Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4
Сбор разведданных

Утром я проснулась всё в том же подавленном настроении. Не хотелось ни вставать, ни вообще двигаться. Некоторое время я тупо смотрела в потолок, потом мозг начал включаться.

Так и будем лежать?

Надо было кому-то переносить тебя из-под бетонных блоков в новую жизнь, чтобы ты тут квашнёй лежала?

Р-размазня ты, Катя.

У тебя обычная физическая слабость после трёх дней горячки, а ты уже раскисла. А ну-ка, соберись, тряпка!

Личный аутотренинг помог.

Перейдя из лежачего положения в сидячее, я принялась делать примитивную суставную гимнастику: стопы, кисти, шея, волна по позвоночнику.

К тому моменту, как в дверь заглянула Марфа, настроение заметно улучшилось.

– Румянец появился, – довольно заявила няня, окинув меня оценивающим взглядом.

Я улыбнулась.

– Вставать будем, барышня?

– Будем, – сказала я решительно.

– Тогда надобно одеться, – объявила Марфа тоном, не предполагающим возражений, и направилась к комоду. – Хватит бока отлёживать. Сегодня хотя бы по дому пройдётесь.

Точно! Пора знакомиться с местностью. Страшновато вылезать из укрытия – комнаты, к которой я уже привыкла, – но надо.

Я не спеша поднялась с кровати. На этот раз обошлось без головокружения. Организм шёл на поправку.

Стоя в центре комнаты в ночной рубашке, я наблюдала, как няня извлекает на свет один элемент одежды за другим. Катина память подсказывала мне название и назначение каждого предмета: нижняя рубашка, панталоны с оборкой, нижняя юбка, корсет.

При виде последнего я внутренне содрогнулась.

– Нянюшка, мы же дома. Может, без него?

Марфа посмотрела на меня с таким выражением, словно я собралась выйти на улицу голой.

– Как это без него? А если гости с визитом нагрянут? Кто их встретит?

– Какие ещё гости?

– Так с утра кого угодно можно ожидать. О визитах до обеда никто не предупреждает. А вы сейчас единственная хозяйка в доме.

Я вздохнула. Надо умерить свои эмоции, которые лезут, где надо и где не очень. Штирлиц и так постоянно на грани провала.

– Значит, – закончила Марфа, – одеваемся как положено.

Спорить было бесполезно.

Пока Марфа затягивала шнуровку, я старалась дышать и не думать о том, как Катя носила это каждый день с детства и совершенно не замечала. Я заметила. Очень даже.

– Не так туго, – попросила я.

– И так не туго. Вы похудели за болезнь.

Это было слабым утешением.

После корсета на меня надели нижнюю юбку, потом тёмно-синее шерстяное платье. Марфа зашла со спины и принялась застёгивать крючки.

Я стояла смирно и думала о том, что раньше одевалась за три минуты. Это если наряжаться не надо было. Джинсы и футболка. В темноте, если нужно. А теперь стою столбом и жду, пока меня оденут, как куклу. Двадцать лет телу, а самостоятельности меньше, чем у меня в тридцать девять.

– Готово, – объявила Марфа и критически оглядела результат. – Вот теперь хорошо. Можно и завтрак подавать.

– В зеркало бы на себя посмотреть. Почему в моей комнате зеркала нет?

– Так дорогие они, зеркала. У вас на весь дом их всего три.

– А третье где? – с лёгким сарказмом поинтересовалась я.

– Какое такое третье? – не поняла Марфа.

– Ну первые два у Софьи и у тётушки.

– Так разве вы не помните, голубушка?

Упс! Опять прокол. Пока я думала, как выкрутиться, няня всё решила за меня.

– Мысли у вас после горячки путаются, – вздохнула она. – Это ничего. Молочком отпоим. Здоровье вернётся. Всё вспомните. В прихожей оно.

Я с облегчением выдохнула.

После завтрака я начала собирать разведданные. Разведчик из меня оказался никудышный. Не прощупав почву, я совершила очередной промах – спросила в лоб:

– Нянюшка, ты ведь всё лучше меня помнишь. Я делами фотографии раньше не очень интересовалась. Батюшка часто самолично в «Светопись» ходил? Или Карл Генрихович к нему приходил доложиться?

Няня посмотрела на меня с удивлением.

– Как не интересовались? Да с малолетства вашего, как только Павел Александрович собирался в эту вашу «Светопись», с вечера предупреждал. Так вы ж утром раньше всех поднимались и требовали, чтобы я вас красиво одела. Как железку на стекло сменили, так Карл Генрихович, почитай, каждый раз вас на стёклышко снимал. Уж как вы радовались… А один раз, помнится, уронили стекло. Оно и на кусочки. Слёз было… Да неужто вы такое могли забыть?

То, что такое настоящая Катя забыть не смогла бы, я поняла в середине няниной речи. Только как теперь выпутываться?

– Да это я помню, – отмахнулась я и пошла на ощупь. – Меня тогда, кроме самой фотографии, ничего и не интересовало. А сейчас очень надо понять, делами они где занимались?

«Документы по финансам и технологиям где искать?» – добавила я про себя.

– А, вон вы о чём. – Марфа задумалась. – До того, как ваш батюшка с горячкой слёг, сам всем занимался. А как соборование прошло, брата к себе призвал. Не ведаю, о чём говорили, да только своими глазами видела, как Дмитрий Александрович вышел от брата с бумагами и вот такой толстенной книгой.

Интересно, а книга-то зачем?

Но спросить не успела. Марфа Григорьевна опередила:

– В таких книгах завсегда учёт ведётся.

Ага, то есть что-то вроде местной бухгалтерии. Её-то мне и надо.

– Только Дмитрий Александрович за всё время едва ли пару раз с Карлом Генриховичем виделся, – покачала головой няня. – Всё Варвару Петровну туда отправлял.

Мило.

– Получается, при тётушкином управлении там всё в упадок пришло?

– В упадок? Да побойтесь бога, Катерина Павловна. Как мимо ни пройду, там завсегда у Карла Генриховича посетители. Он сейчас не только в самом ателье, но и на улице снимки делает – во дворе за «Светописью». Павел Александрович успел там беседку пристроить.

А вот это интересно. Куда же деньги утекают? К Карлу Генриховичу или к Варваре Петровне?

– В таком случае… – Я решительно поднялась из-за стола. – Навещу-ка я Дмитрия Александровича. Очень мне хочется на те бумаги посмотреть. Проводи меня в его кабинет.

– Так нет его сейчас. Чуть свет отбыл в дворянское собрание.

Хм. А оно, может, и к лучшему.

– А Варвара Петровна?

– С визитом к Прохоровым уехала.

Ещё лучше. Кто такие Прохоровы, неважно, а вот руки у меня, кажется, развязаны.

– Проводи, – велела я. – Очень мне нужны отцовские бумаги.

Марфа Григорьевна посмотрела на меня долгим взглядом.

– Дождались бы вы, Катерина Павловна, Дмитрия Александровича. Не любят они, когда в кабинет без них заходят.

– Не его бумаги мне нужны, а отцовские. Не нравится мне, нянюшка, что Варвара Петровна «Светопись» убыточной называет. Слышала я, что долги у нас перед Шубиным. Из-за этого и замуж меня хотят отдать. В любой момент может снова купец наведаться. Отказаться-то я откажусь от брака. А он возьмёт и долг через суд стребует.

Марфа Григорьевна охнула.

– Да неужто так плохо всё?

– Вот и я хочу знать, – продолжила дожимать я. – Разве я не имею права на отцовское наследство посмотреть? Может, там не всё так плохо. Да не бойся ты, ничего там не трону. Дядю «Светопись» не интересует. А я посмотрю, может и помогу ему быстрее разобраться.

– Да что ж вы там поймёте в тех бумажках, барышня? Вас ведь такому не учили.

– Как не учили? А как жена будет с хозяйством управляться, если не будет счёт деньгам вести? А чего не пойму, так вечером дядю попрошу объяснить.

Марфу надо было додавливать. А тут главное – уверенный тон.

– Сама видишь, Варваре Петровне важно только замуж меня сплавить.

– Сплавить?

– Выдать, – поправилась я. – Избавиться от лишнего рта в семье.

– Нет, Катерина Павловна, думаю, другое у неё на уме. – Марфа поджала губы. – Софью хочет Варвара Петровна получше пристроить. А женихи на вас чаще посматривают.

Тоже вариант. Может, в этом и есть причина. Очень интересно, как я всё-таки выгляжу. Но это потом. Сейчас мне надо попасть в кабинет, пока родственники отсутствуют.

– Что ж, идёмте, Катерина Павловна. Арифметике вас учили. Может, и углядите чего.

Она двинулась к двери, и я пошла следом. В коридоре чуть замедлила шаг, оглядывая незнакомую и одновременно привычную обстановку. Этакое раздвоение личности.

Марфа прошла через лестничную площадку и остановилась у первой двери с той стороны.

– Вот комната Софьи Дмитриевны. Вы хотели в зеркало глянуть – вот и случай. У неё трюмо хорошее.

Я кивнула и толкнула дверь.

Комната Софьи оказалась светлее моей. Окно выходило на другую сторону, утреннее солнце лежало широкой полосой на крашеных половицах. Трюмо стояло у стены – большое, в тёмной деревянной раме.

Я остановилась перед ним.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка.

До сих пор я видела себя лишь краем глаза, отражение в тёмном оконном стекле, отражение в серебряном подносе, на котором приносили еду. Но одно дело – смутный силуэт, и совсем другое – вот так, при дневном свете, в полный рост.

Бледная. Очень бледная, почти прозрачная кожа, тени под глазами после болезни. Тёмные волосы с медным отливом, заплетённые Марфой в косу и уложенные на затылке. Тонкая шея над тёмным воротом платья.

А глаза мне достались удивительные: зелёные. Не серые, как у меня были, а настоящие зелёные. Катины глаза смотрели на меня с лёгким удивлением, словно тоже не вполне понимали, что происходит. Бр-р-р… Что-то мне стало не по себе, стоило подумать, что Катин дух где-то тут же витает.

Я чуть наклонила голову. Незнакомка повторила движение.

Красивая. Очень – красивая. Это я потом привыкну к моей новой внешности и буду воспринимать её как данность, а сейчас я просто любовалась. Молодая, изящная, с правильными чертами лица, с грудью вполне приличных размеров при такой-то худобе.

Сердце сжалось.

Вот бы мне такую внешность и возраст – и обратно домой из туристической поездки. В свою однушку с навесным потолком, к своему компу, в свою работу с её вечными дедлайнами.

Я бы не отказалась.

Марфа деликатно кашлянула за спиной.

– Нагляделись, Катерина Павловна?

– Нагляделась, – сказала я и отвернулась.

Кабинет дяди находился на первом этаже, в конце коридора. У двери я притормозила.

Не знаю, чего именно я испугалась. Может, того, что дядя вернётся раньше времени и застанет меня бумагами в руках. Может, тётка вернётся ни с того ни с сего. Объяснить можно: имею право знать о своём наследстве, это законно, это разумно, но объяснять не хотелось, не факт, что выйдет гладко.

Я сделала вдох.

В конце концов, не воровать пришла. Бумаги по праву мои. И чем дольше я стою у этой двери, тем больше шансов, что кто-нибудь действительно вернётся.

Я повернула ручку и вошла.

Кабинет представлял собой небольшую комнату с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два кресла, шкаф с бумагами. Из картин – только портрет государя императора на стене. На столе – чернильный прибор и стопка бланков, придавленных чугунным медведем. На медведя я посмотрела, как на родного. Очень похоже на каслинское литьё, как у нас на Урале. Интересно, в этом мире Урал есть?

Марфа встала у двери, бесшумно прикрыв её за собой.

Я направилась к шкафу.

Дядя оказался человеком аккуратным. Папки стояли ровно, на корешке каждой – полоска бумаги с подписью. Хозяйственные счета. Переписка с губернским правлением. Дворянское собрание – таких папок было семь, за разные годы. На самой тонкой, как я понимаю, стоял нынешний год. Как я и предполагала, я попала в середину XIX века. Правда, в своём мире никакого Светлоярска я не помнила, но я ведь не всё и знала. История не была моей сильной стороной.

Бегло оглядев верхние полки, я присела на корточки и на самой нижней увидела толстую папку с надписью «Свѣтопись» на корешке.

Рядом стояла видимо та самая большая книга, о которой рассказывала Марфа. Я достала её и поняла, что именно это мне и нужно. На обложке крупными печатными буквами значилось «Конторская книга», ниже твёрдой рукой каллиграфическим почерком написано крупными буквами «Свѣтопись Вересаевъ». Были ещё тонкие папки, подписанные «Павел Письма» и «Павел Документы».

Будь моя воля, я бы всё утащила к себе в комнату и там не спеша изучила. Возможно, так и сделаю, но после серьёзного разговора с дядей, особенно если будет о чём поговорить.

А аргументы для дяди я собиралась поискать прямо сейчас.

Первым делом я открыла конторскую книгу. Пролистала. Везде один и тот же почерк, несомненно, отцовский. Столбики цифр, даты, пометки на полях. Много. Павел Александрович вёл записи тщательно. В конце позапрошлого года года был подведён итог.

Доход – тысяча сто пятьдесят рублей. Аренда – триста пятьдесят в год. Жалование Карлу Генриховичу Мюллеру – триста в год. Расходные материалы – сто восемьдесят рублей в год.

В уме я считала неплохо. Чистая прибыль за позапрошлый год получалась триста двадцать рублей. Прибыль – ёшкин кот – а не долги! И если сейчас фотоателье не пустует, то куда в таком случае уходят деньги? На меня? А раньше не уходили при отце?

Я перевернула страницу. В прошлом году записи обрывались в конце марта, и там уже была уплачена аренда, девяносто – зарплата фотографа за три месяца – стало быть её немного подняли – и около пятидесяти ушло на химикаты, ещё и тридцать рублей оставалось. Почерк изменился, стал крупнее и менее аккуратный. Скорее всего, после смерти отца книгу заполнял Мюллер. Он приходил сюда, или Варвара Петровна к нему ездила, неизвестно. До конца года было заработано ещё шестьсот восемьдесят, минус зарплата фотографа, минус реактивы… Я прикинула в уме. Должно было остаться около двухсот пятидесяти, то есть прибыль упала. А значит, она всё-таки была. За текущий год ни одной записи не было. А работа, по словам Марфы, велась и весьма активно. Я поставила конторскую книгу на место и развязала тесёмки на папке «Свѣтопись».

Сверху лежал договор аренды – плотный лист, испещрённый мелкими ровными буковками. Надо же, ни одной помарки. А ведь чернилами писали.

Я пробежалась глазами. Немного мешали всякие там «–яти», но смысл был понятен. Шубин Фёдор Степанович сдавал помещение на первом этаже своего доходного дома по цене триста пятьдесят рублей в год. Следующий платёж – первого марта.

Под договором – расписка. Тут уже каллиграфией и не пахло.

«Я, Фёдор Степанович Шубин, получил от Павла Александровича Вересаева триста пятьдесят рублей за наём помещения с 1марта 18… г. до 1 марта 18… г.»

Ниже стояли две подписи: одна корявая, как и почерк расписки, вторая аккуратная. Это что же получается? Отец платил вперёд за год?

– Марфа Григорьевна, – позвала я. – А какое у нас сегодня число?

– Девятое февраля. – Няня оскорблённо поджала губы. – Только что ж вы меня как чужую по имени называете? Я ж вас с малолетства…

Ну вот как ей сказать, что сладкое «нянюшка» уже оскомину набило?

– Мы сейчас с тобой серьёзным делом занимаемся – аудитом.

Марфа Григорьевна приоткрыла рот от удивления.

– Слова мудрёные вы говорите, барышня, никак в толк не возьму.

– Серьёзным делом, говорю, занимаемся, потому и по отчеству. Так вот. Нет у «Светописи» долгов по аренде перед Шубиным. Пока нет. Первого марта платёж за следующий год надо внести. А значит, эти триста пятьдесят рублей надо заработать. И времени у нас… – Я задумалась, считая. – … девятнадцать дней, если отбросить сегодняшний.

Триста пятьдесят. Взять их неоткуда.

Разве что посмотреть, что сейчас реально происходит с выручкой. А для этого мне нужно попасть в ателье и поговорить с Мюллером напрямую.

Я вернула на место все документы.

– Идём, нянюшка. Я теперь знаю всё, что нужно.

Мы с Марфой как раз вышли из кабинета, когда в прихожей звякнул колокольчик. Я остановилась на первой ступеньке лестницы.

Звякнул ещё раз.

– Никак с визитом прибыли, – сказала Марфа.

А я вдруг сообразила, что понятия не имею, как себя вести в такой ситуации. Катина память на этот счёт хранила молчание.

– Нянюшка, – вполголоса сказала я, – а мне…

– Нам с вами наверх, – отрезала Марфа. – Если гостья – спуститесь. Если мужчина, то вам принять его никак нельзя. Тимофей сейчас откроет и выяснит.

И, действительно, из глубины коридора уже появился слуга лет пятидесяти, в тёмном опрятном сюртуке.

Мы с Марфой уже почти добрались до площадки между этажами, когда внизу хлопнула входная дверь.

Я невольно оглянулась.

– Корсаков Алексей Дмитриевич, – произнёс мужской голос.

Я остановилась.

Корсаков?

Тот, которого тётка прочила в женихи Софье? Тот, которого девчонки из литмоба предлагали мне на роль главного героя, как одного из свободных и статусных.

Я посмотрела вниз.

Предводитель дворянства поднял голову, и наши взгляды встретились.

Мгновение, может, два мы смотрели друг на друга.

А затем мужчина отвесил вежливый поклон. На автомате, словно всю жизнь тренировалась, я присела в реверансе.

Нет, он совершенно не был похож на Кису Воробьянинова.

Глава 5
По тонкому льду

Я растерялась. Реверанс реверансом, а дальше-то что? Я институтов благородных девиц не заканчивала, а Катина память, как назло, молчала.

Просто отвернуться и уйти? Как-то невежливо.

Марфа что-то тихонько зашипела, но я не разобрала её слов, продолжая разглядывать красавца, который словно сошёл с обложки французского журнала.

Правильные черты лица, высокие скулы, короткая ухоженная борода. Никогда мне не нравились мужчины с бородой. Непонятно только почему…

– Екатерина Павловна? – произнёс Корсаков, нарушая неловкое молчание.

Не отрывая от меня взгляда, он провёл рукой по тёмным волосам, стряхивая снежинки.

Голос у него был низкий, с бархатными нотками – полная гармония с внешностью. Лет тридцать – тридцать пять, не больше. Моложе меня. Тьфу ты… Как это моложе? Мне же двадцать теперь.

– Алексей Дмитриевич?

Да, я его помнила. Туманно, но помнила. Может, к отцу приезжал, может у дяди при мне бывал.

– Рад видеть вас в добром здравии, – спокойно продолжил гость. – Дмитрий Александрович говорил, что вы нездоровы.

– Теперь всё в порядке, – ответила я.

Идиотская ситуация. Осталось только завести светский разговор о погоде. Будь я дома, то есть в своём времени, я бы нашлась что сказать, а тут как по минному полю.

И снова выручил Корсаков.

– Дмитрий Александрович обещался быть к этому времени.

– Они в присутствие изволили уехать. – Тимофей встрепенулся, к моему великому облегчению.

Я ещё раз присела в реверансе и позволила Марфе утянуть меня вверх по лестнице.

– Знаю, виделись уже, условились, что он подъедет к полудню, – пояснил Корсаков. – Я подожду.

– Позвольте проводить вас в гостиную? Вашу шубу?

Сколько же тут церемоний и обязательных расшаркиваний.

Мы с Марфой уже поднялись на второй этаж, когда внизу снова звякнул колокольчик. Я остановилась на верхней площадке и прижала руку к груди, имитируя тяжёлое дыхание. Некоторую слабость я всё ещё чувствовала, но не настолько, чтобы два лестничных пролёта меня доконали. На самом деле я просто навострила уши. В моей ситуации любая информация была нелишней.

– Алексей Дмитриевич, простите, колесо у извозчика отлетело, – прозвучал знакомый мужской голос. – Чудом не перевернулись. Пока другого поймал…

А вот и дядя, которого я до сих пор ни разу не видела. Интересно работала Катина память. У меня была уверенность, что, когда я его увижу, сразу узнаю, но представить, как именно он выглядит, не могла. Наверное, у попадания есть свои законы. Что-то остаётся на уровне реакций оригинального мозга, но необходимо подкрепление новым опытом.

– Нестрашно, я сам только что приехал.

– Пройдёмте сразу в кабинет. Тимофей, прими. И вели подать чай и всё, что к нему положено.

В кабинет? У меня мороз по коже пробежал. Вовремя мы оттуда ушли. А если бы дядя и этот Корсаков застали меня там, роющейся в бумагах? Не то чтобы я не нашлась что сказать, но всегда лучше нападать, чем оправдываться. Для нападения аргументов у меня по-прежнему было ничтожно мало.

– Пойдёмте, Катерина Павловна, – напомнила о себе няня. – Вам пора обедать. Совсем сил нет, вон на второй этаж поднялись и уже запыхались.

– Пойдём, нянюшка, – послушно откликнулась я и едва не споткнулась на первом же шаге.

Снизу донёсся удаляющийся голос Корсакова.

– Кстати, увидел мельком вашу племянницу. Подросла Екатерина Павловна. Заодно обсудим и дела по её опеке. Есть у меня вопросы…

Хлопнула дверь кабинета, отсекая меня от источника информации.

Ёшкин же кот… Я ускорилась и буквально влетела в свою спальню. Конечно же, я понимала, что прошлой ночью подслушать разговор получилось только потому, что спальня моих новых родственников находилась рядом с моей и соприкасалась с той же печной трубой. Кабинет был на другом этаже и даже не подо мной, а под соседней комнатой. Но вдруг…

«Вдруг» не случилось. Марфа налила мне аперитив, то есть лекарство под названием «мадера», и вышла, а я принялась обследовать комнату – глухо.

Что, если пробраться в соседнюю комнату? Вдруг там такая же коммуникация через трубу? Но сначала… Сначала я забралась на подоконник и уже отработанным жестом выплеснула мадеру через узкую форточку. Этот метод я освоила на второй день, пожалев несчастную герань.

Соседняя комната оказалась не заперта. Видимо, она предназначалась для гостей. В ней было всё для жизни, как и в моей спальне, только мебель закрыта чехлами.

Трубы, идущей с первого этажа тут, увы, не было. В углу стояла небольшая печь в бело-синих изразцах. Кажется, такие назывались голландскими. Нарядная, аккуратная – и совершенно бесполезная для моих целей.

На всякий случай я прошлась по комнате, прислушиваясь, но меня ожидало разочарование.

Вздохнув, я вернулась к себе.

История переставала быть похожей на придуманную. Будь моя воля, я бы непременно позволила своей героине узнать ещё что-нибудь важное.

Вскоре появилась Марфа Григорьевна в сопровождении кухонной девушки с подносом, заставленным тарелками.

На этот раз мне принесли полный обед, решив, видимо, что пора откармливать.

Точно.

– Постарайтесь съесть всё, Катерина Павловна, – строго посмотрела на меня няня.

Я принюхалась. Даже если бы у меня не было аппетита, он бы появился сейчас.

Щи из кислой капусты, кусок варёной говядины с гречневой кашей, щедро сдобренной сливочным маслом, хлеб и клюквенный кисель.

Всё простое, без затей – явно не парадный стол, а то, что готовилось повседневно для домашних. Но мне и не требовалось разносолов. Я вообще в еде неприхотлива, а после почти трёх дней на бульонах и жидкой каше это казалось пиром.

К тому же сама мысль о том, что все продукты натуральные, без антибиотиков и ГМО, уже радовала. Всё-таки в этом пока ещё малотехнологичном мире было и хорошее.

Я съела почти всё.

Марфа наблюдала, как я ем, с видом человека, жизнь которого с каждой проглоченной мной ложкой обретала смысл.

– Больше не могу, – вздохнула я, с сожалением глядя на треть не влезшей в меня гречневой каши. – Желудок сжался за время болезни.

На лице Марфы появилось слегка озадаченное выражение.

– Мудрёно вы стали говорить, барышня.

Что-то я совсем страх потеряла. Марфа при Кате была неотлучно. Знает её как облупленную. Если она меня раскусит…

– В пансионе так говорили, – осторожно сказала я. – Вспомнилось.

Марфа Григорьевна покачала головой.

– Надо бы вам, Катерина Павловна, в церковь сходить: на причастие да на исповедь.

А вот это тревожный звоночек.

– Сходим, нянюшка, – откликнулась я, демонстрируя готовность. – Когда лучше это сделать? Может, завтра?

Лицо няни смягчилось.

– Надо бы Григория Ивановича спросить. Он сегодня прийти должен. Только слабенькая вы очень.

– А мы потихоньку пойдём, – с воодушевлением предложила я, отдыхать будем по дороге. Устала я взаперти сидеть.

– Если доктор разрешит, – задумчиво протянула Марфа Григорьевна, – то, может, Варвара Петровна не будет возражать против извозчика. Или сама с вами съездит.

Вот этого мне не надо. У меня уже появилась идея, что неплохо было бы на обратном пути из церкви завернуть в «Светопись», чтобы познакомиться с Карлом Генриховичем. С Варварой Петровной этого не получится. Но спорить я не стала.

– Да, конечно, а теперь, нянюшка, принеси мне бумагу… – Я чуть не ляпнула «и ручку». – … и всё для письма.

– Зачем это вам? – встревожилась Марфа Григорьевна.

– Надо подумать, как быть с батюшкиной «Светописью». Зря я, пока он жив был, делами не интересовалась, сейчас надо навёрстывать.

– Да разве это женское дело?

– А чьё? Сама говоришь, что дядюшка не очень «Светописью» интересовался, и по документам это видно. Через девятнадцать дней купец придёт деньги за аренду спрашивать. А где их взять? Нужно хотя бы попробовать разобраться во всём этом.

Марфа часто закивала.

– Сейчас принесу, только вам бы поспать после обеда. Дневной сон хорошо девичье тело округляет, а то у вас сейчас кожа да кости. Прилегли бы вы.

– Прилягу обязательно, только чуть позже.

Однако едва Марфа вышла, недавний сытный обед намекнул, что я неправа.

В конце концов, ждать Марфу можно и лёжа. Это была явная попытка обмануть саму себя. Едва голова коснулась подушки, я уплыла в сон.

* * *

Разбудил меня голос Марфы Григорьевны.

– Что ж вы, Катерина Павловна, меня не дождались? – торопливо проговорила она. – Как есть в одежде легли. Я вас, конечно, не стала тревожить, но сейчас Григорий Иванович пришли. С Варварой Петровной внизу разговаривают. Вам бы раздеться и прилечь. Давайте я корсет вам распущу.

После дневного сна я всегда соображала хуже, чем после ночного. Но сейчас пришлось быстро включаться.

– Ни в коем случае, – возразила я, спуская ноги с кровати. – Я уже выздоровела. Слабости почти нет. Мы ведь договорились завтра в церковь сходить. А если я лежать буду, то кто ж меня выпишет?

– Как так «выпишет»? – не поняла Марфа.

М-да, ещё бы про больничный лист спросонок упомянула.

– Выпишет новые лекарства и велит дома лежать, – поправилась я.

Я села на кровати и оглядела себя.

Домашнее платье на то и домашнее, чтобы и присесть, и прилечь можно было, не помяв. Я разгладила ткань на бёдрах и на животе.

– Давно я уснула?

– Давно. К чаю время. Варвара Петровна уже велела самовар ставить. Доктор уйдёт, подам вам.

Время к чаю… Полдник, что ли? Я посмотрела на окно. Шторы были задёрнуты, но неплотно. Полной темноты ещё не было, но и яркость дня уже ушла. Дело к весне. Могло быть и шесть вечера, и полседьмого, вряд ли больше. Плохо, что в комнате не только зеркала, но и часов нет. У меня, человека двадцать первого века, едва я задумывалась о времени, рука дёргалась в поисках смартфона.

Как они здесь встречи назначают? Хотя у доктора же часы есть. Это мне, барышне, не положено.

Я перебралась в кресло.

Пока Марфа Григорьевна приводила в порядок постель, я успела заметить, что моё распоряжение она уже выполнила. На столе стояла чернильница, лежали два листа бумаги и ручка с пером. Тут же, на округлом пузике, стояло пресс-папье – эту штуковину я до сих пор видела только на картинках.

Ещё одна проверка на прочность. Живя в век высоких технологий, я и шариковой ручкой уже забыла, как писать. Вся деятельность – на компе. Ручкой или маркером только схемы порой чертила. Это ж как я буду выглядеть, когда клякс на бумаге насажаю? Придётся экспериментировать в одиночестве, чтобы не попасться. Только для тренировок двух листов бумаги явно не хватит.

– Катерина Павловна, – окликнула Марфа, – растрепались вы. Позвольте, я вас хоть немного в порядок приведу.

– Приведи, только убери с видного места бумагу и всё прочее.

Марфа поняла меня с полуслова.

Спрятала улики моей будущей деятельности в ящик комода и подступила ко мне со щёткой в руках.

Она только успела пригладить мои волосы и отойти в сторону, как дверь открылась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и удовлетворённо кивнула.

– Проходите, Григорий Иванович, – позвала она.

Доктор прошёл в комнату с той же неторопливой деловитостью, что и в прошлый раз. Саквояж поставил на край стола и оглядел меня оценивающим взглядом.

– Ну-с, Катерина Павловна. Как мы себя чувствуем?

– Значительно лучше, Григорий Иванович. Всё, что вы велели, делала.

– Это хорошо. – Доктор приложил ладонь к моему лбу, затем подвинул стул поближе ко мне, сел и завладел моим запястьем. Щёлкнула крышка часов. Воцарилась минутная тишина. – Пульс ровный.

Спрятав часы во внутренний карман, он повернулся к тётке.

– Могу с уверенностью заявить, что горячка отступила, но следует помнить… – Он строго посмотрел на меня. – Организм ещё слаб после недавнего недуга, поэтому сейчас стоит избегать суеты. Продолжайте принимать хинную настойку, пока не закончится, и валериановые капли. Покой и послушание. Да-с. Молодым девицам свойственно после болезни активничать, рассуждать, считать себя умнее родственников. А это, Катерина Павловна, вреднее любой лихорадки. Родные знают, что вам потребно. На то они и родные.

Я покосилась на Варвару Петровну. Тётушка стояла с благостным лицом и кивала в такт каждому слову доктора.

Хм… Кажется, я знаю, почему они не сразу поднялись ко мне. Варвара Петровна использовала все возможности, чтобы внушить мне основы правильного поведения, в данный момент устами доктора.

– Понимаю, Григорий Иванович, – ответила я, не уточняя, что именно я понимаю, и тут же перешла к интересующему меня вопросу: – Мне бы хотелось завтра в церковь сходить на причастие и на исповедь. Поблагодарить за своё выздоровление.

Я возвела глаза к потолку.

– Правильная мысль, – одобрил доктор. – Только слабы вы ещё, Катерина Павловна. Варвара Петровна, вы бы съездили завтра с племянницей в церковь.

– Завтра никак, но могу с ней Марфу отправить.

Я чуть не подпрыгнула от радости. Хоть что-то складывалось в мою пользу. На обратном пути обязательно в фотоателье заеду. А от него сюда и пешком можно. Катина выборочная память подсказывала мне, что расстояние между домом и ателье – всего в пару кварталов.

– Только извозчика наймите, – позаботился доктор.

– Разумеется. – Варвара Петровна недовольно поджала губы.

Мысль о дополнительных расходах на меня ей явно была не по душе. Что ж поделаешь. Мне тоже не всё нравится, но я же молчу и только киваю, как китайский болванчик.

Далеко внизу звякнул колокольчик. Варвара Петровна повернула голову, прислушиваясь. И вскоре под дверью раздался голос Тимофея:

– Барыня, мадам Вернье пожаловали.

– Простите, Григорий Иванович, я отойду на минуту.

Варвара Петровна поспешно вышла. Шаги затихли на лестнице.

Доктор взялся за саквояж. Я смотрела на него и некоторое время взвешивала, стоит говорить или нет.

– Григорий Иванович, – начала я, всем своим видом демонстрируя смущение. – Нежелание дворянки выходить замуж за купца – это признак нервического расстройства?

Он поднял голову и напрягся.

Я пару раз хлопнула ресницами, изображая наивность.

– Что вы сказали?

– Тётушка намеревается выдать меня за купца. А я думаю, мои покойные родители этого не одобрили бы.

Молчание. Недолгое, но плотное.

– Мезальянс… – прозвучало это так, словно доктор ставил диагноз. – Дворянку за купца? – И после паузы: – От Варвары Петровны я об этом не слышал. Как я понимаю, вы с этим не согласны?