Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Марфа Григорьевна. Присядьте, пожалуйста.

Женщина покачала головой.

– Не положено мне сидеть в вашем присутствии.

Я присмотрелась: глаза у старой няни были покрасневшими.

– Когда никого нет – положено, – вздохнула я. – Нам с вами поговорить надо.

Марфа села на краешек стула, не поднимая на меня глаз.

Я начала с главного.

– Вы сказали, что примете меня, Марфа Григорьевна. Но это не значит, что у вас нет вопросов. И… я понимаю ваше горе. Я действительно не виновата в уходе Кати. Давайте я расскажу вам о себе, как всё произошло. Я родилась в 1991-м здесь, в России…

Марфа подняла на меня изумлённые глаза.

– Я пока не буду рассказывать обо всём, что случилось за эти почти полтора столетия, даже больше, чем полтора, потому что прожила я тридцать девять лет с небольшим. Потом постепенно расскажу. Сейчас только основное.

Детский дом был вторым пунктом, удивившим старую няню.

– Как же так? Чтоб дворянскую сироту да в приют отдали?

Пожалуй, не стоило вносить смуту о том, что в будущем классовое неравенство исчезнет. Не хватало на каторжный срок наговорить. Поэтому я отговорилась обещанием потом рассказать подробнее и перескочила на среднюю школу. В школе мне повезло с учительницей по труду. Именно она подарила мне свой старенький «Зенит-Е» и научила основам фотодела.

– Именно поэтому я думаю, что смогу справиться с управлением «Светописью».

Тут я правда немного слукавила: полной уверенности, что я смогу привнести значимые изменения, не было. Но зато я не сомневалась, что получится разобраться в цифрах.

– Потом я по квоте для сирот поступила в университет…

– Барышня – и в университет? – не выдержала Марфа Григорьевна.

Опять у меня вот-вот вылезет запрещёнка про свободу и равноправие. Придётся всё-таки откорректировать историю своего времени.

– Я должна была стать учителем литературы.

– Гувернанткой, что ли? Хорошее дело.

– Нет, учителем в школе для детей.

– Для девочек, стало быть.

Ну, пусть для девочек. Про то, что в школе я проработала недолго и перешла на писательские хлеба, я рассказывать не стала. А вот про подработку фотографом упомянула.

На этом нас прервал звук дверного колокольчика.

Марфа, услышав звонок, вскочила со стула, а я ускорилась.

В двух словах рассказала о том, как выпихнула мальчишек из-под падающего бетонного козырька и очнулась уже здесь.

Марфа судорожно всхлипнула и перекрестилась.

– Стало быть, детишек спасла, вот господь и сподобился тебя в другое место перенести, жизнь подарить… Может, и моя Катя так же… безгрешная душа… – Марфа Григорьевна часто заморгала глазами.

– Не знаю, – вздохнула я. – Я сама в такие истории не верила, а вот как получилось. Может, и Катя так же где-нибудь.

Про книгу, начало которой я продумала, и оно до странности совпало с моим попаданием, я тоже говорить не стала. Да и не успела бы.

За дверью послышались шаги.

– Значит, так господь управился, – шёпотом сказала Марфа. – Помогу я чем смогу. Только называй меня, как Катя называла, нянюшкой. И чтоб не догадались, и мне не так одиноко, и тебе… всё-таки ты тоже без родителей осталась.

Она смахнула слезу.

* * *

* неточная цитата из книги «Робинзон Крузо» Д. Дефо.

Глава 8
А не пора ли поскандалить?

Варвара Петровна вошла по-хозяйски, без стука. Окинула комнату взглядом, задержала его на Марфе и резко бросила ей:

– Ступай.

Марфа поклонилась и вышла. Варвара Петровна уселась на стул напротив меня и натянуто улыбнулась.

– Ну как, сходила в церковь? Исповедалась, причастилась?

– Да, тётушка.

– Тяжело, поди, после болезни?

– Слава богу, я себя хорошо чувствую.

– Это хорошо. – Тётя помолчала. – Да только по улицам тебе рановато шастать.

– Все бока отлежала, тётушка. Хотелось воздухом подышать.

– Это понятно. А в «Светопись» зачем заходила?

Опаньки! Быстро, однако, она пронюхала. Быстрее, чем хотелось бы.

– Ехали мимо, попросила остановить. Давно не была. Решила заглянуть и узнать, как дела обстоят.

– И как же?

– Карла Генриховича повидала. Он всё тот же. Работает не прерываясь. Когда я зашла, как раз готовил пластины к съёмке. Сказал, что ждёт клиентов.

– И что сказал? Много ли их бывает?

«А то вы не знаете, Варвара Петровна?» – подумала я.

Но вслух произнесла:

– Об этом мы не говорили. Он только жаловался, что денег на реактивы не хватает.

Тётя хмыкнула.

– Он всегда на что-нибудь жалуется.

– Я сама видела, как он пластины для фотографий теперь водкой обезжиривает вместо спирта. Говорит, на спирт средств не хватает. Батюшка мой сказывал, что непременно спирт нужен.

Варвара Петровна чуть прищурилась.

– Вот как. Так ему на спирт деньги выделяются. Поди, водой разводит из экономии. Надо будет проверить, не ворует ли.

Мне стало неприятно. Но я промолчала. Рано. Держись, Катя!

Тётя тем временем продолжила разведку боем:

– А что за бумагу ты из «Светописи» вынесла?

«Значит, информация от Шубина», – отметила я. В том, что он видел листок, я не сомневалась. Но вот то, что он придал этому значение и сообщил тёте, говорило, что купец встревожился. И следовательно…

– Карл Генрихович записал список реактивов, которых не хватает, – нашлась я. – Я хотела спросить у дядюшки, можно ли изыскать на это средства.

– А Дмитрия Александровича зачем беспокоить? Я сама управлюсь. Давай листок.

– Так нет его. Ветер вырвал из рук и под копыта лошади бросил, – вдохновенно врала я. – Но я наизусть помню.

Тётка помолчала секунду, потом хмыкнула.

– Ну нет так нет. Сама зайду завтра, проверю, что там. Хотя основное я и так знаю. – Варвара Петровна вздохнула с видом человека, которому тяжело говорить, но она всегда за правду, а потому молчать не будет. – Совсем плохо там стало. Боюсь, как бы «Светопись» вовсе не зачахла. А зачахнет – и останешься ты без приданого, Катенька. Поторопиться тебе надо с замужеством.

– А как же родительский дом? – спросила я. – Или не приданое?

Варвара Петровна посмотрела на меня с лёгким удивлением, словно я спросила о чём-то давно известном. В принципе, я помнила её слова о залоге, но решила ещё раз послушать, что скажет.

– Я ж тебе говорила, что твой батюшка его заложил перед самой смертью. А выкупить-то не на что.

– Странно, – произнесла я, наморщив лоб, словно пытаясь припомнить. – Батюшка незадолго до смерти говорил о доме иначе. Он, когда совсем плохо себя почувствовал, сказал, что дом и «Светопись» – это всё, что у нас есть, и если он помрёт, то мне останется.

– Вон как ты заговорила, – зашипела тётка. – А то, что денег со «Светописи» твоей на твоё же содержание едва хватает, он не говорил? «Светопись» ваша – баловство одно, какие с неё деньги?

Трудно было сдержаться, но я смогла. Цифры Карла Генриховича я дяде покажу – пусть сравнит.

Ободрённая моим молчанием, тётя продолжила, но уже мягче:

– Мала ты ещё в таких делах разумение иметь, Катенька. Я же тебе добра желаю. У Фёдора Степановича два доходных дома, мануфактура, бакалея. Будешь как сыр в масле кататься.

Сказать ей прямо сейчас, что никакого Шубина не будет? Скандал начнётся. А потом ещё один – из-за «Светописи». Вот вернётся дядя – и сделаем два в одном.

Тётка, видя, что я не возражаю, слегка оживилась.

– Кстати, встретила давеча Фёдора Степановича. Он обещался заехать после обеда. Приведи себя в порядок.

Она поднялась и вышла.

Я выдохнула с облегчением.

* * *

Обед мне по-прежнему принесли в комнату, но ела я без особого аппетита. Марфа смотрела на меня с нарастающим беспокойством.

– Уж не заболеваете ли вы снова, Катерина Павловна?

– Нет, нянюшка, всё хорошо. Завтракали недавно, не проголодалась ещё. – Я отложила ложку. – Полежу немного. Рано встали, в сон клонит.

– Варвара Петровна велели одеться да причесаться как следует, – напомнила Марфа. – Если не успеете – ругаться будет.

– Платье приготовь. А причешемся и оденемся, как придёт. Подождёт Шубин, если что. Не мне эта встреча нужна, а ему.

У Марфы приподнялись брови от моей дерзости, но она промолчала. И мне показалось, что ей понравилось.

Я легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. Мысли поплыли сами собой, и я незаметно задремала.

* * *

Мне снилось, что я в роскошном дамском платье выхожу из кареты возле красивого особняка. Вокруг несчётное количество цветов на клумбах. А у дверцы кареты стоит Корсаков и подаёт мне руку – спокойно, как будто так и надо.

Даже во сне я удивилась и, сделав шаг, оступилась. Корсаков поймал меня в объятия, и я несколько мгновений стояла, уткнувшись в его камзол, пахнущий горьковатой полынью. А затем я подняла голову. Он наклонился. Синие глаза оказались очень близко. Я чуть раскрыла губы, ожидая поцелуя…

– Барышня, вставайте. Шубин приехали.

Я открыла глаза. Ёшкин кот, такой сон прервали.

Рядом с кроватью стояла Марфа и нервно поглядывала на дверь.

– Плохо, что вас видели на улице, – покачала головой она. – Сказались бы уставшей. Сразу после болезни поход в церковь – нелёгкое испытание.

Я прислушалась к себе. Организм чувствовал себя неплохо. Даже очень неплохо.

– Болезнь уж три дня, как отступила, нянюшка, – сказала я, садясь на кровати. – Не вечно же на неё ссылаться.

– Так-то оно так, да только отложить бы встречу с купцом до прихода Дмитрия Александровича. – В голосе няни прозвучала тревога. – Не ровён час, Варвара Петровна вспомнит о каких-то своих делах да оставит вас с Шубиным наедине. Это ж потом разговоры пойдут о чести девичьей.

А вот это своевременное предупреждение.

– А если вы со мной пойдёте?

– Да какая из меня защита? Кто помешает Варваре Петровне услать меня по делам?

Понял – принял. Я задумалась.

– И, Катерина Павловна, не должно к прислуге на вы обращаться, – предупредила меня Марфа Григорьевна. – Так вы себя выдадите.

– Непривычно, – вздохнула я. – Вы меня старше.

– Вы дворянка, а я из простых горожан буду. Родители мои – из крестьян.

– Понимаю, – уклончиво ответила я. – Постараюсь.

Не было смысла заводить разговор об отсутствии сословий в будущем, мы-то с ней находились тут, в этом времени. А значит, ни к чему смущать народ. Права няня: привыкать мне надо.

Марфа помогла мне сменить платье на подобное, но из более тонкой шерсти. Пока она затягивала шнуровку, я попросила:

– Ослабь немного, нянюшка.

– Осанка пострадает, Катерина Павловна, – проворчала Марфа, но ослабила.

Чулки она подала хлопковые.

– Нянюшка, так не видно же под платьем, – попыталась возразить я, с тоской думая о том, сколько возни с подвязками.

Марфа посмотрела на меня с таким выражением лица, будто я предложила выйти к гостю в ночной рубашке, но аргумент подобрала другой.

– Только выздоровели, Катерина Павловна. Надевайте. От пола холод идёт.

После колючей шерсти хлопок показался мягким, и я смирилась.

Из предложенных трёх платьев я выбрала тёмно-синее, с закрытым воротом и длинными рукавами – скромное и строгое. Для домашнего визита нежеланного гостя в самый раз. Затем Марфа усадила меня на стул и принялась за причёску. Уложила волосы наверх, выпустила несколько прядей у висков.

– Поглаже причеши, нянюшка.

– Так моднее, Катерина Павловна.

– Мне там не перед кем красоваться.

Марфа одобрительно кивнула.

– Правда ваша, голубушка.

Мне почудилась лёгкая заминка перед словом «голубушка», но, видимо, няня тоже решила, что принимать новую реальность нельзя частично.

Марфа убрала пряди, как я попросила, уложила всё гладко, закрепила шпильками из незнакомого материала.

Затем отступила на шаг, оглядела меня и произнесла одобрительно:

– Строго выглядите, Катерина Павловна. Оно и к лучшему.

Едва Марфа убрала гребень в сторону, дверь распахнулась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и поморщилась.

– Что ты как монашка вырядилась.

– Разве это плохо, тётушка? – с невинным видом поинтересовалась я. – Батюшка в церкви говорил, что молодой девушке скромность к лицу.

– И в старых девах оставаться тоже к лицу?

– Это уж как Господу угодно, – смиренно ответила я.

– Шубин уже вторую чашку чая допивает, – не унималась тётка. – Переодеться некогда, так хоть локоны выпусти. – Она повернулась к Марфе: – Ну-ка.

– Не надо, нянюшка, – сказала я прежде, чем Марфа успела шагнуть ко мне с гребнем.

Варвара Петровна смотрела на меня несколько секунд.

– Дерзка ты больно стала, Катерина.

Я промолчала. Для неё дерзость, на мой взгляд – здравый смысл. Хотя, если купцу моя «Светопись» нужна, ему наплевать будет на то, как я выгляжу.

– Следуй за мной да не вздумай рот не в том месте открывать. Раз уж ты тут про скромность вещаешь, то и помни, что главное для девушки – старших слушаться.

Угу. Непременно, тётушка.

Тётя развернулась и, подождав, когда я встану за ней в кильватер, направилась к выходу.

На лестнице меня встретил запах свежей выпечки. Чувствовалось, что к встрече дорогого гостя готовились.

Холод ступеней проникал сквозь тонкую подошву домашних туфель. Пожалуй, Марфа насчёт чулок всё-таки права.

После лестницы гостиная встретила теплом: натоплено было сильнее обычного, видимо в честь дорогого гостя.

Шубин встал с кресла, едва я переступила порог.

– Екатерина Павловна. – Он поклонился с видом человека, знающего правила поведения в обществе и чувствующего себя равным среди равных. – Рад видеть вас в добром здравии.

Я, как и положено, присела в реверансе. Пока что это было единственное, что я усвоила из здешних правил. И даже теперь не была уверена, что дворянка должна перед купцом делать реверанс. Что, если тут по правилам положен простой кивок? Хуже всего то, что у Марфы этому не научишься.

– Благодарю, Фёдор Степанович.

Варвара Петровна вполголоса отдала распоряжение служанке, а едва та наполнила чаем три чашки, отослала её прочь.

Я села на указанный тётей стул, аккурат напротив престарелого жениха. Я бы на такого и в свои тридцать девять внимания не обратила, а отдавать за немолодого и пузатого молодую девчонку, какой была Катя, и вовсе кощунство.

«O tempora, o mores»*, – к месту всплыло в памяти знакомое выражение.

Оно, конечно, было знакомым, только я сама его никогда не применяла. А вот прорвалось. Похоже, Катю в пансионе чему-то учили.

Забавно будет, если выяснится, что я знаю французский. Наверняка в здешнем обществе, если я в него попаду, на нём разговаривают, как в книгах Толстого.

– Вы очень похожи на матушку вашу, Елизавету Николаевну.

Я с удивлением посмотрела на Шубина. Он изучал моё лицо, слегка сощурив глаза.

– Вы были с ней знакомы? – вырвалось у меня.

И я отметила, как тётя едва заметно поморщилась.

– Доводилось видеть. – Купец неожиданно вздохнул. – Красавица была – первая в губернии.

В голосе его что-то дрогнуло, едва заметно.

– Матушку все любили, – произнесла я с грустью и взяла на заметку.

Неслучайно он Катину мать вспомнил.

Шубин кивнул медленно, задумчиво и снова посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. Появилось неприятное ощущение, что он оглядывает уже приобретённый товар.

Я взяла чашку и отпила глоток. А вот это был сюрприз. Чай настоящий, хорошо заваренный, с приятной терпкостью. Вот это да! Я с удовольствием сделала ещё глоток.

Фарфор приятно грел ладони.

Варвара Петровна поставила свою чашку и повернулась к Шубину с деловитостью человека, которому некогда рассиживаться.

– Фёдор Степанович, вы хотели переговорить о «Светописи».

– Хотел, – согласился Шубин, но взгляд его ещё секунду задержался на мне, прежде чем переключиться на тётку. – Дело хорошее, перспективное. Только вести его надо умеючи. Без хозяйской руки долго не протянет.

– Вот и я о том же, – подхватила тётка. – Карл Генрихович – мастер, конечно, но голова у него только про фотографии и думает. Хозяйской руки, верно говорите, не хватает.

– А что ж Катерина Павловна думает? – Шубин повернулся ко мне. – Вы ведь нынче там были.

– Думаю, – спокойно ответила я, – что «Светопись» вполне может сама себя содержать при должном порядке в расходах.

Шубин напрягся. Он явно не ожидал такого ответа от барышни.

Варвара Петровна заговорила быстро, не давая паузе затянуться.

– Это она так думает. А на деле долги. За аренду год не плачено, Фёдор Степанович, сами знаете.

– Батюшка уплатил до первого марта, тётушка, – ровно сказала я. – Расписка сохранилась.

Шубин поставил чашку. Посмотрел на тётю молча и выжидающе.

У Варвары Петровны явно «в зобу дыханье спёрло».

– Какая расписка? – выдавила она, наконец, но её голос уже потерял прежнюю уверенность.

– Фёдора Степановича, – напомнила я с мстительным удовольствием. – Батюшка, когда совсем слёг, передавал дела дядюшке. Я при этом была. Так что долгов за «Светописью» нет.

– Не знаю, не слышала ни о какой расписке. Фёдор Степанович, а вы что скажете?

– Собирался внести оплату – помню, – помрачнев, произнёс купец. – Да только попросил отсрочку на месяц. Уже тогда дела «Светописи» не радовали.

– Вот именно, – поддакнула тётя. – А через месяц его уж не стало. Земля ему пухом.

Тётя перекрестилась.

– Я проверю в своих бумагах, – неохотно пообещал Фёдор Степанович, – только и вы уж, Варвара Петровна, у себя посмотрите. Нехорошо будет, если на сироте долг появится, которого нет.

И я отметила, как купец и тётя переглянулись. Заметила и едва различимый кивок тёти.

– А даже если и найдём бумаги… – Варвара Петровна поджала губы. – … первого марта за следующий год из каких денег платить будем?

Я пожала плечами. До приезда дяди я воздержусь, пожалуй. А то, если купец узнает, что «Светопись» далеко не убыточна, не вцепился бы в меня ещё крепче.

Хотя куда уж крепче?

Фёдор Степанович перешёл к делу:

– Если Екатерина Павловна ответит душевно на моё предложение руки и сердца, то и речи об этом не будет.

Обращался при этом купец к тётке, но взгляд его косил в мою сторону.

Видимо, так принято в этом веке: говорить о человеке в его присутствии, как будто его самого здесь нет.

Варвара Петровна, затаив дыхание, уставилась на меня.

Ну что ж, и мы так умеем. Я присоединилась к разговору о себе.

– Со всем уважением, Фёдор Степанович, – твёрдо ответила я. – Катерина Павловна пока что не собирается замуж.

Варвара Петровна охнула и всплеснула руками.

– Благодарю за угощение, Варвара Петровна. – Фёдор Степанович поднялся из-за стола. – Я, конечно, другого приёма ожидал, но настаивать не смею.

– Фёдор Степанович, да что ж такое, – всполошилась тётка. – Не в себе она после горячки. Катерина! Мы ж с тобой говорили об этом.

– Говорили, Варвара Петровна, – подтвердила я. – Да только я своего согласия не давала.

– Ну так подумайте ещё, Екатерина Павловна. – Тон купца изменился, сейчас я уловила в нём угрожающие нотки. – Время до первого марта у вас есть. Только оно быстро пробежит. Если что, долг оборудованием «Светописи» возьму.

– Это вряд ли, – спокойно сказала я. – Если не будет денег, то «Светопись» съедет до первого марта.

– Едва ли вы найдёте так быстро другое подходящее помещение под аренду в столь короткие сроки. Погубите дело вашего батюшки.

– И это если долга за этот год нет, – встряла тётя.

И я снова заметила, как она быстро переглянулась с купцом.

Вот же попала я между двумя торгашами. Как бы тётя чего с распиской не сделала.

– Всего доброго, Катерина Павловна. – Шубин поклонился и направился к выходу.

Варвара Петровна засеменила следом, но в дверях обернулась.

– Иди к себе, Катерина, провожу гостя – поговорим. – Варвара Петровна одарила меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

Я дождалась, пока стихнут шаги, и не удержалась: допила чай.

Всё-таки настоящий и заварен хорошо.

* * *

* O tempora, o mores( лат .) – «О времена, о нравы!» Цицерон, «Речи против Катилины».

Глава 9
Разговор с дядей

Некоторое время я колебалась: сразу пойти к себе или подождать Варвару Петровну в гостиной. В принципе, без разницы. Судя по её последнему взгляду, брошенному в мою сторону, она меня везде найдёт. Я налила ещё чашку чая и принялась пить маленькими глоточками, просто наслаждаясь вкусом.

Ждать долго не пришлось.

Варвара Петровна вошла в гостиную со скорбным выражением лица, которое пришлось бы кстати на похоронах.

– Мне жаль, племянница, что ты отвергла достойного человека. Когда-нибудь ты поймёшь, что упустила свою единственную возможность. Кто возьмёт тебя замуж без приданого? Ты же не думаешь, что я Сонечкино приданое на двоих буду делить?

– Нет, конечно. Я на него и не претендую.

– Ишь ты, не пре-тен-дует она, – по слогам проговорила тётя. – Слово-то какое модное. А на что ты пред… претендуешь? На то, чтобы всю жизнь в приживалках при сестре жить? Ну что ж, образование у тебя есть, будешь нянькой да гувернанткой при своих племянниках. А ведь могла бы… – Варвара Петровна всхлипнула и вытерла глаза платком.

– Как сыр в масле… – подсказала я.

Тётя посмотрела на меня с подозрением. Видимо, с интонацией я не угадала.

– Именно как сыр в масле, – нерешительно продолжила она. – Только едва ли Фёдор Степанович после такого оскорбления зашлёт сватов в третий раз. Первый раз ты изволила притвориться и упасть в обморок, а сегодня…

– Притвориться? Вы хотите сказать, тётушка, что горячка, когда я едва не умерла, была притворством?

– Горячка – следствие твоего неразумного поведения. Не ты ли бросила в лицо одному из богатейших людей города: «Нет! Ни за что!» А уже потом свалилась в безобразный наигранный обморок. Даже упасть красиво не смогла, рухнула, как полено.

В этот момент я как раз сделала очередной глоток чая и едва не подавилась.

– Вы хотите сказать, тётушка, что, если бы я осела на пол изящно, это выглядело бы более естественно? – Мне стоило труда произнести это без сарказма.

– Это можно было бы выдать за флирт. Но Фёдор Степанович простил, узнав, что ты больна, и пришёл второй раз. – Варвара Петровна горестно вздохнула. – И то, что казалось случайностью, сегодня стало оскорблением.

– Оскорблением? – Я сощурила глаза. – Разве можно назвать вежливый отказ оскорблением? Скорее, это Фёдор Степанович своими угрозами разорить «Светопись» перешёл границы, превратив сватовство в торг.

Тётя изумлённо моргнула, выходя из образа плакальщицы на моих похоронах.

– Да что ты такое говоришь, охальница⁈ Он по доброте душевной твою жизнь устроить хотел, дело твоего отца спасти.

– Вы сами в это верите, тётушка? – не выдержала я.

Она опешила.

– Во что?

– В доброту душевную. Когда это купец своей выгоды не знал? Что вы ему пообещали за меня? Только «Светопись»?

– Да как ты смеешь?

И меня осенило. Рука застыла в воздухе, так и не поставив чашку на стол.

А точно ли это игра в одни ворота? Гораздо интереснее, что Шубин тёте пообещал… Ведь если милая тётушка весь год «стригла» фотоателье, как овечку, и готова от этого отказаться, значит, мзду ей за это купец обещал куда большую. Это надо бы обдумать и попытаться понять.

– Смею, Варвара Петровна. «Светопись» мой отец основал не для того, чтобы она в чужие руки перешла.

– Да кому она нужна?

– Мне, – твёрдо сказала я. – И вашему Фёдору Степановичу, который понимает, что дело это прибыльное.

– С чего бы? – Варвара Петровна начала закипать. – Одни убытки с твоей «Светописи». Если бы я из хозяйственных денег последние два месяца на спирт да на всякие аптечные порошки и вонючие жидкости не выделяла, то и вовсе всё остановилось бы.

– Хорошо. – Я вскинула подбородок и пристально посмотрела тёте в глаза. – Поговорю сегодня с дядей. Сама займусь «Светописью», чтобы вам на неё больше не надо было тратить свои деньги. В столицах, говорят, фотография всё моднее и моднее становится. Глядишь, и заработаю себе на приданое.

У Варвары Петровны чуть глаза из орбит не вылезли.

– Заработаешь? Да когда это дворяне делами занимались? Говорю ж тебе, бестолковая, Фёдор Степанович из милости…

– Нет, тётушка, в милость купеческую я не верю. Да и не хочу я за старика идти. Даже гувернанткой у племянников лучше быть. Батюшка в гробу перевернётся, если я дворянство на сытую жизнь променяю.

Варвара Петровна побагровела.

– Перевернётся! – Голос у неё сорвался. – Да батюшка твой и сам без гроша помер, вот и всё его дворянство! Одна гордость осталась, а с гордости сыт не будешь! Чем тебе купец не угодил, чтобы ты нос задирала?

– Однако же сами вы предпочли выйти за дворянина не из богатых, – заметила я. – И для Сони, насколько я понимаю, тоже не купца ищете.

– А это тебя не касается, – отрезала тётя.

– Не касается, – миролюбиво согласилась я. – Насчёт «Светописи» я с дядей поговорю сегодня. Думаю, моих знаний арифметики хватит, чтобы разобраться: прибыль там или убытки, при том что посетителей стало больше, чем при батюшке.

Варвара Петровна побледнела. В глазах мелькнула тревога.

А ну как дядя узнает о её махинациях. А ведь он узнает, и сегодня же.

– Не думаю, что у Дмитрия Александровича найдётся время делами «Светописи» заниматься, у него своих дел много, – процедила она. – Нечего тебе его отвлекать. Иди к себе, Катерина.

– Вот потому и поговорю, что раз ему некогда, – заявила я, поднимаясь. – Сама займусь «Светописью», пока она совсем в упадок не пришла.

Поднявшись наверх, я обнаружила в своей комнате двух девиц. Одна перекладывала вещи в комоде, вторая перестилала постель. Марфы не было.

Приборка приборкой, а, кажется, я предусмотрительно листок с аргументами не оставила здесь. Хотя, возможно, это у меня уже паранойя началась.

Пожалуй, всё-таки паранойя.

Девушки быстро и качественно прибрали комнату. Я сделала вид, что смотрю в окно, но искоса на них поглядывала. Чёткие, отточенные движения. Нос, куда не надо, ни одна не совала.

В комод уложили свежее бельё вместо того, которым застелили постель. В верхний ящик, куда вчера Марфа по моей просьбе убрала письменные принадлежности, они не заглянули, по крайней мере при мне, то есть на обыск непохоже.

Затем одна из девушек, подобрав юбки, вымыла пол. Вторая одновременно с ней протирала пыль. Закончив приборку, они ушли.

Я подождала, пока стихнут шаги, сбегала в соседнюю комнату и забрала свой листок.

Вернулась Марфа.

– Нянюшка, как только Дмитрий Александрович приедет – скажи мне сразу.

Марфа кивнула.

– Пойду спрошу Тимофея. Может, знает, когда барин вернётся.

Марфа ушла, а я достала из комода чернильницу и бумагу.

Пока есть время, можно переписать список реагентов. Если получится поговорить с дядей, то этот, скорее всего, ему отдам.

Я обмакнула перо и вывела первое слово: «Нитрат». Оно получилось корявым, к тому же на последней букве расплылась жирная клякса.

М-да, я и шариковой ручкой ровнее не написала бы. Но там хоть без кляксы обошлось бы. А я ещё нос воротила, когда в конторской книге после почерка Катиного отца увидела каракули тёти.

Я вздохнула. С такими каракулями Штирлица раскроют за пару секунд. Нужно больше бумаги, больше времени и желательно образец Катиного почерка. А этот список придётся прятать ещё тщательнее, чем бумагу от Карла Генриховича.

Второй раз нитрат серебра получился без кляксы. Йодид калия – тоже вполне читаемым. На бромиде калия перо зацепило бумагу, и вуаля: снова клякса.

Я промокнула её пузатым пресс-папье и продолжила. Спирт. Пирогалловая кислота. Гипосульфит натрия.

Строчки вышли кривыми и украшенными четырьмя кляксами.

Цифры я переписывать не стала. В этом не было смысла. Порядок я и так помнила: против ста пятидесяти, а то и ста шестидесяти, записанных Карлом Генриховичем, от шестидесяти до восьмидесяти в конторской книге.

Доход с апреля по декабрь по тетради Карла Генриховича составил тысячу триста девяносто рублей. В записях Варвары Петровны значилось шестьсот восемьдесят. Разница – семьсот десять. За девять месяцев.

Ещё раз прикинула расходы: жалование Карлу Генриховичу за те же месяцы – двести семьдесят, реагенты и стекло – около ста пятидесяти. В остатке – девятьсот семьдесят. Аренда Шубину уплачена отцом до первого марта: расписка это подтверждает. Но первое марта уже близко, и следующие триста пятьдесят рублей взять неоткуда. Зато доход за десять месяцев осел где-то у тётушки.

Мне не хватало знаний. Девятьсот семьдесят – это много или мало? Для меня, пережившей девяностые, когда зарплата исчислялась миллионами, понять было сложно. Будем, значит, собирать всё по крупицам.

Главное, что, по словам Карла, после перехода на мокрый коллодий цена упала и количество клиентов увеличилось. Ателье умирать не собирается, потому-то Шубин вокруг него и крутится: чует деньги.

Свои каракули я убрала под скатерть на столе, предварительно убедившись, что чернила просохли. Листок Карла Генриховича сложила вчетверо и спрятала в рукав.

Я откинулась на спинку кресла и усмехнулась. Пока я просматривала ролики в ютубе и гуглила, мне казалось, что будет очень круто, если фотодело в одном отдельно взятом уезде шагнёт лет на двадцать вперёд. От мокрого коллодия с длинной выдержкой – к сухому желатину с короткой.

Преимущества очевидны. Фотографу не придётся таскать с собой палатку, чтобы сразу же проявлять пластины. Людям не придётся сидеть неподвижно, не моргая, по полминуты. Можно спокойно ходить по городу и снимать даже уличные сценки. И сухие пластины можно таскать с собой сколько угодно. И проявлять хоть на следующий день.

Вот только из процесса перехода я запомнила всего две вещи: нужно этот желатин сварить – это раз, и нужно бромид калия с нитратом серебра в этом желатине соединить при температуре примерно пятьдесят градусов и в таком состоянии продержать от трёх до пяти часов – это два. Отсюда две проблемы: первая – желатин должен быть чистым, иначе пятна и разводы, вторая – обеспечить пятьдесят градусов на протяжении длительного времени в мире, где нет нормального градусника. Или есть?

Короче, столкновение с реальностью оказалось жёстким. Поэтому хватит, Катя, фантазировать. Нам и на мокром коллодии будет неплохо, если отодвинуть от управления Варвару Петровну.

– Катерина Павловна, – услышала я негромкий голос Марфы Григорьевны. – Вы никак уснули.

– Нет, нянюшка, я просто задумалась.

– Приехал, стало быть, Дмитрий Александрович и сразу в кабинет к себе ушёл.

– А Варвара Петровна?

– Она там же, с ним. И вечерний чай велела туда подать.

– Значит, и мне пора.

Я встала, одёрнула платье.

– Ну, нянюшка, пожелай мне удачи.

Марфа Григорьевна молча перекрестила меня.

Я спустилась по лестнице на первый этаж и направилась к кабинету. У двери замедлила шаг. Она была прикрыта неплотно.

– … пришёл по делу, – донёсся из кабинета взволнованный голос Варвары Петровны. – Он ведь уж давно ждёт выплаты долга. А Катя ему такое наговорила – я чуть со стыда не сгорела. Фёдор Степанович поднялся и ушёл. И что теперь? А ежели в суд подаст?

Ну, всё ясно. Я постучала и вошла, не дожидаясь ответа.

– Добрый вечер, дядюшка. Кажется, я вовремя.

Дмитрий Александрович поднялся мне навстречу. Затем указал на свободное кресло.

– Садись, Катя.

Варвара Петровна выпрямилась, поджала губы и посмотрела на меня недобрым взглядом.