Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23
Гость к обеду

– Чудно вы говорите порой, Катерина Павловна, – негромко сказала Марфа, когда сани тронулись. – Я не все слова понимаю, а посторонний человек и подавно удивится.

Так, что я опять ляпнула? «Скоординируем»? Надо следить за речью. Рядом с Марфой я совсем расслабилась, но общаться придётся не только с ней.

– Я постараюсь, – со вздохом ответила я и кратко набросала план на следующее утро.

Много времени это не заняло. Марфа лишних вопросов не задавала, а просто всё приняла к сведению.

Дальше мы ехали молча. Я разглядывала новую для меня улицу. Дома на Московской мало чем отличались от домов на Большой Сергиевой. Разница была только в том, что здесь не было великолепного вида на Волгу и потому роскошные особняки возвышались по обе стороны улицы, сад переходил в сад, на некоторых чугунных воротах встречались гербы – не на всех, всё-таки титулованные особы, видимо, предпочитали города покрупнее Светлоярска.

Внезапно после очередного особняка слева открылось большое пространство: площадь с чугунными фонарями по периметру и зданием выше всех соседних в глубине.

Высокие колонны, окружавшие вход, подъезд для карет под портиком, вылепленные на карнизе между первым и вторым этажами маски – всё говорило о том, что это и есть местный театр, о котором недавно так высокомерно отзывались спутницы Корсакова. У дороги стояли две тумбы с афишами.

– Постойте! – Я даже привстала в санях.

Извозчик натянул поводья.

– Опоздаем к обеду, – проворчала Марфа.

– Я только расписание посмотрю.

Буквы на афишах были крупные. Выходить из саней необходимости не было. Я просто перегнулась через край. На одной тумбе красовалась афиша уже знакомого мне «Севильского цирюльника», на второй – крупными красными буквами значилось «Премьера» и ниже:

«Свадьба Фигаро»

Опера въ четырёхъ дѣйствіяхъ

Музыка Моцарта

Я посмотрела на даты. Премьера уже завтра, в субботу, – значит, на «Цирюльника» я едва ли успею. А вот на Моцарта…

В памяти возникли образы Миронова и Ширвиндта в блестящей комедии «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

Опера не комедия, но внутри появилось стойкое ощущение: «Я должна сходить в театр» – и следом непонимание: «Зачем мне это?»

Очень вероятно, часть этого желания принадлежала не мне.

Я откинулась на спинку сиденья.

– Нянюшка, а Катя ходила с отцом в театр?

– Почитай, каждый раз, как на каникулы из пансиона приезжала.

– А последний год?

– Так я же вам говорила, Варвара Петровна баловством это всё называла да на безденежье жаловалась. А барышня моя слово ей поперёк сказать боялась.

Безденежье, значит.

– А если я Соню с собой позову, и ты будешь с нами для приличия?

Марфа покачала головой.

– Таким, как я, только на галёрке место, а вам, барышням, – ложа или партер. Без родственника мужеского пола не годится в места развлечений ходить.

Я закатила глаза. А что годится?

Но вопрос задала другой:

– И Дмитрия Александровича не убедить сопроводить нас?

– Да как же… Варвара Петровна скажет, что дорого.

– А если я сама заплачу за билеты для всех троих, неужели он не пойдёт?

Няня издала странный звук, словно воздухом подавилась.

– Как можно за счёт племянницы? Он же дворянин.

Ну, зашибись…

– Как говорила нянечка у нас в сиротском приюте: «На телегу не сяду и пешком не пойду», – проворчала я с подступающим раздражением.

Лицо Марфы неожиданно просветлело.

– Матушка моя так же говорила, когда я упрямилась.

У меня в душе потеплело.

– Ладно, придумаю что-нибудь. В крайнем случае мы с тобой вдвоём с галёрки посмотрим.

А поскольку у няни рот протестующе раскрылся, я наклонилась к её уху и заговорщически прошептала:

– А я переоденусь служанкой, чтоб никто не узнал.

Не удержавшись, я засмеялась, глядя в ошарашенное лицо Марфы.

– Всё бы вам шутить, Катерина Павловна. Так меня удар когда-нибудь хватит.

Шутить? Ну пусть пока так думает.

Театральная площадь осталась позади. Улица поднималась вверх, и чем ближе к Соборной, тем богаче становились дома.

– А это губернаторский. – Марфа указала на одноэтажный дом с мезонином.

К моему удивлению, выглядел дом губернатора скромнее соседских. У них тут что, губернаторы мзду не берут?

В памяти всплыли строки из дневника – что-то про губернаторшу. Катя восхищалась её нарядом, драгоценностями, но робела от высокомерного взгляда.

– Губернаторшу Анной Викторовной зовут? И какова она?

Марфа помолчала секунду.

– Молодая, красивая, – сказала няня с тяжёлым вздохом. – Андрей Кириллович её из столицы привёз. Да только родила она намедни. Поговаривают, не переживёт своего ребёночка.

У меня сердце сжалось от жалости к неизвестной мне молодой и красивой женщине. Обсуждать эту тему не хотелось, но, когда мы выехали на Соборную площадь, я перекрестилась вслед за Марфой, глядя на Собор, – не потому, что так принято, а потому что где-то глубоко внутри захотелось чуда.

Уже чуть позже я вспомнила про литмоб, который был в прошлой жизни. А ведь была у одного из авторов попаданка в губернаторшу. Только я ничего не могла вспомнить о деталях. Да и пообщаться на эти темы я толком ни с кем не успела. У меня в тот момент был дедлайн по двум книгам. К тому же, чем реальнее становился этот мир, всё моё прошлое из далёкого будущего словно в туманную пелену уходило.

– Приехали, барышня. – Марфа тронула меня за рукав. – Попросить извозчика обождать?

Я вынырнула из невесёлых дум и кивнула.

– Да, я только фонарь и корзинку отдам. Ты здесь подожди.

Марфа не стала спорить.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

У Карла Генриховича были клиенты: дама средних лет в тёмном платье с кружевным воротником. Рядом с ней – молодой человек лет восемнадцати-двадцати в тёмно-синем мундире с фалдами, голубым воротником и металлическими пуговицами, на которых расправил крылья двуглавый орёл.

Появилось ощущение дежавю. Я вроде как видела уже такой мундир и чётко понимала, что парень – студент. Сам же носитель мундира был мне незнаком.

– Катерина Павловна? – Брови женщины изогнулись.

Ну вот и первое столкновение с человеком, который меня знает.

Я сделала реверанс, мучительно соображая, как вести себя в такой ситуации. Была бы рядом Марфа…

Но дама сама спровоцировала.

– Не ожидала вас тут встретить.

Фр-р-р, а кого ожидала? Уж не тётушку ли мою?

– Мой отец оставил мне «Светопись», – произнесла я довольно холодно. – Разве странно, что я интересуюсь, как тут дела идут?

– Я полагала, что эта задача легла на плечи Дмитрия Александровича, а не юной девицы. – Дама сощурилась.

– Разумеется, на его. Но моё совершеннолетие скоро, не очень правильно всю жизнь сидеть на шее у родственников.

У дамы округлились глаза.

– Однако вы, Катерина Павловна, очень изменились с нашей последней встречи. И вы сюда одна, без сопровождения, приехали по делам «Светописи»?

Ну как же, девица одна приехала – непотребство.

Внутри всё закипело, но я выдавила из себя приветливую улыбку – надеюсь, на оскал она не была похожа. Я уже собралась успокоить даму, которой до всего есть дело, сказав, что няня ждёт свою маленькую подопечную снаружи, Карл Генрихович опередил:

– Что вы, как можно, Елизавета Михайловна? Катерина Павловна с утра со своей няней, Марфой Григорьевной, уже были.

– И сейчас вместе, – сухо продолжила я, чуть вскинув подбородок. – Она меня ждёт.

Как же мне неприятно было отчитываться перед местной блюстительницей нравов, но… я же решила следить за собой.

– Карл Генрихович. – Я поспешила сделать то, зачем приехала. – Вот ваша корзинка – и в ней сюрприз. Только разворачивайте осторожно, чтобы не разбился. Не сейчас, позже, посмотрите. Простите, что отвлекла. Всего доброго, Елизавета Михайловна.

Я сделала ещё один реверанс, собираясь испариться, но в этот момент парень коснулся руки своей маменьки, словно на что-то намекая. И губы Елизаветы Михайловны растянулись в акульей улыбке.

– Погодите, Екатерина Павловна, неужели вы совсем забыли моего сына? Странно, странно. Вы, конечно, когда виделись, совсем юными были, однако… В таком случае позвольте вам его представить заново: Николай Сергеевич Арсеньев.

Студент поклонился.

– Екатерина Павловна, рад видеть вас в добром здравии. Думаю, маменька преувеличивает нашу забывчивость, мы с вами на детском балу кадриль танцевали. Ваша кузина, Софья Дмитриевна, тогда, помнится, совсем мала была. А нынче на Рождественском балу я имел честь с ней встретиться. Не могли бы вы ей поклон от меня передать?

Я на миг замерла. Ах, вон оно что! Уж не тот ли это Н. А. который потом Сонюшке записочку писал?

– Как не помнить, помню, Николай Сергеевич. – Я снова присела. – И кадриль помню, и вас. Приятно было свидеться. Сонюшке непременно передам.

Аж скулы свело от вежливости.

Я таки раскланялась и выскочила из «Светописи» с горящими щеками. Этой Елизавете Михайловне палец в рот не клади. Сколько ещё подобных встреч мне предстоит?

Как по минному полю, нет, как по тонкому льду… Я писатель или нет? Сплошные штампы… Вот: как с завязанными глазами по канату. Кажется, так лучше. Лучше… но не легче.

– Всё хорошо, Катерина Павловна? – с тревогой спросила меня няня, когда я устроилась в санях.

– Нормально, – ответила я. – Но там клиенты были. Некая Елизавета Михайловна, кажется, Арсеньева.

Марфа ахнула.

– Арсеньева? Вы с ней поосторожнее, Катерина Павловна. Очень уж резкая на язык дама. Её суждений весь Светлоярск опасается.

– Я старалась быть вежливой, – буркнула я. – Да мы и не поговорили толком. Её удивило, что я без сопровождения, а Карл Генрихович заступился.

Марфа с сомнением покачала головой.

Про Николая я ничего говорить не стала, но задумалась, передавать ли Соне привет, то есть поклон. Совсем у девчонки крышу снесёт. А с другой стороны, Соня непременно об этом узнает. Я бы в её возрасте простила своей родственнице такую заботу? Правда, родственников у меня не было. Но, чую, не простила бы.

* * *

Из прихожей я услышала доносящийся со стороны кухни громкий голос Варвары Петровны. Тётушка отдавала последние распоряжения. А вот она наш звонок не заметила. Ну и хорошо. Меньше негатива.

Я не побежала к ней здороваться и радовать известием, что успеваю к началу обеда. Буду приятным сюрпризом чуть позже.

Честно говоря, мои благие намерения по максимуму сглаживать острые углы несколько ослабели – после того как Архип рассказал о визите тёти вместе с Шубиным в родительский дом.

Нет, специально я на рожон по-прежнему не собиралась лезть, но, пожалуй, стоит в будущем больше думать о своих интересах, а не стремиться быть удобной для Варвары Петровны.

Хочет она Соню за Корсакова пристроить – флаг ей в руки. Я предводителю навязываться не собираюсь. Мне он нужен для решения деловых вопросов. Тем более сам предложил. И едва ли правильно опаздывать на встречу. Да, именно на деловую встречу.

В свою комнату я поднялась незамеченной.

Марфа первым делом призвала на помощь Глашу, и та по её распоряжению помогла мне снять слишком тёплое платье, лишние юбки, спасавшие от мороза, и ослабила корсет.

– Платье барышни готово? – строго спросила Марфа. – Неси.

Я, пользуясь передышкой, с удовольствием вдохнула нижними отделами лёгких. Выгнула спину по-кошачьи, наклонилась вправо-влево, растягивая межрёберные. Марфа наблюдала за мной с уже выработанным спокойствием, но на дверь поглядывала с опаской.

Я и сама понимала, что остальных домочадцев пугать не стоит, поэтому при звуке лёгких торопливых шагов Глаши прекратила извиваться и села на стул, чинно сложив руки на коленях.

Глаша внесла платье на вытянутых руках.

– Почему именно это? – удивилась я, поняв, что Марфа на этот раз все решения приняла сама.

Видимо, насмотрелась на мои мучения при каждом выборе наряда.

– И цвет вам подходит, и жарко в нём не будет, – пояснила она.

Глаша аккуратно разложила платье на кровати.

Я с интересом разглядывала ткань. Вроде зелёная, но не совсем. Как будто зелень приглушили туманом.

– Сложный цвет, мне нравится, – одобрила я.

– Сложный?

– Ну да, ни зелёный, ни серый, а что-то между. И спокойный. Как его назвать?

– Шалфейный.

Я задумалась, вспоминая цвет листьев шалфея.

– Да, пожалуй.

– К вашим глазам подойдёт.

И для деловой встречи тоже сгодится. Не вишнёвое, как у любительниц красоваться. Пусть не думает, что нынешней Кате он хоть сколько-нибудь интересен.

– Отдохнули, Катерина Павловна? Глаша, затягивай корсет.

Ну да, подышала немного – и хватит с меня.

Хотя грех жаловаться. Я за весь день ни разу не ощутила неудобств от корсета. Привыкла, что ли? Или для этих рёбер стянутое состояние – привычное, потому и не замечаю?

Глаша затянула корсет, завязала тесьму и выпрямилась.

– Извольте ваши руки поднять вверх, барышня.

Я подчинилась. Платье накрыло меня с головой, мягко скользнуло вниз, юбка расправилась сама. Глаша зашла за спину и принялась застёгивать крючки – снизу вверх.

– Плечи назад, Катерина Павловна, – скомандовала Марфа.

Я послушно отвела плечи. Лиф лёг по фигуре плотно, без складок.

– Готово, – отрапортовала Глаша.

Марфа обошла меня кругом, поправила юбку сзади, чуть потянула манжет.

– Теперь садитесь.

Я опустилась на стул, и Марфа занялась причёской. Судя по вздоху, который она издала, зрелище было не для слабонервных. Ну ещё бы, столько мест объехали за утро! В зеркало я себя не видела, но подозревала, что на голове вариант вороньего гнезда.

Марфа вынимала шпильки одну за другой и передавала их Глаше. О! Это было чудесное ощущение, жаль, быстро закончилось. Расчёсывание несколько испортило впечатление. Без нормального бальзама это было тем ещё испытанием. Затем шпильки отправились в обратный путь, перекочевав с Глашиной ладони в мою причёску.

Я встала, покрутилась, подвигалась и снова подивилась тому, что чувствую себя преотлично. И корсет, и слои юбок, и причёска – всё было привычным.

Соматика оказалась надёжнее сознания. Пока мозг приноравливался к девятнадцатому веку, тело просто продолжало жить с ним в согласии.

Зеркала только не хватало, чтобы оценить свой внешний вид.

Марфа снова оглядела меня со всех сторон и удовлетворённо кивнула.

– Хорошо, что на морозе погуляли. Никаких румян не надо.

А Глаша поддержала её, заявив с неподдельным восторгом:

– Вы такая красивая, барышня.

Пожалуй, и без зеркала можно обойтись. Вот переберусь в свой дом…

Снизу донёсся приглушённый расстоянием и закрытыми дверями звук колокольчика.

Я вздрогнула, и сердце забилось быстрее. Это ещё что за ненормальная реакция?

– Пора, Катерина Павловна, – сказала Марфа. – Негоже заставлять гостя ждать.

– Но не мне же первой к нему выбегать.

– Не вам. За то не беспокойтесь: Дмитрий Александрович и Варвара Петровна встретят. Но пока вы не спеша спуститесь – как раз хорошо будет.

Я вышла из комнаты, ощущая слабость в коленях. Это ведь из-за того, что за утро находилась? Хотя… я ведь впервые буду присутствовать на обеде. А знаний у меня о застольном этикете – тот минимум, который знают все даже в двадцать первом веке. А ну как не ту вилку не той рукой возьму? Может, всё-таки стоило к концу обеда приехать?

Поздно. На лестничной площадке я едва не столкнулась с розовым облаком. Соня тоже услышала звонок и спешила вниз. При виде меня она остановилась и просияла.

– Катя! Как я рада, что ты успела к обеду! – воскликнула она. – Мне так неловко было бы без тебя.

– Да-да, я помню, Корсаков тебе совсем не нравится, – фыркнула я.

– Зато тебе всегда нравился, – простодушно заявила Соня.

– Глупости! – вспыхнула я. – Он совершенно не в моём вкусе.

Соня хихикнула, но я поджала губы.

– И вообще, у меня с ним сегодня деловая встреча.

Глаза Сони расширились.

– Деловая… что? Как это?

– Потом расскажу, – отмахнулась я. – Мы с тобой вчера вечером только о твоём бале поговорили, а у меня тоже много чего произошло.

Разумеется, о попадании я говорить не собиралась, но вот история с Шубиным и «Светописью» вполне годилась для девичьей болтовни. И о театре ещё надо сказать, и пирожное Соне скормить.

Наш разговор прервала Поля, едва ли не бегом поднимавшаяся по лестнице.

– Барышня, – чуть запыхавшись, зачастила она, – Софья Дмитриевна, ваша матушка послала за вами, сказала, чтобы вы немедля спускались к обеду.

– Мы идём, – с воодушевлением ответила Соня, беря меня за руку.

Однако… меня тётя не ждёт и не подозревает, что я могу появиться. А что, если стол накрыт без учёта меня? Конфуз бы не получился. Впрочем, конфуз будет не мой, а тётушкин.

Стол был накрыт на пятерых. Варвара Петровна, помня об интересе Корсакова к опеке, не решилась полностью проигнорировать меня. Прибор для племянницы распорядилась поставить, но именно в тот момент, когда я вслед за Соней вошла в столовую, тётушка объясняла Корсакову с сокрушённым видом:

– Наша Катенька с самого утра уехала из дому. Опять, наверное, в «Светопись» свою. Едва ли к обеду успеет. Очень уж своевольная стала. Не могу слов найти, как меня это огорчает. Не дело юной девушке так сильно делами проникаться. Вот моя Сонюшка только из пансиона вернулась и весь день провела с пользой…

Что делала Соня весь день, тётушка не договорила, а жаль, я бы послушала, что в её понимании означает «с пользой провести день».

Выступив из-за Сониной спины, я присела в реверансе.

– Добрый день, Алексей Дмитриевич, добрый день, Варвара Петровна. Я специально вернулась пораньше, чтобы вас не огорчать. – Хочется верить, что я сказала это ровно, без сарказма. По крайней мере, я постаралась.

Тем не менее мне показалось, что в глазах Корсакова появились смешинки.

А вот лицо тётушки малость перекосило.

Я ещё раз присела.

– Добрый день, дядюшка.

Варвара Петровна быстро взяла себя в руки. Я тут, конечно, была лишней. Но план по охомутанию Корсакова не должен был из-за этого провалиться.

Поднявшийся при нашем появлении предводитель команчей с невозмутимым видом опустился на своё место по правую руку от хозяина дома. Тимофей, одетый по такому важному случаю в новую ливрею, отодвинул для Сони стул рядом с гостем, а мне отвели место по левую руку от дяди – точнее, там стоял единственный свободный столовый прибор.

И я готова была руку дать на отсечение, желательно не свою: если бы Варвара Петровна знала, что я приду к обеду, этот прибор, скорее всего, стоял бы рядом с ней, а не напротив Корсакова.

Ну извини, тётушка, так получилось.

Глава 24
Обед

Пока Тимофей обходил стол, ставя перед каждым, начиная с Корсакова, тарелку с супом, дядя вернулся к разговору, начатому, видимо, ещё до нашего с Соней появления.

– Алексей Дмитриевич, благодарю за приглашение.

– Приглашение? – Варвара Петровна оживилась.

– Алексей Дмитриевич приехал по делу, а заодно привёз приглашение от губернатора на традиционный масленичный бал, – пояснил Дмитрий Александрович. – Позже покажу.

– Я только что от Андрея Кирилловича, – подтвердил Корсаков. – Там в самом разгаре подготовка. Поскольку я к вам ехал, прихватил приглашение.

Соня вспыхнула, её глаза засияли от восторга.

– Ах, я так мечтала об этом бале! – не удержалась она. – Это же первый бал именно у губернатора… – Соня осеклась и смущённо потупилась.

А я просто улыбнулась её детской непосредственности. И не только я.

Варвара Петровна расцвела улыбкой.

– Благодарствуйте, Алексей Дмитриевич, что побеспокоились, это большая честь для нашей семьи. В прошлом году Сонюшка была в пансионе в это время. Губернаторский бал, действительно, самый важный, какой только может быть в Светлоярске. – Тётя всплеснула руками. – Только до него осталось всего две недели, успеем ли мы сшить Сонюшке новое платье?

– К сожалению, не было вообще уверенности, состоится ли бал в этом году, – развёл руками Корсаков. – Потому и приглашения только начали рассылать.

– Вы хотите сказать, что теперь Анне Викторовне стало лучше? – Тётушка всплеснула руками.

– Не просто лучше, – сдержанно улыбнулся Корсаков. – Анна Викторовна сама взялась за организацию бала, и очень активно.

Варвара Петровна перекрестилась.

– Слава Богу! Очень уж за неё переживали. Какая воля у этой женщины!

А у меня перехватило дыхание. Видимо, информация Марфы устарела, и молодая губернаторша всё-таки выздоровела. Вот только как женщина, только что потерявшая ребёнка, может заниматься организацией бала? Это похоже на героизм. Или в этом времени иначе нельзя?

Но Варвара Петровна уже переключилась на более важную тему.

– Ты не волнуйся, Сонюшка, завтра же утром заеду к мадам Вернье, выясню, когда она сможет тебя обмерить для нового платья. – Тётя перевела взгляд на меня и спохватилась. – И Катеньку, конечно, тоже.

Я с трудом удержалась от усмешки. Надо же, вспомнила-таки, что деньги на моё платье у неё.

На миг я встретилась взглядом с предводителем и увидела, как его левая бровь чуть приподнялась. Это было почти незаметно. Интересно, это он на тётину заминку так отреагировал?

В следующий момент Тимофей поставил передо мной тарелку с ухой – по местному этикету я оказалась последней.

Рыбно-укропный аромат тут же вытеснил из моей головы все остальные мысли. Я почувствовала волчий голод. Утреннее пирожное уже давно усвоилось организмом, а после него не было ничего, кроме чашки чая. Желудок скрутило узлом уже от одного запаха.

Бульон был прозрачный, чуть золотистый, с лёгким медовым оттенком. На дне – кусок рыбы, белый, почти перламутровый. Огоньками алели несколько тонких колечек моркови. Край тарелки украшала веточка укропа.

Столовая ложка была одна – сложно ошибиться. Всё же я на всякий случай сначала исподтишка посмотрела, что делают остальные, и только потом сама принялась за еду. Уха оказалась волшебной. Что за рыба, я определить не смогла, но она оказалась очень нежной и без единой косточки. Такого я ещё не пробовала. К визиту дорогого гостя Варвара Петровна составила особое меню.

– Отменная уха, – похвалил Корсаков.

– Стерлядь свежая, из садка, не с ледника, – гордо заявила тётя. – Ещё сегодня утром хвостом била.

– Это чувствуется. И повар у вас хорош.

Варвара Петровна чуть смутилась. А я не сразу, но сообразила. Корсаков говорил о поваре в мужском роде, а, насколько я поняла, на кухне у Вересаевых всем заправляла Аксинья Тихоновна. Вероятно, возможность оплачивать повара-мужчину тоже была предметом гордости. И тут шовинизм. Как будто так важно, кто приготовил, если всё так вкусно.

Пока Тимофей убирал опустевшие тарелки, дядя и Корсаков переключились на чисто мужские темы.

– С нетерпением жду гонки на тройках! – Дмитрий Александрович потёр ладони, обращаясь к Корсакову. – Какой азарт кипел в прошлом году! Помните?

– Как же не помнить! – На сдержанном лице Корсакова впервые появились живые эмоции. – Дистанция по зимнему треку была непростая, да и метель накануне усложнила задачу. Но дух соперничества это только подогрело.

– Да, интрига держалась до последней секунды! – подхватил Дмитрий Александрович. – Но должен признаться, ваши орловские рысаки тогда превзошли все ожидания. Какая стать, какая мощь! Заслуженная победа, Алексей Дмитриевич.

– Да, орловцы не подвели, – признал Корсаков и отвлёкся на появившегося рядом с ним Тимофея.

На огромном блюде лежала запечённая рыбина, разрезанная на порции. Корсаков кивнул, и Тимофей щипцами – подозреваю, что серебряными, – положил изрядный кусок из середины на чистую тарелку, затем перешёл к дяде. Тот указал на кусок поменьше и, пока Тимофей накладывал ему, вернулся к обсуждению прошлогодних скачек:

– А уж как потом оправдывался Михаил Андреевич. Ему только-только доставили лошадей заграничных кровей. Всё твердил, будто возница виноват: слишком поздно пустил пристяжных вскачь.

– Судак, барышня? – негромко произнёс Тимофей, дойдя до меня.

– Мне хвостик, – попросила я.

– Стрельникову всегда что-то мешает, – ответил дяде Корсаков.

Я кашлянула, чтобы скрыть смешок, вспомнив про «плохого танцора».

– На деле же его нежным европейским кобылкам наш февральский наст оказался непривычен, и коренной у него слишком молод. Орловцы – наши, им выносливости не занимать.

– В этом году ту же тройку выставите? – полюбопытствовал дядя.

– Это пока сюрприз, – усмехнулся Корсаков.

Мужчины продолжили обсуждать лошадей, а я занялась судаком. С вилкой и ножом я определилась, подглядев за Соней, и порадовалась, что выбрала хвостик, – не пришлось мучиться с костями.

Какая глупость так рассаживать людей. Пока дядя с Корсаковым обсуждали рысь и галоп, коренного и пристяжных, Варвара Петровна и Соня откровенно скучали, не смея мешать беседе.

О дамах первым вспомнил Корсаков и, что неожиданно, затронул интересующую меня тему.

– В нашем театре сейчас дают «Севильского цирюльника» Россини, труппа приезжая. Помнится, Павел Александрович ни одной премьеры не пропускал. – При этих словах предводитель посмотрел на меня.

Я едва не подавилась судаком, но справилась.

– Да, я видела афишу. Но «Севильский цирюльник» сегодня последний день, – с сожалением сказала я. – Завтра премьера «Женитьба Фигаро» Моцарта.

– У меня в театре своя ложа. Не желаете всей семьёй послушать оперу?

– Да, – вырвалось у меня, хотя вопрос, по всей видимости, был адресован старшему поколению.

Сообразив, что это может выглядеть как интерес к самому Корсакову, я постаралась исправить ситуацию:

– Я как раз сегодня хотела спросить у вас, дядюшка, нельзя ли нам с Соней в сопровождении Марфы Григорьевны сходить в театр.

– Не думаю, что это хорошая мысль. – Варвара Петровна поджала губы. – Марфе твоей место на галёрке, а вам с Соней появиться в партере без сопровождения – это стать темой для пересудов.

– Это же театр, – раздражённо сказала я. – Не понимаю, как в посещении театра можно увидеть что-то для пересудов.

– Простите, Алексей Дмитриевич. – Варвара Петровна обратилась к Корсакову извиняющимся тоном, бросив перед этим недовольный взгляд на меня. – Мы с удовольствием примем ваше приглашение. Сонюшка за годы пансиона ни разу не была в театре.

Ого! А как же «театр – это баловство»? Непременно спрошу у Сони, сколько раз она до пансиона побывала в театре. Но Соня опередила все мои будущие вопросы.

– Не была, – простодушно подтвердила она. – Я в театре была всего один раз, когда меня позвали Катя и её папенька. Это было так здорово!

Уголки губ Корсакова дрогнули в улыбке. Ну что ж, похоже, планы тётушки начинают осуществляться. И театр уже не баловство, а способ показать Светлоярску, что завидный холостяк вот-вот сменит образ жизни. А ведь в первый момент, когда предводитель упомянул Павла Александровича, у меня что-то внутри всколыхнулось. Показалось… да какая разница, что там мне показалось?

– В таком случае… – Корсаков наклонил голову. – … я буду иметь честь сегодня в половине седьмого за вами заехать. В моей карете хватит места для пятерых. Иначе какой смысл слушать вторую часть пьесы великого Бомарше, пропустив первую?

Его взгляд снова остановился на мне.

Вне всякой логики в груди что-то сладко сжалось. Это ведь я хотела в театр. Получается, он побеспокоился о том, чтобы я успела послушать и первую оперу?

Варвара Петровна тоже была довольна. Она прямо-таки сияла и рассыпалась в любезностях.

За это время Тимофей успел сменить посуду и нарисовался рядом с Корсаковым с блюдом, на котором в окружении мочёных яблок розовели тонко нарезанные ломтики телятины.

Что? Ещё и мясо? Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Кажется, теперь это станет моим любимым упражнением. Это ж надо столько жра… есть.

Никого, кроме меня, эта новая перемена блюд не удивила. Когда Тимофей предложил телятину мне, я просто мотнула головой. От вина, которое полагалось к мясу, я тоже отказалась.

После телятины дядя дал-таки команду к завершению трапезы.

– Варвара Петровна, распорядитесь подать нам чай и кофий в мой кабинет. – Он повернулся к Корсакову. – Если вы не возражаете, Алексей Дмитриевич, продолжим там. Я ведь правильно понял, у нас сегодня ещё важный разговор предстоит? А времени до театра остаётся мало.

– Не возражаю. Разговор касается документов «Светописи», а значит, Екатерина Павловна тоже должна присутствовать.

У дяди дёрнулась бровь, а у Варвары Петровны отвисла челюсть.

Похоже, знала о цели визита только я.

Я поднялась к себе в комнату за договором. Понадобилось время достать из-под слоёв одежды ключ, аккуратно, чтобы не повредить причёску, снять через голову шнурок, открыть нижний ящик комода, пролистать документы в поисках договора, ну и осуществить все действия в обратном порядке.

Когда я снова вышла на лестничную площадку, услышала голос Варвары Петровны, доносившийся из приоткрытой двери Сониной комнаты.

– Платье наденешь голубое, что к Пасхе шили. Да, непременно голубое с овальным вырезом и кружевом по краю. Оно и по-девичьи скромное, и красоту плеч покажет. А ты, Поля, подбери барышне волосы так, чтобы шею открыть.

– Но, маменька, я ведь не на бал…

– Не спорь, я лучше знаю, на что мужчины реагируют и как показать все достоинства, не умалив чести.

Ну да, купеческая жилка у тётушки неистребима – товар лицом показать. Не случайно же у неё получилось за дворянина замуж выйти.

Только впечатлит ли предводителя?

А почему бы и нет? Соня похожа на свежий цветок и соответствует всем канонам нынешнего времени. А Корсаков… не вечно же ему в холостяках ходить. Театр может быть просто поводом, и мои бумаги тоже повод. К Кате Вересаевой он почти год никакого интереса не проявлял. А тут и обед, и театр, пусть и не без моей подсказки. Хотя нет, о театре он сам завёл разговор. Так или иначе, обед в любом случае закончился бы приглашением в ложу. И я тут явно лишняя.

Стало неприятно, не за себя – за Катю. Отказаться из гордости? И снова я вспомнила нянечку из приюта, которая любила сыпать поговорками. «Назло кондуктору – куплю билет и не поеду». Я хотела в театр, я расстроилась, что «Севильский цирюльник» сегодня последний день и тут уж никак не исхитриться, чтобы на него попасть. А теперь останусь дома? Ну уж нет. Просто буду держаться в стороне, рядом с дядей и тётей, и пусть Корсаков сколько угодно с Соней флиртует.

– Я тебе сейчас камею бабушкину принесу – ту, что на синей бархотке. Хорошо подчеркнёт открытую шею.

Я торопливо шагнула к лестнице. Не хотелось быть пойманной за подслушиванием.

Я уже была почти в самом низу, когда сверху раздалось:

– Катерина.

Я остановилась. Пришлось стоять и ждать, пока Варвара Петровна спустится вниз.

– В общем, так, ты ведь понимаешь, что Алексей Дмитриевич пригласил нас всех ради Сони?

Как не понимать, сама об этом только что думала.

– Да, – ответила я коротко.

– Если мы пойдём все вместе, в городе начнутся пересуды, за кем из вас Корсаков ухаживает. И когда он сделает предложение, о тебе могут пойти разговоры, что ты не приглянулась по сравнению с сестрой. После такого и другие женихи будут стороной обходить.