Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Медлить я не стала.

– Какой долг? – спросила я.

– За аренду, – отрезала тётка. – За этот год не плачено.

– Батюшка платил. Я помню.

Дмитрий Александрович чуть нахмурился.

– Павел всегда платил аккуратно. – Он повернулся к жене. – Варвара, где папка по «Светописи»?

– В шкафу, где всегда. Только нет там никакой расписки. А без расписки и доказательства, что оплачено, нет.

Дмитрий Александрович достал папку.

– Катя, откуда ты знаешь про оплату? – спросил он, развязывая тесёмки.

– Батюшка, когда совсем слёг, вам передавал дела. Я при этом была. Там была расписка. Неужто вы не помните?

Дядя потёр лоб.

– Вроде что-то было. Но ведь почти год прошёл.

Он раскрыл папку и начал перебирать бумаги. Медленно, аккуратно, лист за листом.

– Здесь нет.

Я стиснула зубы. Ну тётя, подсуетилась зараза. Успела вытащить.

– Батюшка всё ещё и в конторской книге записывал, – подсказала я.

Дмитрий Александрович достал книгу. Открыл на нужной странице. Я подошла ближе. Мы оба смотрели на запись за март прошлого года: аренда – триста пятьдесят, жалование Карлу за март – тридцать, химикаты на март – двадцать. И остаток – тридцать рублей с предыдущего месяца.

– Вот, – сказал дядя, – запись есть.

– Запись есть, а расписки нет, – немедленно отозвалась Варвара Петровна, и в её голосе я уловила торжество. – Так об этом сегодня разговор и был. Фёдор Степанович сам говорил: Павел Александрович собирался заплатить, да месяц отсрочки попросил. И не успел. Вот и нет расписки.

Дядя молчал, глядя в книгу.

– Он сироту пожалел, – продолжила тётка, прикладывая платок к глазам. – Не стал сразу аренду требовать, а год-то плохой был, тяжёлый. Вот долг и остался. Так что триста пятьдесят рублей долга, да первого марта ещё триста пятьдесят внести. Семьсот рублей, Митя.

– Но ведь была же расписка! – Я не выдержала. – В этой папке была, я сама видела!

Варвара Петровна промокнула глаза платком и посмотрела на дядю с укором.

– Вот видишь, Митя, как она разговаривать стала. Голос на меня повышает, что-то требует.

Я сделала вдох и медленный выдох.

– Хорошо, – спокойно произнесла я. – Тогда другой вопрос. Как так получилось, что за год денег на аренду не набралось?

– Так ведь вот. – Варвара Петровна всплеснула руками. – Все цифры перед тобой. Фотографу платила, на его вонючие смеси оставляла. А остальное всё на тебя и уходило. Себе ни копейки не взяла, порой даже из хозяйственных добавляла.

Я молча достала листок и положила перед дядей.

– Вот цифры, Дмитрий Александрович, – сказала я ровным официальным тоном. – Сегодня была в «Светописи». Карл Генрихович выписал за последний год.

Дядя уткнулся в листок. Затем перевёл взгляд на страницу конторской книги. А я посмотрела на тётку. Она позеленела.

– Немец соврёт – недорого возьмёт, – выпалила она. – Наверное, сам и прикарманил.

– Только если немец прикарманил, – тихим голосом, в котором я уловила грозовые нотки, начал дядя, – зачем бы он Кате эти цифры показал?

Он поднял тяжёлый взгляд от листка и посмотрел на жену. Варвара Петровна съёжилась.

– Митя, я всё объясню… – пролепетала тётушка.

– Катя, выйди, – попросил дядя. – У нас тут разговор будет.

Я поднялась.

– Дядюшка, одно только скажу. Батюшка доверил вам и меня, и управление моим наследством. И я вам очень благодарна. Только с этого момента я бы хотела сама со «Светописью» разобраться. Она уже сейчас прибыль приносит. В этом году ещё лучше будет.

Я направилась к двери. Открыла и едва не столкнулась с Тимофеем. Он спешил с докладом.

– Его сиятельство граф Корсаков пожаловали, – доложил дворецкий.

Корсаков вошёл следом так стремительно, что я отступила назад. Тут уж стало не до реверансов: спасибо, что не споткнулась.

– Все заинтересованные лица в сборе, – произнёс он с лёгкой усмешкой. – Екатерина Павловна, а вы куда? Задержитесь.

Глава 10
Строгий проверяющий

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…»

Я с трудом удержала неуместный смешок, слишком уж не вовремя в моей голове заговорил шеф гестапо.

– Дядюшка? – Я вопросительно посмотрела на родственника.

Тот уже вышел из-за стола, чтобы поприветствовать Корсакова.

– Да, Катя, останься. Я правильно понимаю, Алексей Дмитриевич, вы по делам опеки? – спросил дядя.

– Правильно. – Корсаков пожал руку Дмитрию Александровичу.

Но тон его был настолько ледяным, что даже я поёжилась.

Дядя указал Корсакову на кресло, а сам остался стоять. Я, уже не спрашивая разрешения, тихонько пристроилась на краешке дивана. Спина прямая, руки сложены на коленях.

– Вы тоже садитесь, Дмитрий Александрович, – по-хозяйски распорядился Корсаков. – Разговор потребует времени.

– Приказать подать чаю? – Голос дяди дрогнул.

– Позже.

Я обвела глазами присутствующих. То, что Варвара Петровна уже несколько раз поменяла расцветку, сложно было не заметить. Мне её было совершенно не жаль. Надеюсь, она не успела потратить все прикарманенные деньги, и дядя вытрясет из неё на оплату аренды, а может, и не придётся платить семьсот рублей, если тётя поймёт, что вернуть расписку в её же интересах.

В случае чего я признаюсь, что вчера заходила без него в кабинет и эту самую расписку в руках держала. Я ведь могла отправиться на поиски родного дяди? Могла. А увидев документы своей «Светописи», могла туда нос сунуть? Тоже могла.

Но это потом, а пока мне было интересно, каким ветром принесло предводителя команчей, и почему он так грозен.

Дмитрий Александрович сел в кресло напротив Корсакова, и я отметила, как пальцы дяди сжали подлокотники – да так, что костяшки побелели.

Волнуется? Есть из-за чего. Начальство пришло явно не с похвалой, да ещё и в аккурат на семейные разборки.

– Дмитрий Александрович, мы с вами только вчера говорили о вашей подопечной. Вы уверяли, что всё нормально. А сегодня мне принесли известие, что ваша супруга оказывает давление на Екатерину Павловну с целью устроить мезальянс. Так ли это?

Ух ты! Григорий Иванович подсуетился, не иначе. Он же вчера сказал: «Я сам сообщу кому следует».

Ай да доктор, ай да… молодец. Поздновато немного. Я уже сама отбилась, но всё равно приятно.

– Этот вопрос уже решён, так ведь, Варвара Петровна? – Дядя грозно посмотрел на жену.

– Так, – подтвердила она, заискивающе улыбаясь. – Фёдор Степанович Шубин действительно сватались, да только Катерина Павловна ему отказали. Я не настаивала.

Не настаивала она… Да и Корсаков вряд ли поверил.

– Что скажете вы, Екатерина Павловна? Так ли это? – Его синие глаза смотрели выжидательно.

Я вздохнула и неохотно подтвердила:

– Так.

Ну а что ещё я могла сказать? Что мне выволочку устроили и пытались давить через мнимые долги, непонятно откуда взявшиеся на моём наследстве? Но ведь дядя на моей стороне и вроде как собирается разобраться по-семейному. Не очень хорошо его подставлять. Вот если бы он к тёте присоединился… сдала бы со всеми потрохами.

Однако, с другой стороны, если не дам понять, что давление всё же было, Корсаков может решить, что я взбалмошная девица, которая, чтобы внимание к себе привлечь, доктору ерунды наговорила. И опять же Григория Ивановича при этом подведу.

Выручил меня сам Корсаков.

– Хорошо, если так, – строго сказал он. – Вы, Екатерина Павловна, должны знать свои права и не опасаться отстаивать себя. Даже в церкви перед венчанием у вас есть право сказать, что идёте под венец против своей воли.

– Да, – кивнула я и посмотрела прямо в синие глаза. – Теперь знаю. Мне недавно это объяснили.

Слово «недавно» я намеренно подчеркнула. Вот так, пожалуй, хорошо. Намекнула, что давление было. Теперь же после посещения Корсакова всем, в том числе и ему, стало понятно, что больше никто не посмеет требовать от меня этого замужества.

– Но это не всё, – продолжил Корсаков зловещим тоном, от которого у меня по спине промчался полк мурашек. – На прошлой неделе к стряпчему уездного суда обращались от вашего имени с вопросом, нельзя ли заложить дом Вересаева Павла Александровича.

У меня глаза широко раскрылись. Вот это новость! И кто же это у нас такой любознательный?

– Что? – Дмитрий Александрович был настолько поражён, что рука его потянулась к вороту: ослабить давление. – Быть такого не могло, – прохрипел он. – Даже мыслей подобных не было. Это же наследство Екатерины.

Дядя перевёл взгляд на жену в поисках поддержки. А за его взглядом последовал и взгляд Корсакова, и мой туда же.

Лицо Варвары Петровны было свекольного цвета.

Ну давай, милая тётушка! Выкручивайся. Оказывается, ты и тут лапу пыталась наложить.

Варвара Петровна быстро взяла себя в руки.

– Я беспокоилась о наследстве племянницы, – заявила она с видом оскорблённой добродетели. – Фёдор Степанович говорил вчера о долге за аренду. Я хотела узнать, можно ли заложить дом, чтобы долг закрыть и «Светопись» сохранить. Для неё же старалась. Дмитрий Александрович, подтвердите, мы ведь как раз дела «Светописи» обсуждали, всё ли там ладно.

Дмитрий Александрович открыл рот и закрыл. Пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно.

– Действительно обсуждали, – сказал он наконец осторожно. – Только что.

Корсаков заметил заминку, и на его лице появилось скептическое выражение.

Он уже собрался задать следующий вопрос, но я его опередила. Пожалуй, пора было выручать дядю.

– Алексей Дмитриевич, позвольте, я скажу. Со «Светописью» как раз всё ладно. Перед вашим приходом я говорила с дядюшкой о том, что намерена сама ею заниматься. Не думаю, что понадобится что-то закладывать. Долгов на «Светописи» нет. Я разбирала бумаги и видела расписку Шубина. Аренда оплачена до первого марта сего года. «Светопись» я вчера посетила. Карл Генрихович доложил, что дела за последний год стали лучше, чем за предыдущий. У Варвары Петровны тоже есть все записи, мы как раз собрались изучить отчёты Карла Генриховича, которые он ежемесячно ей предоставлял. Но мне и разговора с ним хватило, чтобы понять: будет чем заплатить аренду первого марта за следующий год. Правда, тётушка?

– Правда, – процедила Варвара Петровна, пытаясь скрыть ненависть во взгляде, обращённом на меня.

Дядя едва заметно выдохнул и ослабил хватку на подлокотниках кресла. На его лице появилась сложная смесь облегчения и стыда. О том, что отчёты велись ежемесячно и где-то там складировались у его супруги, он узнал только сейчас и, несомненно, всё понял.

Понял, похоже, и то, что я его не подставлю. Во всяком случае, посмотрел на меня с благодарностью и надеждой.

Взгляд Корсакова тоже изменился. В нём появился интерес. Хотя и не без толики сомнений.

– Екатерина Павловна, – произнёс он, подаваясь вперёд. – Искренне удивлён.

Интересно чем? Связной речью несовершеннолетней девицы?

– Буду рад, если всё разрешится к лучшему. – В голосе Корсакова появилась обманчивая мягкость. – Но раз уж я здесь, позвольте мне, как представителю опеки, взглянуть на бумаги «Светописи». Вы всё-таки ещё очень молоды. Справитесь ли? Мне необходимо удостовериться, что с вашим наследством всё в порядке.

Э-э-э… Оно, конечно, благородно – удостовериться, что я и сейчас не под давлением. Но что ему показать? Журнал с убыточными поддельными цифрами, расписку, которую стащила тётя?

Едва Варвара Петровна вышла за бумагами, в кабинете воцарилось душное давящее молчание. И если Корсаков внешне был спокоен и холоден, то дядя заметно нервничал: ёрзал в кресле, вздыхал, потирал подбородок, мучил пуговицу на сюртуке, рискуя оторвать.

А тётушка всё не шла. Ещё что-нибудь прятала? Может, и так. Едва ли то, что я уже озвучила. На этом её уже поймали. Но кто знает, что ещё она могла скрывать от своего доверчивого мужа?

Наконец, тётя появилась с кипой кое-как сложенных мятых листов. Ну да, документы, которые нужны, именно так и хранят.

Дядя быстро поднялся с кресла и буквально выхватил бумаги из рук жены.

– Наверное, лучше вам за стол сесть, – предложил он гостю осипшим голосом. – Будет удобнее.

Корсаков молча обошёл стол и устроился в хозяйском кресле. Взял верхний лист. Просмотрел неторопливо. Видно было, как взгляд его скользит по строчкам, останавливаясь в заинтересовавших местах. Дочитав, отложил в сторону. Взял второй лист… третий.

Дядя молча наблюдал. По лицу Варвары Петровны можно было прочесть только то, что её незаслуженно обидели.

Я вздохнула. У каждого своя правда. Я ей, в принципе, не родственница, а лишний рот в семье. Хотя… лишний-то лишний, а поживилась она знатно.

– Доходы, судя по записям, неплохи, – произнёс наконец Корсаков, не поднимая взгляда. – А расходы каковы?

Дмитрий Александрович растерянно оглянулся на жену. Варвара Петровна поджала губы, словно говоря: «Сами разбирайтесь».

Ну что ж, твой выход, Катя.

Я поднялась с дивана, обошла стол и встала рядом с Корсаковым.

– Позвольте. – Я протянула руку к листу.

– Кресло Екатерине Павловне, – велел он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь.

Но дядя отреагировал моментально, подвинув мне своё кресло. Сам пересел на диван.

Корсаков немного отодвинулся, но всё равно мы оказались слишком близко. От него пахло табаком и немного цитрусом. Интересно, это парфюм такой?

Замедлилась я всего на пару мгновений, но, видимо, тётя восприняла это как растерянность и посмотрела на меня с торжествующей усмешкой.

Вроде как: «А вот мы сейчас увидим, Катенька, на самом деле ты умная или так, выделывалась». Слова «выделывалась» в лексиконе тёти, скорее всего, не было. Но взгляд её выражал нечто подобное.

Я мысленно усмехнулась и посмотрела на лист. Мне подвернулся отчёт за декабрь. Лист, исписанный мелким красивым почерком Карла Генриховича.

– Декабрь, – произнесла я ровным голосом. – Доход – сто семьдесят рублей. Жалование Карлу Генриховичу – тридцать. На материалы для работы при моём отце уходило примерно сто пятьдесят – сто восемьдесят в год. Но учитывая то, что Карл Генрихович перешёл с дагеротипа на коллодий, думаю, стоит заложить как минимум двести. Это примерно семнадцать в месяц. Округлим для удобства до двадцати.

Корсаков хмыкнул. Держись, предводитель, я только разгоняюсь.

– Аренда, если её раскидать на двенадцать месяцев, – это двадцать девять. Ну пусть тридцать.

Я на секунду замолчала, глядя на цифры. Тридцать плюс двадцать – полтинник. Сто семьдесят минус тридцать, минус пятьдесят…

– Чистая прибыль за декабрь – девяносто рублей.

Дядя издал странный звук: то ли кашлянул, то ли поперхнулся. Только Варвара Петровна не сдалась.

– Остальные месяцы были куда скромнее, – немедленно встряла она.

– Знаю, – невозмутимо согласилась я. – Самый слабый месяц – июнь. Доход – сто сорок, на тридцать рублей меньше декабря. Следовательно, прибыль – шестьдесят. Но это исключение. С апреля по декабрь был устойчивый рост. От Ста сорока до ста семидесяти рублей в месяц. Среднее арифметическое – сто пятьдесят пять в месяц. Умножаем на девять. Я уже сосчитала сегодня. Могу сказать точно: тысяча триста девяносто. Это доход. Теперь о прибыли. Если учесть, что аренда за текущий год уплачена, и нам надо вычесть только зарплату фотографа и расходы на реактивы, то остаток составит девятьсот семьдесят рублей. И это только за девять месяцев. А у нас ещё январь этого года. Данных за него я пока не видела, но, думаю, среди этих бумаг и они найдутся.

Я замолчала. В кабинете стало тихо.

Дядя смотрел на меня с изумлением. Корсаков… тоже смотрел. Я видела это боковым зрением, но не рисковала повернуть голову в его сторону. Варвара Петровна пребывала в потрясении. Мои девятьсот семьдесят прибыли против её шестисот восьмидесяти дохода заметно отличались.

– Я впечатлён, – произнёс Корсаков бархатным голосом, и я уловила в нём уважительные нотки. – Продолжаем, Екатерина Павловна?

Я резко выдохнула и молча кивнула.

Руки Корсакова начали быстро перебирать бумаги, передавая их мне одну за другой. Я невольно засмотрелась на его длинные пальцы.

Ему бы на рояле играть… Тьфу ты… Опять я не о том.

Отчёт за апрель. Июнь. Август.

Я просматривала каждый лист и откладывала в сторону. Нужно будет разложить их по порядку.

Май. Апрель. Октябрь.

Всё вперемешку.

И вдруг знакомый корявый почерк.

– А вот и расписка! – торжествующе воскликнула я.

Варвара Петровна всплеснула руками.

– Вот странно-то! Не понимаю, как она сюда попала.

Всё-таки есть у меня сила воли. Иначе смешок задавить не получилось бы.

Я сложила бумаги аккуратной стопочкой и встала.

– Дядюшка, позвольте взять всё это к себе. А также папку с договорами и конторскую книгу. Посижу вечером, посчитаю как следует. А утром пойду в «Светопись».

Дмитрий Александрович растерянно посмотрел на Корсакова.

– Алексей Дмитриевич, как вы полагаете… справится?

Корсаков поднялся.

– Судя по тому, что я только что слышал, – сказал он, – Екатерина Павловна в этих вопросах разбирается лучше всех присутствующих. Не вижу причин сомневаться. Но вы всё же присматривайте.

Я посмотрела на Корсакова исподлобья. Что значит присматривайте? И кого назначат надзирателем?

Предводитель явно оценил мой взгляд и поспешил исправиться. Как оказалось, он имел в виду другое.

– Дело для вас новое, – извиняющимся тоном пояснил он, – к тому же нечасто юные барышни подобными вещами занимаются. Не все вас воспримут всерьёз.

Чувство собственной важности мурлыкнуло у меня в душе. Получается, этот предводитель всё-таки воспринял?

– Дмитрий Александрович может и советом помочь, и с нужными людьми свести. – Он помолчал. – Да, вчера я заглянул в «Светопись», посмотрел, как работает Карл Генрихович. Фотографию у него сделал. Вам повезло, Екатерина Павловна, что ваш отец такого мастера нашёл. Дело достойное и в хороших руках приумножится. Я со своей стороны буду рассказывать о вашем ателье знакомым.

– Спасибо, Алексей Дмитриевич, – воспрянул духом дядя.

Лицо его просветлело. Выглядел он сейчас как человек, чудом избежавший казни.

– Забирай бумаги, Катенька, – ласково сказал он. – Пусть у тебя будут. Раз Алексей Дмитриевич сказал, что ты справишься, значит, так и будет. А я чем смогу…

– Спасибо, дядюшка. И вам спасибо, Алексей Дмитриевич.

Корсаков пожал дяде руку и повернулся ко мне.

– Признаться, не ожидал подобной осведомлённости от юной барышни, Екатерина Павловна. Очень вы меня приятно удивили.

Я почувствовала себя котом Матроскиным. Но шуточку: «Я ещё и вышивать умею» – придержала.

Корсаков сделал шаг ко мне, и я по наитию протянула руку.

Взгляд синих глаз встретился с моим, а затем Корсаков наклонился и поднёс мою руку к губам.

Обоняние снова поймало аромат цитруса. Лёгкое прикосновение, и вся рука от запястья до плеча покрылась гусиной кожей, а щёки обожгло жаром.

– Удачи вам со «Светописью», Екатерина Павловна. Прощайте.

На красивых губах Корсакова мелькнула улыбка, которая показалась мне самодовольной.

Вот я ворона! Стою и пялюсь на него, как зачарованная. И он прекрасно это понимает. Да на этого предводителя команчей, поди, все встречные барышни смотрят, раззявив рот.

– Прощайте, Алексей Дмитриевич. – Я постаралась произнести это как можно ровнее.

Про себя добавила: «Глаза б мои тебя не видели!»

– Может, всё-таки чаю, Алексей Дмитриевич? – спросил дядя, пропуская Корсакова вперёд.

– Благодарю, но в другой раз. Время уже позднее, а мне ещё в одно место надо заехать.

Дядя вышел вслед за гостем. В дверях, однако, задержался и повернулся ко мне.

– Катя, – произнёс он мягко, – как отнесёшь бумаги, выходи к вечернему чаю в столовую. Хватит тебе наверху сидеть. Ты уже выздоровела.

– Хорошо, – улыбнулась я.

На жену дядя даже не взглянул.

Дверь закрылась.

Варвара Петровна выждала секунду.

– Умна ты стала не по годам, – прошипела она. – Не надейся, что тебе это с рук сойдёт. Фёдор Степанович не из тех, кто стерпит оскорбление.

Я вздохнула и промолчала. Смысл что-то отвечать?

Не спеша уложила спасённые бумаги в папку «Свѣтопись», подхватила её и конторскую книгу и направилась к выходу.

– И на Корсакова рот не разевай, – зло бросила тётя вслед. – Не про тебя он.

Глава 11
Дневник

В комнате было пусто.

Я с грохотом опустила на стол отвоёванные в честном сражении документы и задумалась. Двери здесь не запирались. Сейфа, скорее всего, даже у дяди в кабинете не было.

И где я могу их оставить? Или в этом пока нет необходимости?

Едва ли тётя прямо сейчас придёт пакостить. Те документы, что она принесла, ей теперь нет смысла прятать. Конторская книга ценности не представляет. Она в запущенном состоянии, теперь её придётся заполнять мне. Остаются те документы, что в папке, из которой Варвара Петровна не так давно утащила расписку. Вот расписку прежде всего и стоит спрятать, а ещё договор на аренду.

Я раскрыла папку, чтобы проверить, что там есть ещё.

Ой! А вот и не только договор. Я просматривала листок за листком. Как же сложно всё-таки после мира, где все договоры печатались на компе, а не писались от руки, вчитываться в разные виды почерков.

Договор с аптекой Краузе – это название я уже слышала – на поставку почти всех необходимых компонентов. Отдельно договор с каким-то купцом Прохоровым на поставку коллодия.

Все договоры подписаны ещё Катиным отцом. И все рассчитаны на год. Я просмотрела даты. Ёшкин кот! С аптекой год заканчивается через пять дней, с Прохоровым – через три.

Это я вовремя заглянула.

Дверь тихонько скрипнула.

– Катерина Павловна…

– Заходи, нянюшка.

Марфа вошла, плотно притворив за собой дверь, и сразу окинула взглядом стол с разложенными бумагами.

– Куда всё это деть? – спросила я. – Двери здесь не запираются.

Марфа помолчала секунду, потом подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и достала со дна небольшой ключ.

– Вот. – Она протянула его мне. – Нижний ящик запирается. Два ключа от него есть. Один я у себя храню. Второй тут, если вдруг вам понадобится.

Я взяла ключ.

– Какая же ты предусмотрительная, нянюшка. Спасибо.

Марфа наклонила голову и сдержанно улыбнулась. Чувствовалось, что похвала ей приятна.

Я сложила расписку, договор аренды и оба договора на поставку в отдельную стопку, убрала в нижний ящик и заперла. Ключ повесила на шнурок под платье – пусть будет при мне.

Марфа проследила взглядом и одобрительно кивнула.

Дверь приоткрылась. Заглянула одна из тех девушек, что прибирались у меня и приносили еду.

– Барин велели передать: просят к вечернему чаю.

Несколько дней я уже в доме, а с обитателями незнакома. Так недолго и проговориться где-нибудь.

– Сейчас, – сказала я. – Подожди в коридоре.

Девушка вышла. Я повернулась к Марфе и спросила шёпотом:

– Как её зовут и вторую тоже?

– Эту – Глаша, – так же тихо ответила та. – Вторую – Поля.

Я кивнула и вышла.

В столовой уже горели свечи. Стол был накрыт по-домашнему: самовар, хлеб, масло, варенье в розетках, нарезанный пирог с капустой. Дядя сидел во главе стола один и указал мне на место слева от себя.

– Садись, Катенька, – предложил он, и в голосе его была такая неожиданная теплота, что у меня защипало в глазах.

Не привыкла я к такому.

Я оглядела стол. Приборы были на двоих.

Дядя сам ответил на невысказанный вопрос:

– Голова у Варвары Петровны разболелась. Прилегла.

Ну ещё бы у неё теперь не разболелось ничего. Сейчас начнётся симуляция за симуляцией из-за жестокосердной племянницы.

Я вздохнула и села. Дядя некоторое время молчал, глядя в свою чашку.

Наверное, стоило как-то извиниться за сегодняшнюю нервотрёпку, но он опередил. Поднял взгляд на меня.

– Спасибо тебе.

– За что? – искренне удивилась я.

– Что перед начальством не стала всего рассказывать, – сказал дядя негромко. – Виноват я перед тобой. Не сумел вовремя разобраться в делах. Понадеялся… – Он помолчал. – Теперь всё по-другому будет. Завтра поговорим обо всём обстоятельно. Знакомься с бумагами, говори, что нужно.

Я налила себе чай из заварника и долила воды из самовара. Всё это время думала, о чём именно сейчас стоит говорить, а о чём – нет.

Это я в своё время привыкла решать все вопросы за чашкой чая, а тут память Кати ненавязчиво подсказала, что за столом говорят только о приятном.

Похоже, дядя уловил мои колебания.

– Тебя что-то беспокоит прямо сейчас?

Я кивнула.

– Говори, – подбодрил он. – Много времени упущено. Не будем откладывать разговор.

И я решилась, раз уж сам спросил.

– Договоры на поставку материалов для ателье заключались на год ещё папенькой. С аптекой Краузе на основные ингре… смеси срок истекает через пять дней, с купцом Прохоровым на коллодий – через три. Их надо продлить.

Дядя поднял взгляд, и лицо его просветлело.

– Через три дня? Так завтра же и поедем.

Кажется, он готов был и прямо сейчас бежать, лишь бы исправить ошибки своей супруги.

– Погоди, дядюшка. – Я покачала головой. – Мне сначала надо разобраться, что и в каком количестве нужно. Оборот у ателье растёт, вероятно придётся говорить об увеличении поставок. Я сегодня сяду с бумагами, завтра зайду в «Светопись» – всё посчитаю. Вот после этого уже к купцам. Иначе разговор без точных цифр получится?

Дмитрий Александрович посмотрел на меня с некоторым удивлением.

– Как же разумно ты рассуждаешь, Катенька. Ты сейчас очень на Пашу похожа. – Он понурил голову, видимо уходя в воспоминания о своём брате, а потом вздохнул и снова поднял на меня глаза. – Как скажешь. Я готов, когда понадоблюсь.

Я почувствовала, как отпускает что-то внутри.

– Спасибо, дядюшка.

Он только махнул рукой. Но по лицу было видно, что доволен. Наверное, и сам рад, что может для меня сделать хоть что-то конкретное.

Был у меня ещё один вопрос, который за столом точно не стоило поднимать. Как изъять у Варвары Петровны хотя бы необходимую часть денег для того, чтобы первого марта с Шубиным за аренду рассчитаться? Я, конечно, и об этом спрошу, не постесняюсь. Но позже. А сейчас, когда за столом установилась тёплая семейная атмосфера, мне хотелось только одного: наслаждаться ею.

Мы поговорили о каких-то мелочах, я – о чае и о вкусном пироге. Дядя – о том, что Масленица скоро и что он уже справлялся у Корсакова о приглашениях на губернаторский бал. Корсаков обещал похлопотать. Я больше слушала, потому что для меня это был теперь вопрос, как встроиться в этот мир. Известие про бал меня встревожило. Там ведь танцевать надо.

– Дядюшка, – решилась я. – Я так давно не танцевала. Что, если я не справлюсь?

– Софья завтра приедет из пансиона, – ответил он. – Она тоже волновалась об этом. Приглашу вам учительницу по этикету. Лишнее повторение лишним не будет.

После чая я поднялась к себе, разложила на столе конторскую книгу, папку и отдельные листки с цифрами Карла Генриховича.

Но перед глазами всё ещё был самовар, а в душе – тепло от вечернего чаепития.

Что ж ты, Катя, не цеплялась за эту жизнь? И росла ты при живом отце, и дядя тебе не чужой. Я вот своих родителей просто не знала.

Тяжёлые времена были, когда родилась. Меня нашёл детдомовский дворник Игнат прямо в парке на скамье, когда шёл на работу ранним утром. Спасибо неизвестной матери, хоть в одеялко тёплое завернула, и морозы уже ослабели. В честь дворника я и фамилию получила: Игнатьева.

Но тут уж закон такой общечеловеческий: что имеем – не храним. Сколько раз я с жадностью смотрела на детей, капризно орущих на своих родителей… Да что там говорить…

Соберись, Катя, работать будем. А дядя… Дядю будем беречь и поддерживать.

И я склонилась над бумагами.

Писать в конторской книге я пока не рисковала. Почерк выдаст с головой.

– Нянюшка, – попросила я, – завтра, как пойдём в «Светопись», надо бы зайти куда-нибудь, купить прописи. И мне бы образец Катиного почерка и росписи.

Марфа понимающе кивнула и вышла.

Я взяла чистый лист и принялась переносить цифры. Рука устала быстро: непривычная работа, пальцы не слушались, строчки ползли куда хотели.

Вздрогнула, услышав скрип двери. Вернулась Марфа. В руках у неё было что-то тёмное – я сначала решила, что книга. Марфа подошла к столу и молча положила передо мной.

Небольшая тетрадь в тёмно-коричневом кожаном переплёте. На обложке – тиснёные инициалы «Е. В.» и маленький латунный замочек.

Я заметила, что пальцы у Марфы дрожат.

Щёлкнув замком, я раскрыла тетрадь.

Желтоватые страницы без линий. Ровные строчки – одна к одной, будто по линейке. Красивый уверенный почерк.

«Сегодня мы с папенькой ходили гулять на набережную. Встретили дядю Митю с Сонюшкой, и Сонюшка всё тянула меня к парапету – смотреть на рыбок…»

Я закрыла глаза на секунду. Это был дневник. И в нём – всё очень личное.

– Как только Катенька заболела, я его спрятала, – глухо произнесла Марфа. – На всякий случай.

Я смотрела на раскрытую страницу со щемящим ощущением в душе. Вот здесь, в этих записях, была настоящая Катя, её мысли, её переживания.

– Я буду очень бережно, – сказала я тихо.

Марфа молча кивнула и отошла к окну.

Я положила раскрытый дневник рядом с чистым листом и снова взялась за перо. Мне понадобится целое столетие, чтобы научиться так красиво писать.

Рука двигалась механически – цифры, слова, цифры. Я почти не думала.

И вдруг остановилась. Посмотрела на лист.

Строчки были ровными, почерк – изящным.

Вот как это работает. Память тела. Катя писала пером с детства – и стоило только расслабиться, перестать контролировать каждое своё движение, как руки вспомнили сами.

Не сразу я решилась с листочков перейти на конторскую книгу.

Стоило мне задуматься и попытаться понять, как именно моя рука выводит буквы, как я почувствовала себя той самой сороконожкой, которая запуталась в собственных ногах.

Потребовалось ещё не менее получаса для тонкой настройки, чтобы удерживать внимание на правильных цифрах и терминах и одновременно не думать о том, как именно у меня это получается.

Ну что ж… Вперёд, Катя! Следующий шаг.

Я открыла конторскую книгу. Страницы, заполненные Варварой Петровной, просто перелистнула, хотя руки чесались их вырвать. Пусть будут на «добрую» память, ну и как доказательство.

В отличие от дневника, книга была удобно разлинована вертикальными и горизонтальными линиями типографским способом.

Я перелистнула назад, к отцовским страницам. Посмотрела, как он озаглавил столбцы, сверилась с листочком Карла Генриховича.

Затем обмакнула перо и аккуратно вывела заголовки: дата, вид, число лиц, размер, примечания, приход. Обошлось без клякс.

Видов снимков было всего два: амбротип на стекле и дагеротип на посеребрённой медной пластине. Число лиц – групповой или портрет. Размер пластины: четвертная, половинная, целая – завтра в «Светописи» точнее узнаю размеры. Примечания: футляр простой, бархатный, раскраска, выезд. Приход – понятное дело – деньги.

Апрель. Первое число.

Амбротип. Один. Четвертная. Простой футляр. Полтора рубля.

Буквы и цифры ложились ровно.

Я поймала своего рода ритм.

В апреле за редким исключением были два-три клиента в день. Примерно поровну портретных и групповых. Нет, всё-таки перевес в сторону групповых, что логично. Семье дешевле сняться всем вместе, чем каждому по отдельности.