Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 27
Фотокулинарная

Тело заявило о себе прежде, чем я успела открыть глаза.

Точнее, не так. Именно оно меня и разбудило. Я просто повернулась во сне, и мышцы напомнили, что вчера я весь день провела не за вышивкой, как делают приличные дворянские девушки, а обследовала плацдарм для будущей своей деятельности.

И нагрузка была вроде небольшая, но, видимо, всё сошлось в точке: три дня организм пролежал в горячке и, в сущности, умер, дня четыре я очухивалась, то есть, по сути, ничего не делала – ела да спала. И вот уже три дня мотаюсь по Светлоярску, как наскипидаренная. А силам-то откуда взяться?

Итог: общая усталость и крепатура мышц.

С кровати я сползла, как в первый свой день в Светлоярске, разве что без головокружения.

Оно, конечно, постепенно само пройдёт: тело адаптируется. Но я отлично понимала, что лучше помучиться сейчас, потому как известную мудрость – обстоятельства, предоставленные самим себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему* – никто не отменял.

Примитивная разминка – и в жизнь вернулись краски.

Я выглянула в окно и с удивлением обнаружила, что рассвет только начинается. А значит, времени у меня на дневные дела много. Однако это не означает, что им можно разбрасываться.

Вечерняя эйфория на тему «меня перенесло в это время с серебряной ложкой во рту» с утра начала казаться мне подозрительной и сомнительной. Насколько я была знакома с попаданческой литературой, без испытаний и проблем жизнь ещё никого не оставляла.

Следовательно, ноги в руки и вперёд.

Руки ещё побаливали, ноги тоже, особенно при ходьбе по ступенькам. Терпимо.

На этот раз я знала, где кухня, и прямиком направилась туда.

Аксинья Тихоновна встретила меня улыбкой и поставила передо мной стакан тёплого молока. К молоку она добавила горячую булочку, явно только что покинувшую печь.

«Ну о-о-очень неразумно начинать день с углеводов», – подумалось мне, в то время как зубы уже терзали нежную сдобу.

И никаких угрызений совести – сплошное удовольствие. В конце концов, зарядку я сделала. Значит, имею право на награду.

– Опять вы ни свет ни заря, Катерина Павловна?

– Я не очень тут мешаю? – на всякий случай спросила я.

– Да что вы такое говорите? – Повариха всплеснула руками, и от этого движения в воздух поднялось облачко муки. – Мне, наоборот, в радость. С утра, пока тесто замешиваю, я тут, почитай, всё время одна. Разве что Поля с Глашкой забегут. Да они всегда только по делу: болтать некогда.

Аксинья Тихоновна вернулась к кухонному столу, подцепила из деревянной кадушки ком теста, шлёпнула его на доску, сложила пополам раз-другой и снова взялась месить – размеренно, без суеты. Я бы даже сказала, завораживающе. Век бы сидела и смотрела.

– Это на что же столько теста? – не удержалась я. – Неужели всё за день уйдёт?

– А как же, – не отрываясь от дела, отозвалась она. – Хлеба на день для господ да для дворни, пироги к обеду, да ещё кулебяку Дмитрию Александровичу – он любит с визигой. Архипу опять же с нарочным два раза в неделю хлеб отправляют. Как раз в субботний день и среди недели.

– Архипу? – На душе потеплело от дядиной заботы. – Я после завтрака как раз в родительский дом поеду. Могу отвезти.

Аксинья на мгновение замерла и с удивлением посмотрела на меня.

– Как так, барышня? Неужто сами?

– С Марфой. Мы вдвоём справимся.

Руки Аксиньи возобновили работу. Однако первые движения вышли резче, чем прежде. Щёки её, и без того раскрасневшиеся от печи, вспыхнули заметно ярче.

– Ну, коли с Марфой… – только и произнесла она и завозилась с тестом с удвоенным старанием.

Та-а-ак, интересное у нас тут кино получается.

– Может, ещё чего ему отвезти? – осторожно спросила я. – Ему всё-таки сложно самому себе готовить.

– Сложно, – подтвердила Аксинья. – Я тогда завтрак ему соберу? И с Марфой передам. Можно?

– Нужно, – твёрдо заявила я.

– Ещё молока, Катерина Павловна? – сменила тему повеселевшая Аксинья.

– Нет, мне достаточно. Так, значит, я Марфу пришлю, чтобы она взяла то, что приготовите. И у меня есть ещё вопросы к вам, Аксинья Тихоновна.

– Всё что угодно, милостивица. Только что ж вы ко мне как к барыне обращаетесь на вы? Я к такому обхождению не привыкла. Сразу думаю: может, что не так сделала.

Я вздохнула. Привыкай, Катя.

– Хорошо. Аксинья Тихоновна, у меня вопрос про карлук.

– Про желе-то? – Она отставила квашню в сторону, вытерла руки о передник. – Так ежели хотите, есть на кухне небольшой запас. Могу к вечернему чаю приготовить, если Варвара Петровна… – Аксинья осеклась. – Или хотите завтра утром? Даже лучше будет, как раз схватится хорошо на леднике.

– Не в этом дело. – Я задумалась, не зная, как правильно сформулировать свои задачи, и, ничего не придумав, спросила прямо: – Сколько времени его замачивать? И как готовить? Мне для другого надо, не для желе, но чтобы студень хороший получился.

Аксинья покачала головой.

– Студень – это из коровьих костей. А из осетрового пузыря желе выходит.

Ёшкин кот, ещё и терминология. Ну да, нестрашно. Барышне позволительно не знать.

Как и в прошлый раз, Аксинья удержалась от расспросов и сразу заговорила по делу.

– В холодной воде сперва подержать надобно, – начала она, – чтоб размяк – иначе не разойдётся как следует. А уж как размякнет, тогда в горячую, но не кипяток, и мешать, покуда весь не разойдётся. Быстро расходится, тут и ждать особо не надо.

– А застынет как быстро?

– Тут смотря сколько воды нальёте, – пояснила Аксинья. – Больше воды – часов шесть, а то и восемь простоит, зато выйдет мягче, нежнее, самое то для холодного заливного. А если воды поменьше налить, чтобы желе покрепче было, тогда и трёх-четырёх часов хватит. Ножом можно будет резать, не расползётся.

– Получается карлук вообще варить не надо?

– Получается так.

Я повеселела. Ни очищать особо, ни варить не надо. Хорошо-то как… Даже слишком. Нужен всё-таки и запасной вариант.

– А если из костей? – спросила я. – Там ведь придётся варить?

На лице Аксиньи появилось непонимание.

– Из костей – оно, конечно, тоже застынет, и не хуже. Да только запах от него какой пойдёт – упаси бог. Для холодца в самый раз, там его лук с чесноком да специи перебьют. А в сладкое такое класть – весь десерт испортите, хоть какой прозрачности добейтесь. Оттого кондитеры и берут карлук: не пахнет вовсе.

– И всё же, как кости варить, чтобы студень получился?

– Крепкий?

– Крепкий.

– Ножки да хрящи сперва в холодной воде подержать надобно, часов восемь, а лучше на всю ночь оставить, тогда и кровь лишняя выйдет, и мелкие косточки, что после рубки, отвалятся. А уж после – на самый малый огонь, чтоб едва булькало, и так часов шесть, а то и те же восемь. Только для крепости плесните уксуса немного с самого начала, когда воду меняете. А дальше лучше на шесток поставить и следить. Забурлит ежели сильно, студень слабым выйдет, не схватится как надо. На праздничный стол такой не поставишь: чуть подержишь в тепле, а он уже поплывёт, при гостях некрасиво может получиться. А вот коли на малом огне томить не спеша, студень крепкий выйдет, форму держит долго, хоть час на столе простоит – не расползётся.

Я вздохнула и решила повторить вводные:

– Аксинья Тихоновна, мне не на стол, мне для другой надобности. Мне главное, чтобы желе или студень покрепче и почище были, а лучше совсем прозрачными. Я читала в одном журнале, что белком из яиц очищают. Будто бы бульон как стекло становится.

Про белок я, действительно, в одном из ютубных видео слышала, только не стала сразу вникать. Думала, успею.

– Так то бульон, а то студень. – В голове у Аксиньи холодец с очищением не складывался. Она помолчала, а затем неуверенно продолжила, глядя на меня вопросительно: – Я могу сказать, как бульон чистят…

Я усиленно закивала.

– Хлопотно это, барышня. Ну да не сами же будете делать. Марфе поручите, она знает. При ней не раз делала, а то и подсобить просила. Белок яичный надо взбить – не в пену, а так, слегка – да влить в тёплый бульон, помешивая. Не в горячий – в тёплый. Потом на малый огонь поставить, дать закипеть тихонько. Как белок наверх подымется шапкой – не мешать больше, дать постоять с четверть часа. А после шапку эту ложкой у края придержать да бульон осторожно через тряпицу сложенную процедить. Как слеза будет – чистый. Мне так для парадных обедов доводилось делать, когда гости у Павла Александровича бывали знатные.

И я снова едва не подставилась. Уже и рот открыла, чтобы спросить: «Так вы раньше у Павла Александровича работали?»

Марфа появилась на пороге кухни очень вовремя.

Я захлопнула рот.

Опять у тебя, Катя, язык впереди разума скачет.

– Катерина Павловна, – с порога сказала Марфа, – Глашка уже всё приготовила для умывания. Если вы хотите успеть на рынок, пока лучший товар не раскупили, то поторопиться бы.

Я поблагодарила Аксинью Тихоновну и пошла к двери. Марфа задержалась, и я успела услышать, как Аксинья ей советует:

– У Никодима не бери, последний раз одни жилы пытался подсунуть, а у Петра Лаврентьича и кости сахарные, и мяса на них будет поболе.

Я невольно улыбнулась. Ясное дело – повторять человеку, который всю жизнь работает на кухне, что студень не для еды нужен, бесполезно. Тут явная профдеформация.

Марфа догнала меня на лестнице. И я поспешила напомнить:

– Насчёт мяса: чем его меньше на костях, тем лучше.

Марфа понимающе кивнула.

– Будьте покойны, барышня. Всё помню. Вы вчера объяснили. Выберу самые чистые косточки. Жилы тоже следует брать?

Этого я не знала, но кивнула. Пусть будут на всякий случай. В них тоже должен быть коллаген.

– Бери. И перед отъездом зайди к Аксинье, она хотела передачу для Архипа приготовить: хлеб и ещё что-то из еды.

– Зайду.

– И если можно, – сообразила я, – возьми и для нас с тобой что-нибудь перекусить. Неизвестно, сколько времени мы там пробудем.

– Стало быть, мы надолго сегодня? – спросила Марфа.

– Как пойдёт. Но есть вероятность, что обед пропустим.

– Тогда вы, Катерина Павловна, к Дмитрию Александровичу загляните. Если вас опять долго дома не будет, то лучше бы его предупредить. Не очень-то принято, чтобы барышня где-то шастала с утра до ночи.

Я вздохнула. Опять эти правила.

– Хорошо, предупрежу. Только одеться надо сначала.

– Это само собой. Я всё приготовила.

На прибранной кровати было разложено простое шерстяное платье тёмно-серого цвета. За ширмой ждала Глаша с кувшинами тёплой воды.

Как я ни старалась ускориться, а заняли утренние процедуры вместе с одеванием не менее получаса. Я попросила не слишком затягивать корсет – не на бал.

Марфе ещё пришлось повозиться с моими волосами. Они никак не хотели укладываться в простую гладкую причёску. В итоге она скрутила их в низкий узел на затылке. Я стала напоминать себе сельскую учительницу из советского кинофильма.

Глаша вышла и вернулась с сообщением, что Дмитрий Александрович спустился к завтраку.

– А Варвара Петровна? – спросила Марфа.

– Поля только что воду понесла для умывания. Позже будет. Дмитрий Александрович велел Тимофею сразу после завтрака извозчика найти. Сказал, с визитом поедет. Завтрак сюда подать, Катерина Павловна?

Мы с Марфой переглянулись.

– Нет, – решила я, – я в столовую спущусь.

Марфа одобрительно кивнула.

– Доброе утро, Катя, садись. – Дядя указал на место напротив себя и, пока Тимофей накладывал мне кашу и наливал чай, сразу приступил к делу: – Я сейчас к Фёдору Степановичу заеду, как и обещался. Есть ещё что-то, кроме обязательств по договору?

– Вроде нет, хотя… Скажите Шубину, что я не собираюсь все три месяца стеснять его своим присутствием. Как только найду другое помещение, сразу же съеду.

Дядя закашлялся. Упс! Кажется, девушки в этом времени так по-деловому не разговаривают. Впрочем, поздно. Надо донести до него основное.

– Поэтому, – продолжила я, – сразу за три месяца вперёд аренду платить не соглашайтесь. Только за месяц. Вдруг мы раньше съедем. И, главное, всё, что пристроено отцом, мы заберём с собой. Пусть на беседку не рассчитывает. Она стоит как аренда за год.

– Ох, и хватка у тебя, Катя, стала – почище, чем у Варвары Петровны.

– Это не хватка, дядюшка. – Я немного смягчила интонацию. – Это необходимость. Шубин собирается это помещение использовать под такую же «Светопись».

– Как так? – с удивлением спросил Дмитрий Александрович. – С чего ты взяла?

– С того, что он уже приводил человека осматривать помещение и обсуждал с ним такие вещи, как освещение, то есть то, что очень важно именно для фотографирования. Я почти уверена, что, если я просто уйду, он и Карла Генриховича постарается переманить. Ну а что? Место раскрученное… э-э-э, известное. Весь город знает, где можно сфотографироваться хоть на портрет, хоть всем семейством. Даже не заметят, что хозяин сменился. А дело выгодное – Шубин в этом понимает.

– Выгодное, – эхом повторил дядя, забыв о еде и глядя сквозь меня.

Ну да, должен был понять, когда я ему расчёты предоставила, что на фотографии можно в два раза больше заработать, чем на его службе.

– Думаю, и жениться он на мне хотел, чтобы дело отца заполучить.

– Ну это ты зря, Катя. Весь город знает, что он в Елизавету Николаевну… – Дядя осёкся.

Я посмотрела на него с недоумением. Что не так-то? Потом сообразила.

– Дядюшка, о том, что он в мою маменьку был влюблён, я догадалась. Я бы к «Светописи» бонусом пошла?

– Чем?

– Подарком.

– Катя, – не выдержал Дмитрий Александрович, – не следует тебе о таких вещах знать. Молода ты ещё.

– То есть замуж за старика не молода… – Как ни старалась я унять сарказм, он прямо-таки лез наружу. – А понимать, что он хотел этим браком отцовское дело под себя загрести и свои… – Я всё-таки споткнулась.

Очень хотелось выдать что-то вроде: «свои комплексы реализовать по поводу того, что Катенькина мама ему не досталась», но вовремя остановилась.

– … и всё остальное, – закончила я без перехода на личности.

И так хватило. Вид у Дмитрия Александровича стал мученическим.

М-да, не повезло тебе, дядя, с племянницей.

– Дядюшка, – почти проворковала я и постаралась впечатать в его сознание основное. – Вы запомнили про аренду помесячно и про то, что папенькину беседку мы ему не отдадим?

– Хорошо, Катя. – Дмитрий Александрович отставил недопитый чай. – Я поеду, пожалуй.

Он начал подниматься из-за стола. Это было похоже на бегство.

Ну вот, не дала человеку нормально позавтракать.

– Постойте, дядюшка, – я вспомнила, зачем спустилась вниз. – Я сегодня в «Светопись» поеду и хочу в родительский дом наведаться.

– А туда зачем?

– Просто давно там не была, – уклончиво ответила я. – Хочу посмотреть, всё ли там в порядке, и с Марфой по набережной прогуляться, на Волгу посмотреть.

Дядя покачал головой, не зная, видимо, что ответить. Он ещё от предыдущей моей речи не отошёл.

– К обеду вернись.

Очень хотелось его дожать, но я сообразила, что, как бы мне ни хотелось весь день заниматься фотографией, смысла сидеть в доме непрерывно не было. Как бы там ни было, а и кости, и карлук требуют длительного замачивания. И, следовательно, на обед я вполне могу приехать домой. К тому же к этому времени уже будут результаты переговоров с Шубиным.

Шубин тот ещё жук, но вроде бы все законы на нашей стороне. И каким бы слабохарактерным ни был дядя, он, в конце концов, чиновник, а значит, должен уметь вести подобные переговоры. Может, даже и опека в лице предводителя не понадобится.

Кашу я оставила нетронутой, допила чай и вышла, дав возможность Дмитрию Александровичу исчезнуть.

Марфа ожидала меня в прихожей. Я попросила подождать. И хотя у меня ещё оставались деньги после вчерашних поездок, на всякий случай сходила в кабинет и взяла ещё два рубля.

Пока я одевалась, Тимофей нашёл для нас извозчика.

Дяде я сказала, что заеду в «Светопись». На самом деле я туда сегодня не собиралась. Но не могла же я рассказать ему, что все эти часы я планирую провести в доме. Реакцию мужчин на слово «технологии» я уже видела.

– Предупредили Дмитрия Александровича? – спросила Марфа, устраивая в ногах две корзины: одну небольшую и полную доверху, вторую объёмную и пока ещё пустую.

– Да, но придётся вернуться к обеду. Покажусь, и опять поедем.

– Много денег на извозчика уйдёт, – вздохнула Марфа, – туда-сюда ездить.

– С этим проблем нет, – легкомысленно отмахнулась я.

По дороге к Волге мы остановились у бакалеи. Извозчик остался ждать на улице.

В лавке пахло мёдом и сушёными яблоками. Я покосилась на пряники, но решила начать всё же с того, зачем пришли.

Торговец снял с полки берестяную банку и выложил передо мной на чистую тряпицу несколько жёлто-белых пластинок. Карлук я видела впервые и потому вопросительно посмотрела на Марфу. Она наклонилась над прилавком.

– Чистый, барышня. И запаха никакого.

– Откуда ж запах? – подключился лавочник. – Карлук на то и карлук. Из него десерты дорогие делают, завсегда без запаха и без вкуса.

– Мне осьмушку, – решилась я.

Карлук обошёлся в тридцать пять копеек – половина того, что я вчера потратила в кафе. Три пахнущих мёдом пряника размером с ладошку каждый – ещё пятнадцать.

– Это баловство, – недовольно проговорила Марфа, сообразившая, что пряники я покупаю не только для себя, но и для них с Архипом.

Правильно поняла. Я не стала отвечать. Просто передала ей все покупки, и мы отправились дальше. Извозчик свернул раньше, чем мы доехали до Волги. Здесь я ещё не была, и Марфа потихоньку вводила меня в курс.

– Ямская улица. Художественное училище. А вот и Хлебная площадь, здесь завсегда ярмарки проходят в праздничные дни. А в обычные – просто рынок.

Дома расступились, и передо мной открылись торговые ряды. Извозчик припарковался на краю площади. Я хотела было выбраться из саней вслед за Марфой, но она остановила меня.

– Субботний день – народу много. Останьтесь-ка лучше в санях, Катерина Павловна. Я уж сама. Не надобно вам в толпе толочься. Разные люди бывают.

Спорить я не стала. Только вручила ей деньги. Марфа взяла полтинник и скрылась в толпе.

Я сидела, слушая гомон толпы, крики торговцев, зазывающих покупателей. Мимо, скрипя полозьями, проехали сани, затем карета, снова сани.

Я не сразу отреагировала, когда очередная карета резко остановилась рядом с санями.

– Что вы тут делаете, Екатерина Павловна? – с очень требовательной интонацией спросил меня знакомый голос.

* * *

* Слегка перефразированный закон Мёрфи: «Предоставленные самим себе, события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему».

Глава 28

Сначала думать – потом рот открывать.

Эта истина была мне известна, но даже в своём времени я частенько о ней забывала. В юности – по глупости, а во взрослом возрасте – потому что достигла фрилансерской самостоятельности и ни перед кем не обязана была отчитываться.

Договориться со мной по-хорошему было можно, а вот вторгаться в личное пространство с претензиями не стоило.

Голос Корсакова вырвал меня из медитативного состояния, тон, по мнению Кати из двадцать первого века, был неприемлемым.

– Что я опять нарушила⁈ – рявкнула я в сердцах, прежде чем включила голову.

Повернувшись, я увидела безграничное удивление в глубине синих глаз.

На несколько мгновений мы застыли в неподвижности. Корсаков на подножке своей кареты, я, соответственно, в санях.

Ой, как неудобно-то получилось… Ну такие у них правила в этом веке. Он же в этом не виноват. Да и не враг он мне. До сих пор от него только хорошее видела.

Корсаков пришёл в себя первым.

– Простите, Екатерина Павловна. – Голос предводителя стал мягче бархата. – Кажется, я вас напугал. Но вы одна в таком месте…

– Я не одна, Алексей Дмитриевич, – тоном милой девочки проворковала я и едва не расхохоталась, представив со стороны, как выглядят наши взаимные реверансы. – Марфа Григорьевна ушла за покупками.

– Ей не следовало оставлять вас одну, – гнул свою линию предводитель.

Да ёшкин же кот. Сколько можно?

Я резко выдохнула. И размеренно, старательно отделяя одно слово от другого, проговорила:

– Марфа Григорьевна решила, что остаться в санях правильнее, чем ходить с ней по рынку.

– Но почему вы ездите за продуктами вместе с прислугой? – не сдавался Корсаков.

Слово «прислуга» царапнуло. Марфу я к этому моменту воспринимала практически как родственницу. Однако устои так сразу не сломаешь.

– Это не я с ней езжу за продуктами, – терпеливо пояснила я. – Это она по моему поручению покупает то, что нужно мне для «Светописи».

Взгляд Корсакова расфокусировался. Он, похоже, мысленно пытался соединить рынок с фотографией. Не получалось.

– Если для «Светописи», то вы могли бы поручить это Карлу Генриховичу.

Я молча смотрела на него, надеясь, что он сам вспомнит. И он вспомнил.

– Вы собираетесь заняться тем, о чём говорили, верно? А своему фотографу вы не доверяете.

Я покачала головой.

– Нет, Алексей Дмитриевич, я ему доверяю. Карл Генрихович совершенно искренне мне сказал, что если Светопись Вересаевых перестанет существовать, то он примет предложение любого, кто даст ему работу. Вот если бы он начал уверять, что ни за какие коврижки не станет работать у Шубина, – вот тогда я бы в нём усомнилась. А пока что он со мной. – Я замолчала на полуслове, наткнувшись на странно застывший взгляд Корсакова.

– Вы очень изменились, Екатерина Павловна. – На этот раз в его голосе не было бархата, только оттенок растерянности. – Рассуждаете, как полководец.

Да ла-а-адно! И никаких предложений заняться вышиванием?

– Обстоятельства так сложились, – сухо сказала я, пеняя на себя за излишнюю словоохотливость.

Предводитель наклонил голову.

– Я помню о своём обещании поговорить с городским головой насчёт подходящих помещений.

– Благодарю вас.

Возникла неловкая пауза. Корсаков почему-то топтался возле моих саней, его карета уже начинала мешать другим проезжающим. Правда, никто не скандалил. То ли благородный облик кареты с гербом на дверце затыкал рты, то ли предводителя город знал в лицо. И это начало меня тревожить. Мы, конечно, не в закрытом помещении, но, кто знает, может, даже такое внимание аукнется моей репутации.

– Екатерина Павловна, – собрался с мыслями Корсаков. – Как насчёт свадьбы…

Что? Какой ещё… Я уставилась на него с удивлением.

– Насчёт «Свадьбы Фигаро», – выждав театральную паузу, продолжил предводитель. В его голосе снова появились соблазнительные вибрации, а во взгляде – чертовщинка. – Премьера сегодня. Идти пьеса будет до самого поста. Моя ложа в любой день в вашем распоряжении. – Он поправился: – В распоряжении вашей семьи, разумеется.

А ведь он специально сделал паузу. Он что? Провоцировал мою реакцию?

Предводитель, от которого веяло арктической стужей во время переговоров в дядином кабинете, сейчас флиртовал? Катя, ты уверена, что оно тебе надо?

Так! Дистанция! Прежде всего дистанция.

– Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, – вежливо произнесла я. – Непременно передам тётушке. Она будет в восторге.

Желваки на скулах предводителя дрогнули.

– В таком случае я пришлю приглашение Дмитрию Александровичу на всю вашу семью. – Слово «всю» он выделил.

– Катерина Павловна, – разрушил вновь возникшую паузу голос Марфы Григорьевны. – Я купила то, что вы велели.

Мы разом повернулись. Марфа стояла чуть в сторонке и переводила вопросительный взгляд с меня на Корсакова и обратно. Для того чтобы ей забраться в сани, предводителю надо было отойти от подножки, а он не спешил. И в глазах Марфы появилась настороженность.

– Всего доброго, Екатерина Павловна. – Корсаков наклонил голову, прощаясь, и поставил ногу на ступеньку своей кареты.

– И вам, Алексей Дмитриевич, – с чопорной вежливостью ответила я.

При этом я отметила его взгляд, брошенный на корзинку Марфы, откуда из-под тряпицы торчали две голые кости, но интересоваться, какое это имеет отношение к фотографии, предводитель не стал.

– Уф, – выдохнула я, когда роскошная графская карета тронулась с места.

И что это сейчас было?

Марфа забралась в сани, дала команду извозчику, и мы отправились в том же направлении, что и карета Корсакова, – в сторону Большой Сергиевой.

– Катерина Павловна, – начала бдительная няня, и по её взгляду я поняла, что опять сделала что-то не так. – Не очень прилично так долго разговаривать с мужчиной.

– Ты сама меня оставила, – напомнила я. – Не могла же я молчать и отворачиваться, когда со мной говорят. К тому же мы говорили исключительно о делах.

– Ага, – кивнула Марфа. – С каких пор дела решаются в ложе предводителя дворянства, молодого и холостого?

– Я-то тут при чём? – сердито буркнула я.

– Ни при чём, но вам следует быть осторожнее. Вы ведь… – Марфа осеклась, а затем продолжила так тихо, что я едва разбирала её слова из-за говора толпы и скрипа полозьев по снегу: – … то есть Катя моя так печалилась прошлый год, когда его сиятельство сначала внимание к ней проявил, а потом охладел.

– Может, Кате лишь показалось, что он ей интересовался? – так же тихо предположила я.

– Может, и показалось, да только печалилась она по-настоящему. Мужчины, они что? Покрутились вокруг одной, покрутились вокруг другой, женились на третьей или вовсе не женились. А тем девушкам, которые о счастье мечтали, – как им потом жить?

Это не было похоже на нотацию или выволочку. Голос Марфы звучал мягко. И у меня неожиданно защипало в носу.

Сколько раз в жизни меня пытались учить, воспитывать, пытались давить на меня, начиная с приюта! Потом школа, универ, работа. Везде обозначали границы, условия. Но, если вдуматься, всем было на меня наплевать. Воспитывая других, люди чаще всего думают о своих удобствах.

А вот сейчас я впервые почувствовала, что обо мне искренне беспокоятся – не потому, что так положено, а потому что переживают.

Я высвободила руку из муфты и положила её на кисть Марфы.

– Спасибо, нянюшка, я буду внимательнее.

Она светло улыбнулась.

С Хлебной площади мы свернули на Базарную улицу. На угловом доме я увидела зелёную вывеску с золотыми буквами: «АПТЕКА О. В. КРАУЗЕ».

Отлично! Запомним.

Сама Базарная оказалась очень короткой. Всего несколько домов – и мы выехали на Большую Сергиеву.

Волга открылась во всю ширь. Я невольно зажмурилась от бесконечного снежного простора и обилия солнечного света.

– Как хочется по Набережной прогуляться! – вырвалось у меня.

– Отчего ж не прогуляться. Пока кости да карлук будут в воде отмокать, можно будет и пройтись.

Я покрутила эту мысль в голове и вздохнула.

– Нет, не уверена, что сегодня. Мне ещё надо ревизию в мастерской Павла Александровича провести.

– Ревизию?

– Посмотреть и посчитать, сколько чего есть. А если там найдётся коллодий, то можно будет и фотоаппарат в деле проверить. Хочу на пробу снимок с балкона сделать.

– Прошу прощения, Катерина Павловна, но я жила при Павле Александровиче в доме. Слышала, что определённое время нужно для этого вашего коллодия. Слишком мало простоит – плохо, слишком много – опять же плохо. Вам бы Карла Генриховича о том спросить.

Некоторое время мы ехали молча. Да-а-а, промашка вышла. Предлагал ведь Карл Генрихович своим коллодием поделиться, а я гордо отказалась с такой уверенностью, как будто желатин уже у меня в руках. Могла бы потренироваться и заодно проверить, как работает фотоаппарат. И в аптеку сейчас возвращаться смысла нет. Похоже, для созревания коллодия тоже время требуется.

– Понятно, – с сожалением вздохнула я, глядя на гуляющих по Набережной людей. – В любом случае сегодня работы много. Придётся без прогулки.

Проезжая мимо уже знакомого дома Корсакова, я не удержалась и повернула голову – безо всякого умысла, чисто на автомате. За чугунными воротами стояла знакомая карета, а предводитель, ненамного опередивший нас, как раз в этот момент взбегал по ступеням крыльца. Он меня не видел.

Ну и я отвела взгляд.

На этот раз дверь открылась мгновенно, стоило дёрнуть за верёвку звонка. Архип нас ждал. Он забрал у Марфы обе корзины и ушёл на кухню.

Избавившись от верхней одежды, мы направились туда же.

В кухне было тепло. Печь Архип основательно протопил.

– С чего желаете начать, Катерина Павловна? – бодро спросил он, вытянувшись в струнку.

– Ты начнёшь с завтрака, – решительно распорядилась я. – Вот эту корзинку собрала Аксинья Тихоновна специально для тебя.

Надо было видеть, как смутился бывалый солдат. Архип опустил глаза и засуетился, разгружая корзину.

– Как ты думаешь, нянюшка, когда я перееду после совершеннолетия в свой дом, Аксинья Тихоновна согласится вернуться ко мне? – как бы между прочим спросила я и отметила, что руки Архипа дрогнули.

– Это вы её спросите, – с лукавой улыбкой ответила Марфа. – Но, чую я, придётся Варваре Петровне другого повара искать.

А у меня улучшилось настроение.

Сразу, однако, Архипу сесть за завтрак не удалось. Кости оказались великоваты для котла. Влезли только после того, как он разрубил их на части.

– Много воды нельзя лить, – напомнила Марфа. – Нам ведь крепкий студень нужен?

– Крепкий.

Мы залили кости, чтобы вода их только-только покрывала.

Ну как «мы залили». Я присутствовала. Марфа, надев фартук поверх платья, заявила, что грязная работа не для моих рук.

Я лишь плечами пожала. Спорить себе дороже. Тем более и для моих рук дело найдётся.

Карлук тоже замочили в небольшой глиняной миске. Сначала я хотела взять для первого эксперимента только половину, но, представив, сколько времени готовить сам желатин, высыпала в миску всё содержимое пакета. Вымачивать его в холодной воде несколько часов, потом ещё нагревать до растворения. Лучше уж всё сразу. Потом процежу и разделю готовый раствор пополам или, быть может, даже на три части.

Слабое место у меня что? Введение химикатов. В пропорциях уверенности нет.

Значит, готовимся морально, что с первого раза не получится. Но тогда, по крайней мере, у меня под рукой будет частично сделанная основа для следующей пробы. Или даже для двух.

И всё же внутри теплилась надежда, что всё получится сразу, – слабенькая такая.

Я оглядела кухню, стараясь не выказать неуверенности перед двумя моими помощниками. Архип и Марфа смотрели на меня в ожидании дальнейших распоряжений.

– Архип, ты так и не поел.

– Как можно, Катерина Павловна? Вы дело делаете, а я тут рассядусь, как барин.

– Сейчас пока нечего делать. Мы с Марфой Григорьевной в мастерскую пойдём, а ты поешь спокойно. Там закрыто?

– Никак нет, в ожидании вас с утра открыл.

– Отлично.

Мы с Марфой вышли в коридор.

– Нянюшка, где можно взять бумагу и перо для письма?

– В кабинете всё есть. Там за столом и писать удобнее. Только… не прибрано.

Это я и сама помнила.

– Мы тогда только стол освободим от чехла.

– В столе и всё для письма найдётся, – уверенно сказала Марфа. – А коли вы всерьёз здесь будете делами заниматься, то прибраться в кабинете – дело недолгое. Сама этим займусь.

Начали мы со стола. Аккуратно, стараясь не стряхнуть пыль, с двух сторон подцепили чехол и сразу же сложили его верхней стороной внутрь.