Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Я отрицательно мотнула головой.

Григорий Иванович выпрямился. Добродушный Айболит куда-то подевался. Передо мной стоял совсем другой человек. Жёсткий, принципиальный.

– Без вашего согласия, Катерина Павловна, невозможно, – отрезал он. – Это закон. Если оказывают давление – обращайтесь в дворянскую опеку. Предводитель дворянства следит за правами сословия. Это его прямая обязанность.

– Корсаков Алексей Дмитриевич? – уточнила я.

– Он самый. Его сиятельство строг в таких вопросах.

Строг? Сиятельство? У того мужчины, что три часа назад стоял в нашей прихожей, ещё и титул? Не зря Варвара Петровна сети на него пытается расставить.

Мне вспомнился небрежный жест, которым Корсаков стряхнул снег с волос. Надо сказать, думала я в тот момент только о том, что этот тип в наше время неплохо заработал бы на своей внешности.

Ну я и не знала до слов доктора, что моя судьба может зависеть от этого красивого мужчины. А если б знала?

Что, если я упустила шанс, который сам пришёл мне в руки?

Хотя… Как это могло выглядеть? Ну завела бы я разговор о том, что меня принуждают к браку. При Тимофее, который доложил бы дяде, при Марфе, которая поставила бы мне на вид несанкционированное общение с мужчиной.

А потом влетел бы и задержавшийся дядя…

Нет. Такие вещи на бегу не говорят. Да и кто знает, на чью сторону встанет этот «строгий человек».

По двадцать первому веку мне отлично известно, как легко должностные лица смотрят сквозь пальцы на вопиющие нарушения, если им так выгодно.

– Я сам сообщу кому следует, – произнёс доктор.

Я посмотрела на него с удивлением. Он перехватил мой взгляд.

– Одно дело – нервы, – сказал он сухо. – И совсем другое – честь дворянского имени.

Вот уж от кого не ждала помощи.

Глава 6
Первый выход

Спала я плохо: ворочалась, часто просыпалась.

Вчера я легко добилась при докторе сегодняшнего выезда, не подумав о возможных последствиях.

В тот момент я думала прежде всего о том, чтобы добраться-таки до Катиного фото-наследства. От того, удастся ли мне его освоить и сделать прибыльным, зависела моя будущая жизнь в этом мире.

Замужество с купцом меня больше не пугало. Я теперь знала, что в любой момент могу разрушить заключённые за моей спиной договорённости. Но это я обозначила как крайний случай. Лучше бы не доводить до публичного скандала. «Шкандаль», как его называла Марфа, отразится и на дяде, который ничего плохого Кате не желал, и на моей собственной репутации.

Потому и думала я в момент общения с доктором о посещении «Светописи». Поход в церковь стал для меня просто поводом.

Только после вечернего чая, когда Марфа сказала: «Сегодня без ужина, Катерина Павловна, завтра причастие», – я ощутила тревогу.

Я была абсолютно невежественна в религиозных обрядах.

Крестили меня в раннем детстве. И с той поры по пальцам можно было перечесть, сколько раз я посещала церковь: два венчания, одно отпевание и один раз меня попросили поставить свечу за здравие. При этом я понятия не имела, куда идти и что делать. Всё выяснила на месте у бабушки, продававшей свечи.

У Марфы Григорьевны спрашивать про порядки не станешь. Катя, как и любая девушка этого времени, должна была их знать как «Отче наш». Кстати, это была единственная молитва, которую я действительно знала наизусть, но отлично понимала, что этого недостаточно.

Амнезию демонстрировать поздно, да и опасно. Варваре Петровне на руку любое моё отклонение от нормы.

Проснувшись до света, я лежала, глядя в потолок, по которому плясали блики от лампадки, и пыталась призвать на помощь Катину память. Пусто.

Я подавила в себе беспокойство. Рано переживать. Память обычно проявлялась неожиданно, она словно встраивалась в мои действия, напоминая о том, чего я не могла знать. Может, и на этот раз так же будет?

Когда за окном начало сереть, я не выдержала и поднялась. Приводить дух в порядок стоило начать с тела. На этот раз я не стала мудрить с йогой: ограничилась простой суставной гимнастикой, затем перешла к лёгкой растяжке.

Скрип шагов за дверью застал меня, когда я, игнорируя головокружение, пыталась достать пола кончиками пальцев.

Испытывать нервы няни я не стала. Тут же села на кровать.

– Проснулись, Катерина Павловна?

– Давно. Лежала и думала про сегодняшний наш поход в церковь.

– Это правильно. Перед исповедью всегда нужно время о душе подумать. Господь небрежения не любит. Давайте-ка умываться.

Умылась я холодной водой. Марфа помогла мне одеться. Я впервые столкнулась с местной одеждой в полном объёме. Сорочка, затем уже знакомый мне корсет. Снизу – панталоны из мягкой фланелевой ткани, шерстяные чулки с подвязками. Затем шло аж две нижних юбки. И только поверх всего этого – платье из плотной тёмно-серой шерсти.

Я точно не должна была замёрзнуть, но вот как быть с этим всем, если потребуется, скажем, сходить в туалет? Хорошо, что завтракать перед исповедью и причастием не положено. Как-нибудь продержусь.

Уже внизу, в прихожей, Марфа зашнуровала на мне высокие тёплые ботинки и помогла надеть шубку, крытую тёмно-синим сукном, с меховой оторочкой по вороту и обшлагам. Шубка заканчивалась чуть выше колена, и я порадовалась многочисленным слоям тёплой одежды.

На улице было темно и морозно. Извозчик уже ждал у крыльца. Тимофей, позаботившийся об этом, стоял рядом. Я забралась в санки, Марфа тут же укутала мне колени меховым пологом и подала муфту того же цвета, что и оторочка шубки. Лошадь тронулась, заскрипели полозья по укатанному снегу.

Я с интересом вертела головой, пытаясь найти хоть какие-нибудь связи с моим временем. Они были. Даже в центре уральской столицы сохранились подобные исторические дома, так что, если абстрагироваться, можно было себе представить… Угу… Разве что с большой натяжкой. Сани на трамвай мало похожи.

Улицы были почти пустые: редкие прохожие, пара саней навстречу. Кое-где светились окна, но не привычным электрическим светом, а подрагивающим пламенем свечей. Небо на востоке чуть посветлело – не рассвет ещё, только его обещание.

К церкви мы подъехали минут через пятнадцать. Здесь, на небольшой площади, было более людно. То и дело подъезжали экипажи, подходили и пешеходы – время службы.

Марфа расплатилась с извозчиком – кошель с мелкими монетами был у неё, – и мы поднялись по ступеням. Начиналось моё испытание.

Я, как и все, перекрестилась, прежде чем войти в церковь. Переступила порог, сделала ещё пару шагов и застыла.

Меня окутал запах воска и ладана. И всё вокруг сразу показалось странно знакомым, таким, словно домой вернулась.

– Катерина Павловна, – с тревогой окликнула меня Марфа.

Я покачала головой: оставь меня. Марфа поняла, встала чуть в стороне.

Я вытерла слёзы. А затем моя рука сама, как положено, коснулась лба. Я осенила себя крестным знамением.

Сейчас я ощущала себя и Катей из двадцать первого века, и одновременно той Катей, которой не суждено было прожить долгую и счастливую жизнь в девятнадцатом.

Появилось осознание: пока мир снаружи стремительно менялся, внутри храмов всё оставалось таким же, как было много веков назад. Именно вера связывала века и поколения нитью, нет даже не нитью, а прочным канатом. Благодаря этому я ощутила и свою связь с Катей. А ещё я ощутила её печаль. В груди защемило от чувства потери. Ушедшая девушка всё ещё была связана с этим миром.

Маму Катя помнила смутно, а сейчас её лицо возникло передо мной как живое. Брата, едва родившегося, Катя не помнила вовсе. Ей самой на тот момент было лет шесть.

– Марфа Григорьевна, – негромко позвала я, – давайте сначала свечи за упокой родителей поставим и… брата.

– Благое дело, – так же тихо откликнулась Марфа, не удивляясь моему обращению.

Она направила меня к женщине, продававшей свечи.

Подсказки мне больше не требовались. Я знала, куда идти и что нужно делать. Марфа выбрала для меня три свечи, я присоединила к ним четвёртую. Она промолчала, но украдкой смахнула слезу. Поняла ли?

Я подошла к прямоугольному столику с ячейками для свечей. Сейчас в нём горели всего две. Я зажгла от них свою первую, затем вторую и третью, выполняя всё, что положено по обряду.

«Упокой, Господи, душу…». – В конце я произнесла имена Павла, Елизаветы, маленького Александра. Затем помедлила и зажгла четвёртую свечу – за Екатерину.

Мир на миг остановился, застыло пламя свечей, а затем тёплая волна окатила меня изнутри. И в душе прозвучало непроизнесённое слово: «Живи».

На исповедь я шла уже спокойно. Марфа меня больше не направляла.

Батюшка был немолод, с усталым добрым лицом.

– Говори, дочь моя.

Я назвала то, что казалось мне наиболее честным. От себя – гордость и своеволие. От Кати и от меня – нежелание следовать воле опекуна в вопросе замужества.

Батюшка не выказал удивления.

– Господу доверься, дочь моя, – сказал он негромко. – Что суждено – сбудется. А недолжное Он отведёт. Не своей силой живём – Его милостью.

Я перекрестилась, поклонилась и отошла.

Литургию отстояла спокойно. И силы нашлись, словно и не лежала в постели несколько дней. Просто стояла и слушала. Осеняла себя крестным знамением, повторяла слова молитв, ставшие неожиданно знакомыми и привычными. Голоса певчих поднимались под своды и там растворялись, завораживая.

И к причастию я шла, не боясь что-то сделать не так.

Я больше не была чужой в этом мире.

По окончании службы мы с Марфой вышли на крыльцо.

Рассвело. Небо было бледно-розовым, мороз щипал щёки.

– Как звать тебя на самом деле? – спросила няня, и голос её прозвучал спокойно.

Я не удивилась.

– Катя. Катя Игнатьева.

– Ушла, стало быть, моя Катя, – тяжело вздохнула Марфа.

– Не совсем, частичка памяти осталась.

– Значит, так тому и быть, – кивнула женщина. – Господь тебя принял, и я приму.

У меня вырвался вздох облегчения.

– Спасибо, Марфа Григорьевна.

Страха больше не было. Расспрашивать, когда именно она поняла, не хотелось. Сейчас у меня было другое состояние души. У неё, видимо, тоже.

– Только называйте меня по-прежнему нянюшкой. И мне привычно, и остальные не надумают чего.

– Хорошо, – коротко ответила я.

Потом поговорим. Потом постараюсь ей объяснить, что частичка Кати всё-таки осталась и что чувства Кати к её старой няне тоже сохранились. А сейчас нужно сосредоточиться.

– В «Светопись» сейчас? – догадалась Марфа и махнула рукой извозчику.

– В «Светопись», – подтвердила я. – Будем спасать дело всей жизни Павла Александровича.

– Батюшки, – поправила меня Марфа Григорьевна.

– Батюшки, – согласилась я, вдыхая морозный воздух и чувствуя себя полководцем накануне сражения.

* * *

Вывеску я увидела издали. «Свѣтопись Вересаевъ». Буквы потускнели, но висели ровно. Видать, денег на то, чтобы подновить, не нашлось.

Я окинула взглядом дом. Трёхэтажный, каменный, с лепниной по фасаду.

Первый этаж, как почти во всех домах на Большой Торговой, был выше второго и третьего.

Первые этажи предназначались под магазины. Широкие окна, выходящие на улицу, которые должны были использоваться для выставки товаров, начинались от уровня коленей и шли почти до потолка.

Доходный дом Шубина выглядел солидно: богатый дом состоятельного купца.

И что же ему покоя не даёт моё ателье, если оно, по словам Варвары Петровны, уже на грани издыхания? Едва ли просто помещение. Из помещения он может просто нас выставить, как срок подойдёт, первого марта. Нет, ему нужно что-то другое. И я подозреваю, что тут дело не только в дворянском статусе невесты.

Марфа потянула дверь за ручку. Звякнул колокольчик. Дверь поддалась

В зале для посетителей было пусто. Но навстречу к нам никто не вышел. Я огляделась в ожидании. Вдоль стен – несколько стульев с высокими спинками, небольшой столик. На одной стене висел задник для съёмки – летний пейзаж, написанный на холсте: берёза, луг, вдали что-то вроде усадьбы. Рядом у стены стояли свёрнутые в рулоны ещё два. На одном – я это хорошо помнила – был сад с цветущей яблоней на переднем плане.

В углу – подголовник на железной ноге. Это чтобы клиенты могли высидеть положенное время.

Из-за неплотно прикрытой двери в глубине помещения доносились негромкие звуки: шорох, равномерное поскрипывание. И запах. Везде был едва различимый запах химических реагентов.

Я шагнула к двери в глубине помещения.

– Катерина Павловна, – тихо окликнула Марфа.

– Подожди здесь, – сказала я не останавливаясь.

За дверью царил полумрак – единственное окошко затянуто тёмно-красной тканью. Вдоль стены тянулся длинный стол: ванночки, бутыли, стеклянные пластины в деревянных кассетах. На отдельной полке – пузырьки с реактивами, аккуратно подписанные. Запах реагентов здесь был ощутимее.

Над столом склонился спиной ко мне мужчина – широкие плечи, тёмный фартук поверх сюртука, седина в аккуратно подстриженных тёмных волосах. Он методично, круговыми движениями, натирал тряпицей стеклянную пластину. Судя по тому, что в комнате прямо над его головой горели свечи в закреплённом на стене подсвечнике, мужчина занимался шлифовкой стекла, то есть работой, не требующей затемнения.

– Чего изволите-с? – произнёс он, не оборачиваясь.

– Не помешала, Карл Генрихович? – спросила я. – Обезжириваете стёкла?

Мужчина вздрогнул, отложил тряпицу и обернулся.

Несколько секунд смотрел на меня. Брови медленно поползли вверх.

– Да неужто… Катерина Павловна? Вы ли это?

– Так сильно изменилась?

– Да нет. Разве что с лица спали. Но почти год прошёл. Я уж и не надеялся, что придёте. – Он помолчал секунду и добавил решительно: – Хорошо, что пришли. Разговор есть. Вы ведь единственная наследница – вам знать надо. – Он снял фартук, перекинул через край стола и кивнул на дверь. – Пройдёмте.

В зале для посетителей было светлее. Карл Генрихович придвинул мне стул, сам остался стоять. Взгляд его скользнул в сторону. Марфа Григорьевна сидела у самого выхода на скамейке для посетителей. Карл Генрихович коротко ей кивнул.

– Дела требуют вашего личного внимания, – негромко произнёс он, покосившись на Марфу, и замолчал.

– При Марфе Григорьевне вы можете говорить так же открыто, как при мне, – сказала я громко.

Карл Генрихович помедлил, но продолжил:

– Дела идут хорошо, Катерина Павловна, но не всё ладно. Доходы выше, чем при Павле Александровиче, если честно говорить. Клиентура выросла. Я новые технологии ввёл. Теперь вот эта подпорка… – Он указал на подголовник. – … и вовсе не надобна более.

– Понимаю, – кивнула я и перевела разговор на более важное. – Судя по тому, что вы шлифовали стекло, вы полностью перешли на мокрый коллодий. Там выдержка короче.

Глаза Карла Генриховича расширились.

– Вам известны такие тонкости?

– Интересовалась, – кратко ответила я. – Так о чём разговор? Что случилось?

– Намедни хозяин доходного дома заходил. – Карл указал глазами на потолок. – Интересовался доходами.

Я нахмурилась.

– И вы?

– Посоветовал ему с такими вопросами к Дмитрию Александровичу обратиться.

Я кивнула.

– Всё правильно.

Карл Генрихович помолчал, словно подбирая слова.

– Только кажется мне, – осторожно начал он, – что Дмитрий Александрович не знает всей картины.

– Почему вы так думаете? – насторожилась я.

– Варвара Петровна изволят выручку забирать. Каждый месяц приходят сюда лично за отчётом, а заодно деньги забирают. Оставляют только мне за работу, как условлено было при вашем батюшке, и на реагенты. И то всё чаще на реагенты меньше даёт. Я уж спирт на водку заменил, чтобы дешевле было. Пытался к Дмитрию Александровичу обратиться, что нужно больше средств на развитие дела, да Варвара Петровна не велела к нему соваться, заявила, что занят он другими делами, а с этими она и сама разберётся.

Руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Ежемесячные отчёты, получается, только у неё?

– Ну почему только у неё? Я всегда составлял два экземпляра. Один – ей, один себе оставлял. Так ещё при Павле Александровиче было заведено. Если вопросы возникали, мы сверялись.

– И второй экземпляр здесь у вас? – уточнила я, ещё не веря в удачу.

– Одну минуту, – сказал Карл Генрихович и вышел в мастерскую.

Вернулся с толстой тетрадью в коленкоровой обложке, положил передо мной.

– Здесь всё. Приход, расход, что было взято. За каждый месяц отдельно с прошлого апреля.

Я раскрыла тетрадь. Цифры мелкие, аккуратные, столбцы выровнены с немецкой педантичностью. И это был не тот почерк, который я видела в конторской книге. Получается, за прошлый год ту книгу вела Варвара Петровна. А в этом за январь она даже не удосужилась внести данные.

Я провела пальцами по строчкам.

Апрель: доход – сто пятьдесят, май: сто пятьдесят пять. Дальше больше. Я, конечно, цифры из книги все не запомнила, но главная цифра отпечаталась в памяти: доход с апреля по декабрь в конторской книге был 680. Здесь же как минимум в два раза больше. Ай да тётушка. А те двести пятьдесят, что можно было вычислить по конторской книге, наверняка были очень чётко расписаны: на мадеру, на врача, на хинную настойку, ну и так далее. Наверняка ещё и не хватило.

И что теперь делать? Попросить тетрадь и предъявить дяде? Мощный аргумент для разговора. Или…

Я подняла взгляд на фотографа. Он молча стоял рядом.

– Карл Генрихович, пусть пока тетрадь побудет у вас. Только, пожалуйста, не храните её на видном месте.

Он приподнял бровь.

– Значит, мои догадки верны?

– Рано об этом говорить. Не могли бы вы дать мне лист бумаги и ручку? Нет, простите… Лучше вы сами… Выпишите, пожалуйста, цифры дохода с апреля прошлого года по январь нынешнего. Просто месяц – цифра, месяц – цифра.

Я вовремя спохватилась. Не хватало показать Карлу Генриховичу, что писать пером и чернилами я не умею. Может, и умею, но сначала наедине с собой попробую.

– Сей момент, это я быстро.

– Погодите, ещё внизу напишите список необходимых реагентов.

Может, Карл Генрихович и удивился второй просьбе, но ничего не сказал, только кивнул и скрылся в мастерской.

– Что-то неладно, Катерина Павловна? – спросила Марфа.

– Очень неладно, нянюшка, но скандал из дома мы выносить не будем. Верно?

– Верно, голубушка, – растроганным голосом произнесла Марфа Григорьевна. – Честь имени – она превыше всего.

Через десять минут я уже держала в руках листок бумаги с выписанными цифрами и со списком реагентов. Ёшкин кот, из того, что потребуется для смены коллодия на сухой желатин, я помнила всего две вещи.

Ну почему я не пошла учиться на химика? Одно дело – ролики в ютубе смотреть, другое – разбираться в сути процессов.

За моей спиной звякнул колокольчик. Должно быть, подошли клиенты.

– Спасибо, Карл Генрихович, – торопливо сказала я. – В конце этого месяца я сама зайду за отчётом.

Только после этого я повернулась и увидела вошедшего.

Глава 7
Встречи

Синие.

Глаза у Корсакова были настолько пронзительно-синими, что я застыла с полураскрытым ртом, как малолетняя фанатка при виде местного Алена Делона.

И ведь похож, зараза, на идеал, только вот борода… хотя и она такая по-французски опрятная, что совершенно не портит…

Что за мешанина у меня в голове?

Упс! Бумага с добытыми данными выскользнула из рук и спланировала на пол осенним листком.

– Екатерина Павловна? Рад встрече! – В голосе предводителя дворянства были те самые обволакивающие ноты, которые впечатлили меня ещё при первой встрече, но там между нами была безопасная дистанция – целый лестничный пролёт.

Здесь же, на расстоянии вытянутой руки, бархатный голос беспрепятственно внедрился внутрь моего позвоночника и прокатился по нему волной жара. Как там было у юмориста? «Спинным мозгом чувствую…»

Вот мне только гормональной реакции на первого встречного не хватало. Видно же, что дамский любимчик. Пора делать ноги, а не стоять столбом. Ах да, я же ещё не поздоровалась.

– Добрый день, Алексей Дмитриевич, – выдавила я, присев в подобии реверанса.

Затем помедлила, не понимая, как в моём многослойном наряде поднять упавшую бумагу: сесть на корточки или наклониться.

Однако Корсаков опередил: быстро наклонился, поднял отлетевший лист и скользнул взглядом по цифрам. Бровь его приподнялась. Он сделал свои выводы.

– Решили сами заняться делами? – спросил он. – Похвально.

На красивом лице мужчины появилось снисходительное выражение. И ещё это его «Похвально». Бр-р-р. Ещё бы за ушком почесал одобрительно.

Я выхватила бумагу из его рук – получилось резче, чем хотелось бы, – и поспешно свернула лист в четыре раза.

– Почему бы и нет? – сухо ответила я. – Полагаю, это моё личное дело.

Корсаков чуть наклонил голову вправо, и не думая смущаться. Напротив, в глазах мелькнул интерес.

– Разумеется, ваше, пока всё по закону.

Он это на что намекает? На то, что в права наследства я ещё не вступила? И все права у дяди?

– В каком смысле? – Я с вызовом посмотрела ему в глаза. – Вы правда считаете, что, интересуясь делами отцовского наследства, я совершаю что-то противозаконное?

– Напротив. Похвально, что Дмитрий Александрович не оставляет вас в неведении.

– Он вам об этом сказал вчера? – не смогла не спросить я, изо всех сил стараясь избежать ехидной интонации.

Не уверена, что у меня получилось.

Взгляд Корсакова стал внимательным.

– Моя обязанность, – почти ласково сказал он, – быть в курсе дел дворянских сирот. Если что-то беспокоит – обращайтесь. Хотя, полагаю, нужды в этом не будет: Дмитрий Александрович уверил меня, что «Светопись» работает и что готов и после вашего совершеннолетия, вплоть до замужества, помогать вам управляться с делами.

Вот уж спасибо, не стоит. Уже управился.

Очень хотелось выпалить в лицо этому предводителю правду про то, что дядя сам в неведении, что тётя подделывает счета и что до первого марта нужно купцу заплатить триста пятьдесят рублей.

Но слова Марфы про честь имени, которая «превыше всего» зацепили. Да и не знаю я, что на уме у этого предводителя. Разберусь сама. Сегодня же с дядей пообщаюсь.

Поэтому я ограничилась натянутой улыбкой и словами:

– Думаю, я справлюсь. Есть у меня идеи, как сделать «Светопись» более доходной.

Наверное, и это я зря сказала, но как же приятно было видеть, как снисходительное выражение исчезает с лица этого предводителя команчей, тьфу ты… дворянства, и его сменяет изумление.

Подходящий момент исчезнуть.

– Всего доброго. – Я кивнула, а затем гордо вскинула голову и направилась к выходу.

Марфа уже открыла передо мной дверь.

– До встречи, Екатерина Павловна, – раздалось мне вслед, прежде чем дверь за мной захлопнулась.

* * *

Вот ведь… Щёки горели так, что хотелось сгрести с перил снег и приложить к ним. Перед глазами всё ещё была снисходительная полуулыбка Корсакова, а в ушах это его «Похвально». Ну ведь нормальный, наверное, мужик по местным меркам. Почему так бесит?

– Извозчика взять прикажете? – тихо спросила Марфа, напомнив о себе.

– Нет. Пройдёмся.

– Слабенькая вы после болезни, – покачала головой моя спутница, – не стало бы хуже.

– Недалеко, – напомнила я. – Все бока отлежала.

– Ну что ж… – Марфа подала мне муфту.

Однако я и шага не успела сделать, как рядом остановилась карета. Заржали лошади. Я едва не шарахнулась от края тротуара. Устояла только потому, что страх запутаться в юбках оказался сильнее. Кто ж так пугает?

– Екатерина Павловна, какими судьбами? Позвольте вас подвезти.

Дородный мужчина с обширной растительностью на лице спустился по ступенькам и встал у меня на пути. Машинально я отметила несколько крошек в его бороде и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. Вот почему я терпеть не могу бороды: никакой гигиены.

– Благодарю вас, – сухо сказала я. – Хочу пройтись.

– Вижу, вы поправились. – Бородач сощурился, оглядев меня липким взглядом сверху донизу, и добавил тоном человека, уверенного в себе: – После обеда заеду к вам.

Слишком уверенного…

– Как вам будет угодно, – вылетела у меня первая пришедшая на ум вежливая фраза, сдобренная, впрочем, полнейшим равнодушием.

– Рад, рад видеть вас в добром здравии. Сегодня обо всём и переговорим.

Ответа мужчина от меня и не ждал, вернулся в свою карету.

Я проводила его взглядом, и тут в памяти открылось окошко.

– Шубин? – спросила я Марфу.

– Он самый, – дрогнувшим голосом подтвердила она. – Неужто по своему сватовству приедет. До Масленицы торопится.

– Как же не вовремя, – пробормотала я, только сейчас сообразив, что купец, во-первых, видел, откуда я вышла, а во-вторых… я опустила взгляд на сложенный листок, который всё ещё держала в руке… во-вторых, наверняка заметил, что вышла я из лакомой для него «Светописи» с бумагой в руках.

Нехорошо получилось. Мне бы сначала с дядей переговорить.

Настроение испортилось, правда, ненадолго. В любой неприятной ситуации я привыкла прибегать к методу Робинзона Крузо. Попав на необитаемый остров, он разлиновал тетрадку на два столбца. В левом написал плохое, в правом – хорошее.

«Я попал на необитаемый остров – это плохо. Но я не утонул, как все остальные, – это хорошо»*.

Купец придёт раньше, чем я поговорю с дядей, – плохо. Но информация из «Светописи» в любом случае – хорошо.

Приободрившись, я не спеша в сопровождении молчаливой Марфы Григорьевны направилась к дому.

Большая Торговая к этому времени уже полностью проснулась. Из магазина «Мануфактура» двое мужчин вытащили тюк с тканями и укладывали его на повозку, запряжённую лошадью, понуро опустившей голову.

Тротуар был деревянный, местами подмороженный, и я машинально смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

Всё было другим. Из труб валил дым, и из-за этого пахло как в коттеджных посёлках по выходным, когда вырвавшиеся на природу горожане топили бани, вместо автомобильных выхлопов – запах навоза.

И звуки: ни тебе гудков автомобилей, ни рокота моторов, зато цокот копыт, скрип полозьев, щёлканье кнута.

И люди в одежде из исторических кинофильмов. Вот бы мне сейчас фотик в руки.

Я поймала себя на том, что мысленно выстраиваю кадр: вот эти двое с тюком на фоне вывески, низкое зимнее солнце – сбоку, длинные тени.

Увы, при технике мокрого коллодия картинка всё равно смажется, а вот с сухим желатином можно было бы попробовать, там выдержка короче. Зря я всё-таки послушалась Адриану и не прихватила свой Зенит. Объектив пригодился бы.

Тьфу ты, пора уже забыть и про Адриану, и про Зенит, и про книгу. Я здесь и сейчас. Из этого придётся исходить.

– Калачи горячие, пироги с капустой, с яйцом!

Запах ударил в нос раньше, чем я увидела мальчишку с лотком, накрытым полотном. Я невольно замедлила шаг.

– Купите, барышня, ещё горячие.

Я сглотнула.

Есть хотелось. С вечера ничего, потом причастие, потом церковная служба, потом «Светопись» – и всё на пустой желудок.

Марфа шла рядом. Деньги на мои расходы у неё были, предлагала же взять извозчика. Но просить было неловко. Не чувствовала я эти деньги своими.

Я улыбнулась мальчишке, покачала головой и прибавила шагу.

Дома, как я и предполагала, оказалось, что дядя уехал в присутствие, предупредив Тимофея, что раньше вечернего чая не появится.

– Варвара Петровна обещались быть к обеду, – добавил дворецкий.

А Шубин – после обеда. Уж лучше бы тётя где-то задержалась, тогда у меня был бы повод не выходить к постороннему мужчине.

Марфа Григорьевна помогла мне снять шубку и ушла на кухню, чтобы распорядиться насчёт завтрака. Надо сказать, живот заурчал, выражая одобрение.

Я поднялась к себе, держа листок в руке. Раз тёти в доме не было, можно было не скрываться, а вот уже в комнате стоило его спрятать.

Только куда?

Может, у меня, конечно, начиналась паранойя, но уж лучше перебдеть.

Шубин видел меня, выходящей из «Светописи» с этим листком, – это раз. Сегодня он нанесёт мне визит – это два. Я ему, безусловно, откажу. Но вот до приезда дяди мне не хотелось бы выкладывать все козыри. А если тётя разозлится и, науськанная купцом, захочет выяснить, что за бумагу я получила в «Светописи», кто ей помешает обыскать комнату в её же доме?

Я открыла комод и уставилась на стопки белья. Нет. Варвара Петровна наверняка знает содержимое каждого ящика лучше меня самой.

Под матрас? Первое место, которое обыскивают в любом веке.

За иконой? Рука не поднялась.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала себя крайне глупо. Тридцать девять лет, высшее образование, а прячу бумажку, как нашкодивший ребёнок.

Под скатерть?

Пометавшись по комнате, я вспомнила про соседние пустые покои. И до того как принесли завтрак, успела сбегать туда и положить лист под мебельный чехол, покрывавший стол.

Когда я прикрывала свою дверь, с лестницы уже были слышны шаги. Вовремя.

Завтрак принесла одна из девиц, уже появлявшихся у меня в комнате в роли «подай-принеси». Она расставила на столе тарелки и большую чашку, над которой поднимался пар, и, поклонившись, направилась было к выходу. Я спросила вдогонку:

– А где Марфа Григорьевна?

– Марфа Гри… горьевна? – По-моему, её удивило то, что я называю няню по отчеству. – В людской завтракают. Прикажете позвать?

– Нет, пусть завтракает. Попроси, чтобы после завтрака подошла.

Девица пару мгновений стояла столбом. Похоже, я опять что-то не то или как-то не так сказала. Может, её слово «попроси» смутило?

– Хорошо, Катерина Павловна.

Оставшись в одиночестве, я принялась за завтрак: гречневая каша с маслом, хлеб, варёные яйца.

В чашке оказался напиток, вкус которого был мне знаком. Именно мне, а не Кате Вересаевой. Я удивилась только в первое мгновение. А потом вспомнила. В конце девяностых во время дежурства на детдомовской кухне я прочитала на коробке, из которой повариха сыпала в большую кастрюлю тёмный порошок, «Состав: цикорий молотый, ячмень жареный, рожь жареная, овёс жареный. Способ приготовления: 1–2 чайные ложки на стакан кипятка, добавить молоко или сахар по вкусу».

Ну молоко и сахар мы даже во сне не видели.

И всё же это был тот самый напиток из моего детства – кофейный, без грамма кофе.

А чего я ожидала? Кофе и чай в это время вряд ли доступны для всех. Чай, что вчера подавали, тоже имел не чайный вкус. И, кстати, тоже знакомый.

Последнее время и у нас в моду вошёл иван-чай, только в двадцать первом веке его разнообразили сушёными ягодами или высушенными дольками манго. Манго тут едва ли водится, но можно будет с сушёными яблоками попробовать.

Приживусь – поэкспериментирую.

Вот только приживусь ли? Мысли вернулись к Марфе.

Всю дорогу от «Светописи» она молчала. Я чувствовала неловкость, но тоже не могла начать разговор. Няня, видимо, ещё вчера заподозрила подмену и не зря предложила посетить церковь. А сегодня утром она, можно сказать, похоронила девочку, которую растила с пелёнок. И то, что «господь меня принял», не делает её горе меньшим. И как она поступит в следующий момент – непредсказуемо.

Разговор необходим. Нормальный, не намёками.

Стукнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, за ней – девица. Я подождала, пока та управится с посудой и притворит за собой дверь.

И только потом указала няне на стул напротив.