыми разговорами. За обедом это неприлично.

Варвара Петровна поджала губы и ушла.

А я так и стояла в прихожей с шубкой в руках, пока Марфа молча не отобрала её у меня.

Возможный Сонечкин жених? Завтра к обеду? Это она Корсакова имеет в виду?

Да ну, с чего я взяла, что именно Корсаков? Он мог и не успеть ответить на приглашение, а мог и забыть… наверное.

Однако интуиция прямо-таки верещала мне на ухо, что Варвара Петровна именно на Корсакова нацелилась. Интересное кино. Меня, значит, за Шубина, а дочь свою – за предводителя дворянства.

Мне, конечно, никакого дела нет до планов тётушки после того, как я отбилась от мезальянса. Красивое, кстати, слово «мезальянс» – смысл плохой, а само слово – вкусное. Так вот, дела мне нет, разве что некрасиво может получиться. Человек обещал договор посмотреть, а я к нему даже не выйду.

И самое главное – это то, что помощь предводителя мне действительно не помешала бы.

Я поднялась к себе в сопровождении молчаливой Марфы, которая всё, естественно, слышала и, казалось, ни на что не реагировала.

Но едва дверь за нами закрылась, как няня взволнованно зашептала:

– Как же так, Катерина Павловна? Алексей Дмитриевич вам помочь обещался в бумагах разобраться.

– А точно Варвара Петровна сейчас о Корсакове говорила? – так же тихо спросила я. – Может, кто другой должен прийти.

Марфа помотала головой.

– Да кто ж другой, ежели Варвара Петровна уж полгода как подговаривает вашего дядю, чтобы после возвращения Софьи Дмитриевны к Масленице зазвать на обед Алексея Дмитриевича – дочь ему показать.

– И что же, – с любопытством поинтересовалась я. – Если он придёт, так сразу и жениться обязан будет?

– Господь с вами, Катерина Павловна! – воскликнула Марфа громче.

Я приложила палец к губам. Уж я-то знала, какая слышимость между моей комнатой и спальней тёти.

Марфа на миг прижала ладонь ко рту, испуганно глядя на печной короб. Ага, она тоже в курсе здешней прослушки.

– Господь с вами, – повторила она шёпотом. – Если б так легко было жениха поймать, холостяков в Светлоярске уж не осталось бы. Вот если его светлость зачастит в дом, тогда уже могут слухи пойти. Да и то от этих слухов, если не сладится дело, барышне только хуже будет. Скажут, не по нраву она пришлась.

Очень интересно, но не очень понятно.

Марфа достала из сундука тёплое домашнее платье, разложила его на кровати и принялась расшнуровывать то, что было на мне.

– На что же тётушка тогда рассчитывает? – продолжила расспрашивать я. – Ну придёт он на обед разок.

– А как иначе Соню ему показать? Есть ещё балы, конечно, но там девиц много – большой выбор. То ли дело дома за обедом, тут и поговорить можно, и достоинства девичьи расписать.

Я фыркнула. Достоинства расписать?

– Это как на базаре, что ли? «У вас товар, у нас – купец».

– Зря смеётесь, Катерина Павловна. На его сиятельство сейчас все матери незамужних дочерей охотятся. Самый завидный жених. А он вот второй день подряд кружит вокруг вашей «Светописи».

– Обязанности у него такие.

Марфа тихо засмеялась.

– Обязанности? Оно, конечно, когда у дворянских детей, что под опекой проживают, неприятности случаются, он присматривать обязан. Да только как он на вас сегодня смотрел! На обязанности так не смотрят.

– Да ладно, нянюшка. – Я почувствовала, как щекам стало жарко. – Тебе показалось.

Марфа Григорьевна лишь усмехнулась, а потом погрустнела и с тоской сказала:

– Катя на него заглядывалась. Я бы лучшей судьбы для неё и не пожелала.

– А он? – спросила я резко просевшим голосом. – Он на Катю обращал внимание?

– Катя сказывала, что на прошлом масленичном балу у губернатора он пригласил её один раз на танец. Так она прям извелась вся потом. Надеялась, что после бала посетит родительский дом. Он и посетил вскорости, да только не сразу, а как Павла Александровича не стало. Катя плакала потом сильно, говорила, что приходил только по делам опеки. А как всё сладилось с опекой, и дядя вас к себе забрал – больше и не появлялся.

У меня защемило в груди из-за сочувствия к Кате.

Скорее всего, надумала она себе романтические чувства к Корсакову: у молодых девушек такое бывает, выберут себе предмет воздыхания, а потом превращают это в повод для страданий. И ведь, что плохо, всё это со стороны ой как заметно… и унизительно. Такие, как Корсаков, великолепно всё подмечают.

Нравилась бы ему Катя, мог бы и больше внимания в течение года проявить. А так его отношение понятно.

Вот я дура с этой покраской фотографии. Только подлила масла в огонь, ну или не масла, а чего-то там ещё в чашу его самоуверенности. Наверняка этот тип сейчас посмеивается над влюблённой девчонкой.

Да только я не та Катя, и я не влюблена. Больше ни одного знака внимания Корсакову от меня не достанется.

– Ну вот видишь, нянюшка, – твёрдо сказала я. – Если бы он Катей интересовался, это как-то проявилось бы. Так что не надумывай. Хочет Варвара Петровна Соню пристроить – пусть пристраивает. А меня сейчас только дела «Светописи» интересуют, и завтра я обязательно с Корсаковым по этому поводу встречусь.

– Так как же, барышня… Если Варвара Петровна объявит, что вы захворали, выйти к обеду будет уже неудобно.

– Есть у меня идея. Мы с тобой… – Договорить я не успела.

В дверь постучала и, не дожидаясь ответа, ворвалась Соня.