Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Я фыркнула. Ага! Вот прямо сейчас… с мокрым коллодием.

Няня коснулась моей руки, привлекая внимание.

– Большая Сергиева, – проинформировала она негромко. – Здесь до самой Московской очень видные дома. Ваш попроще, за перекрёстком, но тоже хорош. Крепкий дом ваш… Павел Александрович отстроил.

Я отметила, что Марфе Григорьевне всё ещё сложно было называть его моим отцом.

Я повернула голову, с трудом оторвав взгляд от магического, затягивающего простора.

Дома на Большой Сергиевой стояли только с одной стороны улицы, и это было хорошо: ничто не загораживало вид на Волгу.

И сами дома – права Марфа – действительно были видными. Местная Рублёвка? Вроде те же два этажа, как во всём городе, но смотрелись иначе. Простым словом «дом» уже и язык не поворачивался их назвать – особняки. Тут можно увидеть и колонны вокруг крыльца с навесом над ними, и надстройки над вторым этажом размером в одну комнату – в голове всплыло слово «мезонин».

Оттуда вид на Волгу должен быть фантастическим.

Были дома и с застеклёнными башенками, сейчас пустыми и, скорее всего, неотапливаемыми. Но зато в летнее время там, наверное, удобно чаи распивать.

С левой стороны высокий берег обрывался вниз, к набережной. Мы проехали мимо нескольких ведущих вниз широких лестниц, облагороженных каменными вазонами, в которых летом наверняка выращивали цветы.

Сама набережная тоже была благоустроенной – широкая, с чугунными перилами, отделявшими от обрывистого берега, со смотровыми площадками над рекой. По ней, пользуясь хорошей погодой, прогуливались нарядно одетые люди – в основном дамы.

Как, наверное, здорово тут жить: каждое утро просыпаться и видеть из окна такой простор. А по набережной хорошо бы пробежки устраивать.

Я сдержала смешок, стоило представить себя в лосинах и футболке лавирующую между затянутыми в корсеты дамами. Два шага по набережной, все последующие – по территории местной психушки.

Уже в следующее мгновение смеяться мне расхотелось. И как женщины в это время поддерживают нормальный физический уровень? Похоже, никак. Потому и стареют быстро, и таз, скованный условностями, типа малой подвижности едва ли позволяет им рожать нормально.

Ой, мамочки! А если меня тут замуж занесёт? Мне на кого рассчитывать? На Григория Ивановича с его кровопусканиями?

Круговорот мыслей в голове застопорился. Я тупо смотрела прямо перед собой на ещё одну проблему, куда более важную, чем «изобретение» сухого желатина.

Жизнь – она, знаете ли, дороже денег.

Переродиться в другом времени, а потом надеяться на случайность? Выживу или нет? Грустно это как-то. Можно, конечно, с самого начала отказаться от мыслей о замужестве в целях безопасности. Какой там у нас лучший вариант предохранения? Наложить мужику гипс и, главное, никаких половых контактов?

Несмешной анекдот, однако.

Потому что… потому что я ведь могу и влюбиться. Кто сказал, что нет?

Воображение моментально подсунуло образ синеглазого предводителя. Я с возмущением его отбросила. Вот ещё! При чём тут Корсаков? При том что это единственный посторонний мужчина привлекательной наружности, с которым я знакома? Впереди бал, какие-то варианты светской жизни, новые знакомства.

А значит, готовой надо быть ко всему, в том числе и к счастливой семейной жизни, желательно долгой.

И на этот счёт есть у меня средство. Сегодня же вечером я себе добавлю кое-какие упражнения в зарядку. Даже если замуж не выйду, необходимость женского здоровья никто не отменял.

Повеселев, я снова бросила взгляд на Волгу, и он наткнулся на очень знакомую карету с очень знакомым гербом на дверце: остроносый зверь, похожий на лису, держал в лапе дубовую ветвь, над его головой была вырезана корона.

Ёшки-матрёшки! Да что за наваждение⁈

Карета стояла вплотную к ограждению у начала одной из лестниц, ведущих на набережную.

Взгляд непроизвольно метнулся в сторону гуляющей публики в поисках тёмной шевелюры. И внутри появилось неприятное ощущение от осознания, что рядом непременно будут крутиться два капора: вишнёвый и синий.

Никого похожего не увидела и поспешно отвернулась. И видеть не хочу. Лучше дома буду разглядывать.

И доразглядывалась. На чугунных воротах очередного особняка я увидела ту же самую остроносую живность с дубовой ветвью и короной.

– Нянюшка, – спросила я как можно беззаботнее. – Это лиса на гербе?

Марфа Григорьевна проследила за моим взглядом.

– Степная лиса, – уточнила она. – Корсаком её в народе называют. Это дом Алексея Дмитриевича Корсакова. И герб, стало быть, его, графский.

* * *

* terra incognita (лат.) – неизведанная земля

Глава 22
Местная Рублевка

За кованой оградой темнели ели. Все деревья были одного роста, одной пушистости и росли через равные промежутки. Это говорило о том, что тут поработал ландшафтный дизайнер – ну, то есть садовник.

Я не собиралась разглядывать Корсаковский особняк, но, как назло, прямо перед нами случился небольшой затор: две кареты не поделили довольно-таки широкую улицу. Одна, видимо, начала разворот, а вторая, не дождавшись, попыталась проскочить.

Лошади оказались умнее, и столкновения не произошло.

Ёшкин кот! Как можно создать вариант пробки на почти пустой улице? Сработал человеческий фактор, в очередной раз подтвердив, что люди мало меняются от века к веку. Теперь два барана, управлявшие лошадьми, принялись выяснять, кто из них должен сдать назад.

Конструкция «карета – лошадь» оказалась мало приспособленной для заднего хода. В итоге наши сани остановились как раз напротив ворот предводительского особняка, и мне ничего не оставалось, кроме как рассматривать его.

Ели перекрывали вид на часть здания, но и та, что была открыта для обозрения, производила приятное впечатление.

Не было показной пышности. Несколько особняков, мимо которых мы уже проехали, выглядело куда более помпезно.

Тут же всё было строго и элегантно. Две колонны без лепнины поддерживали портик над высоким крыльцом – чистый функционал. На втором этаже – балкон, на крыше – застеклённая башенка. Всё, что мне понравилось в других особняках, было собрано здесь, и при этом – ничего лишнего. Мне подумалось, что, если бы Корсаков жил в двадцать первом веке, наверняка его стилем стал бы минимализм.

– У Алексея Дмитриевича самая знатная оранжерея в городе, – сказала Марфа Григорьевна, которая не могла не заметить, куда я смотрю.

– Оранжерея? – удивилась я.

Оранжерея в минимализм не вписывалась.

– Отсюда не видать, немного вперёд проедем – увидите. Там, сказывают, цветы разные растут и даже лимоны.

Да ну, фантастика какая-то, откуда лимоны в зимнем городе российской глубинки?

Но тут же вспомнился цитрусовый аромат, который я каждый раз явственно ощущала рядом с Корсаковым. Ещё списала это на парфюм. Может, и правда лимоны?

Кареты наконец-то разъехались, и наши сани тронулись с места.

И действительно, как только проехали особняк, между деревьями мелькнуло стеклянное строение – длинное, высотой до середины второго этажа, с частыми рамами. Сквозь мутноватое стекло угадывалась зелень – более светлая, чем хвоя елей. И на этом фоне нереально смотрелись размытые розовые и красные пятна. Цветы?

Ладно, проехали. Нечего мечтательно поглядывать на чужие дома. Сейчас на мой посмотрим: может, там тоже можно будет башенку надстроить. Только сначала на неё заработать надо.

– Немецкая улица, – сообщила Марфа на очередном Т-образном перекрёстке. – Здесь спокон веку немцы селились.

Ну, логично.

– И Карл Генрихович?

– И он.

– А аптека Краузе тоже где-то здесь?

– Нет, своротку на аптеку мы давеча проехали, она возле Хлебной площади. К Хлебной дороги со всех сторон подходят, там торговые ряды и ярмарки большие по праздникам. Масленица скоро, народ гулять будет.

Точно! Масленица. У Варвары Петровны тоже мелькало, что губернаторский бал именно на масленичной неделе. А потом пост начнётся, и развлечений в городе не будет. Скорее всего, и клиентов в «Светописи» станет меньше. Так что стоит поторопиться и освоить сухую технологию до масленичной ярмарки.

Мы миновали ещё несколько особняков.

– А это Московская. Здесь, как и на Большой Сергиевой, знатные люди проживают. На Московской, у Соборной площади, дом самого губернатора.

Я кивнула, пытаясь представить местную географию.

Получается, и Большая Торговая, и Московская, а значит, и Немецкая, что между ними, расходятся веером от Соборной площади и все спускаются к Волге.

Сани остановились.

– А вот и ваш дом.

Пока я глазела по сторонам, успела забыть, какой адрес Марфа назвала извозчику. «Большая Сергиева, дом сразу за Московской». Тогда это были просто слова, а теперь…

Неужели мой дом на пересечении двух самых богатых улиц города?

Оказалось, всё было несколько скромнее.

Двухэтажный каменный дом стоял у самой дороги, сразу за Московской. После череды роскошных особняков он казался бедным родственником – ни тебе сада, ни чугунных ворот. Но это если сравнивать с местной Рублёвкой. А с дядиным он был сопоставим. Такая же каменная коробка – без башенок, мезонинов и колонн. А вот балкончик, к моему удовольствию, был, пусть крошечный, но достаточного размера, чтобы разместить на нём маленький столик и стул. И значит, я смогу пить чай с видом на Волгу.

Я словно лишний глоток свежего воздуха сделала. Даже голова закружилась.

Надо выяснить, прилично ли будет незамужней девице съехать от дяди с тётей сразу же после совершеннолетия.

Марфа расплатилась с извозчиком и поднялась на невысокое крыльцо.

– Погоди, – окликнула её я. – Дай осмотреться.

Она послушно остановилась.

Я перешла через дорогу, осторожно ступая по скользким булыжникам, – в этом месте улица была уже узкой – и посмотрела вниз. Набережной не было. Московская, в отличие от Немецкой и улиц помельче, не заканчивалась на Большой Сергиевой, а спускалась к реке. Она и отсекала набережную от поросшего бурьяном косогора. Внизу была пристань: вмёрзшие в лёд деревянные причалы и большое строение, служившее, по всей видимости, речным вокзалом.

– Это пристань городская, – пояснила подошедшая Марфа. – Сюда чистые суда приходят с пассажирами. А летом местные господа любят прокатиться на лодках. У барж и торговых судов другая пристань, к ней наша Большая Торговая спускается.

– Не обратила внимания.

– Так там и обращать не на что. Весь склон складами застроен.

Я ещё раз окинула взглядом горизонт.

Хорошее всё-таки место. И дом, хотя и выглядит просто, скорее всего, выше ценится, чем дядин. Может, поэтому тётя и злится?

Хм… Домом тётя, насколько я понимаю, завладеть не смогла бы. И дом, и «Светопись» отошли бы Шубину, если бы её план удался. А это значит: должен у неё быть какой-то интерес в этой сделке.

Ладно, потом постараюсь разобраться. Да даже если и не узнаю, переживу. Не стоит тратить время на разборки. Главное, планы я ей сорвала.

Теперь только вперёд.

– Идёмте, Марфа Григорьевна, – решительно сказала я, чувствуя себя полководцем. – Нас ждут великие дела.

Марфа удивлённо покосилась на меня, но ничего не сказала.

Мы поднялись на крыльцо, и она потянула верёвку звонка. Внутри звякнуло, но никто не бросился в то же мгновение открывать дверь. В принципе, чего-то такого я и ожидала. Мы явились без предупреждения.

Выждав несколько секунд, Марфа потянула верёвку ещё раз.

С тем же результатом.

– Может, в лавку пошёл, – предположила няня. – За продуктами или ещё по какой надобности. Тут недалеко, за углом. Архип – надёжный человек, надолго дом без присмотра не оставит.

– Погоди.

Я прислушалась. Ошибиться было невозможно: где-то кололи дрова.

– А задний двор есть? Дом обойти можно?

– Есть. Вон там калитка.

Мы завернули за угол и уткнулись в деревянный забор, начинавшийся прямо от стены дома. Тут же была и калитка – крепкая на вид. Марфа просунула руку в щель между досками забора и сдвинула засов.

Да уж, безопасность на высшем уровне: заходите, гости дорогие, даже если хозяев нет.

За домом открылся небольшой двор, очищенный от снега. На небольшом расстоянии от здания – сарай, тут же под навесом поленница. И мужик с топором, который с хэканьем превращал брёвна в полешки. Первое, что бросилось в глаза, – вместо одной ноги ниже колена у него была деревяшка. Но с топором он при этом управлялся играючи.

– Архип, – окликнула Марфа.

Мужик обернулся. Замер на мгновение. Затем с маху воткнул топор в колоду и поклонился.

– Барышня, Катерина Павловна, да неужто вы?

Я смутилась.

– Здравствуй, Архип.

Неловко обращаться к человеку, который много старше на ты, но вылетело само, будто снова Катя подсказала.

– Вот пришла посмотреть, как тут дела в доме.

– А я уж и не чаял, что вы вернётесь. Варвара Петровна в начале зимы приходила с купцом, всё ему тут показывала. Я уж решил, что ваш дядя дом на продажу выставил.

У меня аж «в зобу дыханье спёрло» от тётиной наглости.

– Без моего ведома этот дом продать никто не посмеет, Архип, – твёрдо сказала я. – А я его продавать не собираюсь.

– Хорошо бы, а то купец так глянул на меня, что я понял: погонит со двора. А мне теперь куда?

– Семьи нет?

– Совсем никого. Родительский дом в деревне погорел, когда я ещё на Кавказе воевал. Если б Павел Александрович меня сюда не забрал за домом присматривать… Ох, да что это я разболтался. Вам всё это ведомо. Проходите, Катерина Павловна, в дом. Задняя дверь открыта. А я сейчас тут доколю немного. Дровишек надо подбросить. А так дом протоплен. Всё цело, как при вашем батюшке. Я и пыль старался вытирать, и полы мыть, хоть и нечасто. Одному сложно.

Ещё бы несложно ему было с одной ногой по полу ползать. Я уже видела, как моют полы в дядином доме. Швабра? Нет, не видели.

Мы с Марфой поднялись по ступенькам на заднее крыльцо. Я потянула за железную скобу, и мы оказались внутри.

Пришлось постоять немного, пока глаза привыкали к полумраку, затем мы прошли вперёд и оказались в прихожей.

Марфа поставила корзинку на стул и повела меня по коридору.

– Здесь кабинет Павла Александровича.

Я заглянула. Мебель под серыми чехлами, шторы плотно задёрнуты. Вдоль стен стеллажи с книгами. Книг было так много, что у меня дыхание перехватило. Теперь в мире, где нет интернета, я смогу больше читать. И библиотека, оставшаяся после Катиного отца, – настоящее сокровище. Появилось желание прикоснуться к книгам, но что-то смутило. У этих книг когда-то был хозяин. И его отсутствие неожиданно отозвалось горечью. Для сохранившейся во мне частички Кати увидеть отцовский кабинет было испытанием. Может, поэтому она здесь и не бывала весь этот год?

Я не стала нарушать покой. Аккуратно прикрыла дверь и пошла дальше.

– Здесь гостиная.

Я остановилась на пороге. Та же картина: чехлы, полумрак и тишина.

Дом застыл в ожидании хозяев. Нам с ним понадобится время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Взгляд сам собой устремился к лестнице, ведущей на второй этаж. Меня прямо-таки тянуло наверх. Очень хотелось выйти на балкон – просто оглядеть окрестности.

Нет, не время. Сначала дело.

– Кухню мне покажи, нянюшка.

Кухня оказалась в конце коридора – просторная, с высоким потолком. Русская печь занимала добрую треть помещения. Рядом стол, полки с посудой вдоль стены, крючки для утвари. Большое окно выходило во двор.

С освещением надо что-то делать.

В этот момент в дверях появился Архип.

– Всё осмотрели, Катерина Павловна?

– Почти. – Я повернулась к нему. – Архип, завтра с утра печь понадобится. Протопишь пораньше?

Марфа посмотрела на меня вопросительно.

– Холодец будем варить. Поможешь?

– Дело нехитрое, – осторожно сказала она.

На меня уставились две пары глаз.

– Так, Марфа Григорьевна, и ты, Архип, я попытаюсь вкратце объяснить, чем мы будем тут заниматься.

Не вдаваясь в детали, я как могла рассказала, что прочитала во французских журналах о новом методе фотографии и что хочу попробовать именно тут. Метод этот сверхсекретный, и болтать о нём не следует.

К счастью, у обоих не возникло вопроса, как холодец может быть связан с таким мистическим делом, как фотография.

Марфа, как более подготовленная за дни общения со мной, лишь понимающе кивнула.

– Для этого вам и карлук понадобился, барышня?

– Не только. Что закупать будем, я по дороге тебе расскажу. А от тебя, Архип, только печь, плотные занавеси на окно, так, чтоб лучик не проник, и фонарь. Есть у нас тут простой масляный?

– Как не быть…

– А кусок красной ткани найдётся?

Архип неожиданно хитро усмехнулся.

– Не понадобится, Катерина Павловна.

Настала моя очередь смотреть на Архипа с удивлением.

– Вам ведь, барышня, нужен фонарь с красным стеклом для того же, чем Павел Александрович занимался? Так он у нас есть.

Померещилось?

– Фонарь с красным стеклом? – переспросила я, медленно выговаривая каждое слово.

– Так точно. – Архип достал из ящика кухонного шкафа связку ключей. – И не один, а целых два. Пойдёмте, Катерина Павловна, покажу.

Я вышла из кухни вслед за ним. Архип провёл меня по коридору первого этажа и остановился у двери напротив отцовского кабинета.

– Здесь, Катерина Павловна, в мастерской. – Архип перебрал ключи и вставил нужный в замочную скважину. Ключ повернулся с едва слышным щелчком. – Тут всё как было при Павле Александровиче. Он сюда никого не пускал, ну и я решил, что, кроме вас, никого нельзя.

До меня дошло.

– А пытались?

– Варвара Петровна спрашивала, что там. Сказал, что обычная комната с мебелью, а ключи незнамо где.

Архип открыл передо мной дверь. Марфа, видимо побоявшись узнать лишнее о хозяйских секретах, осталась в коридоре, а я вошла.

Мастерская.

Стеллажи и рабочий стол. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что фотография была для Павла Александровича не только бизнесом, но и хобби.

Здесь было всё то же, что и в «Светописи»: флаконы на полках, кассеты для стёкол, наверное, если поискать, и стёкла найдутся.

Два окна, выходящих во двор. Одно из них наглухо забито деревянным щитом, на втором – плотная штора, сейчас отдёрнутая.

А ведь я уже видела эту комнату, точнее, не я, а Катя. Всё было знакомо. Мне даже в какой-то момент показалось, что я вижу склонившегося над столом мужчину.

Катя точно бывала здесь, но нечасто, только когда нужно было поговорить с отцом. Само занятие фотографией казалось ей скучным взрослым делом.

Я же смотрела на эту комнату совсем другими глазами.

Архип терпеливо ждал.

А я, забыв, зачем сюда пришла, замерла на мгновение при виде деревянных ножек штатива, торчащих из-под чёрной ткани.

Такого везения просто не могло быть.

Я подошла и откинула холстину. Камера. Это была КАМЕРА! Я не заверещала от восторга только потому, что перехватило дыхание. Вот так и хлопаются в обморок, а потом во всём корсеты винят.

Камера, разумеется, была не из будущего – а как было бы хорошо, – такая же, как в «Светописи», только заметно компактнее той громоздкой конструкции, что стояла у Карла Генриховича. Похоже, отец приобрёл её гораздо позже и не пожалел средств на своё увлечение. Штатив тоже выглядел более лёгким. С этим уже можно и на улицу выходить, если… если у меня получится, если будет в этом смысл.

А главное – не придётся раньше времени посвящать в свои планы Карла Генриховича. Я всё смогу проверить здесь, на месте.

– Вы хотели посмотреть на фонари, Катерина Павловна. – Архип всё-таки не выдержал.

Видать, я надолго застыла перед камерой.

Я повернулась.

Архип снял с полки два одинаковых жестяных фонаря с ручками и поставил на стол.

Я взяла один фонарь, посмотрела на свет. Стекло насыщенного красного цвета. Вот так сюрприз!

– Привезли от стекольщика в середине марта, – принялся разъяснять Архип. – Павел Александрович уже лежал. Говорил, один – для «Светописи». Я хотел отнести, да он преставился. Я и побоялся самовольничать. Ждал, когда вы придёте и распорядитесь.

Я ощутила горечь.

Архип ждал почти год. А Катя так и не пришла. Тяжело было видеть опустевший дом? Не желала разбираться с доставшимся наследством?

Эх, Катя, Катя, а в итоге чуть всё отцовское дело не сгубила. И сама… В глазах защипало.

– Можно было отнести один, – сдавленно произнесла я. – Против воли отца спорить бы не стала.

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Хватит страдать. Всё уже случилось. И лучшее, что я могу теперь сделать, – это сохранить дело Вересаевых.

На лице Архипа после моих слов появилось виноватое выражение. Я поспешила его успокоить:

– Но в общем-то ты правильно поступил. А фонарь я сама отвезу. Карл Генрихович будет рад.

Однако сначала надо было проверить.

– Задёрни штору и зажги оба фонаря, Архип.

Он без лишних слов достал спички. Через минуту оба фонаря горели, комната окрасилась в мягкий тёмно-красный цвет. Я осмотрела каждый фонарь со всех сторон, проверила, нет ли где скола или трещины. Всё было идеально.

– Хорошо. Упакуй, пожалуйста, один так, чтобы в дороге не побился.

Архип кивнул, отдёрнул штору и погасил оба фонаря.

Я направилась к выходу, но Архип снова меня удивил:

– А вот здесь. – Он указал на сложенные в углу вещи. – Палатка складная чёрная. Столик удобный. Павел Александрович говорил, что хочет попробовать на природе снимки делать. И тележка в хозяйстве для этого есть. Только не успел он. Как раз к лету готовился.

Я посмотрела на аккуратно свёрнутую палатку, на столик с потёртой столешницей.

Надеюсь, это оборудование мне не понадобится, разве что…

Нет, точно не понадобится. Будет у меня сухой желатин. Даже думать не смей о провале. Мысль – она материальна.

Я ещё ненадолго задержалась.

– А реактивы остались?

– Немного. Вот здесь. – Архип показал на нижнюю полку стеллажа.

Там стояли флаконы с наклеенными на них бумажками, и там же большая бутыль с прозрачной жидкостью.

– А это?

– Спирт, – ответил Архип.

Спирт? Полная бутыль спирта? И в доме целый год жил мужик? И не прикоснулся? Кто сказал, что русский народ – сплошь пьянчуги?

Хвалить Архипа вслух я не стала. Он считает это нормой, и правильно.

Я более внимательно осмотрела полки. Кассеты тут оказались в том же количестве, что и у Карла Генриховича – по две каждого размера. На той же полке стояли три коробки. Можно было не сомневаться, что там внутри стёкла. Я и не сомневалась. Заглянула только затем, чтобы определить, насколько я богата. Около десятка стёкол – в каждой: четвертные, половинные, целые. Стёкла были аккуратно проложены слоями упаковочной бумаги.

Ну что ж. Корректировать заказ, сделанный Карлу Генриховичу, я не буду. Чем больше, тем лучше. И это просто замечательно, что у меня под руками есть всё необходимое на первое время.

Я вышла из мастерской, чувствуя себя баснословно богатой.

Руки зудели: хотелось приступить немедленно. Если бы не договор и не обед с Корсаковым, я бы так и сделала. Но, хоть я и не все помещения осмотрела, стало понятно, что подходящих для организации студии не было. Мне бы оранжерею, как у Корсакова. Там бы на фоне живой растительности столько можно снимков сделать.

Я вздохнула.

Оранжереи у меня не было. А значит, помещение в доме Шубина уступать первого марта нельзя. Так что придётся поспешить и с поиском нового помещения, и с технологиями, чтобы в случае чего иметь конкурентное преимущество.

Марфа так и стояла в коридоре под дверью мастерской.

– Мы ещё успеваем к началу обеда, нянюшка? – спросила я.

– Успеваем, ещё и время переодеться остаётся, но только если прямо сейчас отправимся.

– Хорошо.

Я взяла из её рук корзинку и вернулась на кухню в сопровождении Архипа. Вытащила флаконы с реагентами и поставила на кухонный стол.

– Пусть здесь пока будут, в мастерскую не уноси. Завтра понадобятся.

Затем достала тарелку, велела Архипу её помыть и открыла коробку с пирожными. Выложила одно.

– Это тебе, Архип.

– Как можно, Катерина Павловна?

Вот ведь и этот заладил.

– Можно, раз я угощаю. Или брезгуешь?

– Да что вы такое говорите?

– Вот и ешь тогда, да батюшку поминай добрым словом.

– Это я завсегда поминаю, каждый божий день в утренней молитве.

Я закрыла коробку. Четвёртое пирожное я всё-таки должна довезти до Сони.

Пока Марфа помогала мне надеть шубу, Архип успел завернуть фонарь в старую мягкую шаль. Вроде и не ехать мне сегодня в «Светопись», но так хотелось пораньше обрадовать Карла Генриховича. Завтра тоже дорога в «Светопись» не лежит. Стоит сделать крюк.

Мы вышли на крыльцо. Я невольно подняла взгляд на балкон – так и не нашла времени подняться на второй этаж. Я усмехнулась. Балкон никуда не денется. А вот то, что я нашла сегодня в мастерской, – это куда важнее.

– Сильно дольше будет, если мы по Московской до Соборной доедем, а там на нашу свернём и в «Светопись» на пару секунд заглянем? Я только фонарь передам.

– Ненамного дольше, – ответила Марфа и махнула рукой, подзывая извозчика.

– А заодно, пока едем, скоординируем наши действия на завтрашнее утро.