Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Не дёргайся, граф! Снимаю!

Глава 1
Вот это я стартанула!

– Пить, – прошептала я.

И не узнала своего голоса. Впрочем, голоса и не было – так, лёгкий шорох. Неудивительно, что никто не откликнулся.

Глаза открываться не хотели. В них словно песка насыпали.

Мысли шевелились вяло, но хотя бы пытались. Основные: «Где я?» и «Что случилось?». Хорошо хоть, «Кто я?» не возникало.

Подобное состояние было у меня всего лишь раз – давно, в студенческие годы. Тогда мы с подругами слишком весело отметили Новый год.

Вот только я не пила уже лет двенадцать от слова «совсем»: не нравилось мне терять контроль.

Так какого лешего я сейчас лежу бревном с пересохшим горлом и тяжёлой головой?

У меня всё-таки получилось приоткрыть глаза. Я моргнула. Ровный белый потолок. То ли краска, то ли побелка.

Я точно не дома. В моей крохотной однокомнатной квартирке потолок навесной.

Неужели больница? Прикрыв глаза, я попыталась вспомнить хоть что-нибудь. Вышла из лаборатории. Увидела, что к остановке на другой стороне улицы подходит мой автобус.

А потом… визг тормозов. Но я же по пешеходному переходу перебегала.

Нет, нет, не может быть.

Я прислушалась к своим ощущениям. Они были не из приятных: рубашка облепила тело, как будто я долго температурила, а теперь жар спал, и вся постель была мокрая от пота. И всё же главное, что они были, эти ощущения, я могла пошевелить рукой, ногой, а боли при этом не было. Если бы меня сбила машина…

Я повернула голову, и мысль оборвалась. Это не могло быть больницей. В углу изразцовая печь. В другом – несколько икон. Рядом с кроватью – табурет. На нём – глиняный кувшин, покрытый вышитым полотенцем, и чашка. Простая, без ручки, глазурованная.

* * *

Стоп! Я откинулась на спинку кресла.

Катя из моего времени. Откуда ей знать, что такое глазурованная чашка? Я сама два дня назад такого слова не знала. Может, просто глиняная? Я выделила курсором слово «глазурованная» и напечатала поверх «глиняная». Вроде лучше.

Телефон просвистел мелодию из «Убить Билла».

Ёшкин кот… только начала в текст въезжать. Надо было отключить в самом начале. Но, когда звонок уже прозвучал, невозможно удержаться и не взглянуть на экран хотя бы одним глазком.

Если номер незнакомый, вырублю телефон и продолжу.

Увы, знакомый… и я уже понимала, чем чреват этот звонок, но всё равно коснулась экрана.

– Катя, выручай!

– Что опять?

– У нас фотограф слилась. Её на свадьбу позвали к какой-то шишке. Там ей золотые горы пообещали. А у нас что… обычные городские соревнования. Нам их цену не перебить.

– Сегодня никак, – твёрдо сказала я. – У меня завтра старт книги.

Но Настя умела убеждать.

Через полчаса я уже выходила из дома, прихватив с собой свой уже не первой свежести Canon 6D.

В конце концов, переключаться даже полезно. Я уже раз пять переписала начало первой главы. И не смогла понять, что лучше, а что хуже. Возможно, после съёмки на свежую голову напишу шестой, и он будет самым удачным.

Не будь книга частью литмоба, я бы, наверное, перенесла старт. Сейчас я уже не очень понимала, какого лешего меня вообще понесло в бытовое фэнтези. Я ведь больше по приключениям и по драконам.

Но уже подписалась. Поздно метаться. Своих подводить нельзя.

Сеттинг – середина девятнадцатого века, город один на всех – Светлоярск. И хотя я ещё не вступила в игру, но моё фотоателье в одной из книг уже упомянули. Так что слиться не получится.

Почему фотоателье? Так получилось.

– Умеешь фотографировать? – спросила Адриана. – Вот и поднимай фотодело на Руси.

– Можно я с собой хотя бы свой старенький Зенит-Е в прошлое прихвачу?

– Нельзя.

Приехали.

По правде говоря, Зенита-Е у меня давно не было, не те времена. Но раз речь зашла о путешествии в прошлое, вспомнились школьные годы, когда я в тёмной комнате под красным фонарём проявляла плёнки и печатала чёрно-белые фотографии. Сама разводила проявители и закрепители.

Чуть позже, погуглив, я поняла, что Зенит ситуацию не спас бы.

Ни нормальных реактивов, ни фотобумаги в те времена не было.

Пришлось изучать матчасть.

Насмотревшись роликов в ютубе и послушав пару любителей истории фотографии, я прикинула, что самым простым вариантом будет сделать мою Катю химиком и поручить ей ускорить прогресс всего на пару десятков лет, а именно перевести в одном отдельно взятом уезде фотодело с мокрого коллодионного на сухой желатиновый процесс. С этим моя девочка как-нибудь справится.

С героиней я решила не мудрить, дала ей своё имя и поместила в тело дворянки-сироты Екатерины Павловны Вересаевой. Подобрала Кате родню: бесхарактерного дядю-дворянина, тётку из купеческого сословия, не очень злую, но охочую до денег, а также кузину Софью юную, недалёкую и во всём покорную матери.

А вот с главным героем определиться не успела.

А кто в женском романе самый важный? Качественный мужик с высоким статусом и большим… хм… интеллектом.

Поэтому, пока автобус ехал по заснеженным уральским улицам, я, чтобы не терять время, бросила в чат запрос:

– Девчонки, кого из властных пирожочков Светлоярска ещё не разобрали?

– Из свободных: архиерей и предводитель дворянства.

Я хихикнула.

– Предводитель дворянства у меня с Кисой Воробьяниновым ассоциируется – не пойдёт.

– Городской голова?

– А он не из купцов?

– Чаще – да, но он же выборный. Может и дворянином быть.

– Ещё накидайте.

– Вице-губернатор свободен. Ой, то есть я уже упомянула у себя, что он женат. Но это же не страшно. Моя сразу в замужнюю попала.

– Не, не пойдёт. Ладно, ещё подумаю. Через три часа отпишусь.

Кто ж знал, чем закончится фотосъёмка в бассейне.

* * *

– Участник номер семь, – донеслось из громкоговорителя. – Симонов Дмитрий.

– Сейчас мой пойдёт. – Настя оглянулась на меня. – Готова?

– Да! – Я навела камеру.

Пацан оттолкнулся от вышки, перекувырнулся и вытянулся в струнку головой вниз.

– Следующий Дунаев, – подсказывала Настя. – Потом Антонов.

Я меняла выдержку и диафрагму, перемещалась как могла, пытаясь поймать в фокус летящих мальчишек, и сокрушалась, что на новый Canon, который справился бы со всеми этими задачами играючи, денег пока нет.

Час съёмки пролетел незаметно. Больше тысячи кадров. Из них можно будет отобрать пятьдесят или даже сто приличных. Штук тридцать обработаю, остальное – в корзину.

– Катя, спасибо огромное! – Настя по-мужски пожала мне руку. – Когда готово будет?

– Неделя, – пообещала я, упаковывая камеру в сумку. – Обработаю – на Яндекс диск скину, ну и тебе на флешку, как обычно.

– Ты прям здорово выручила.

– Обращайся, – кивнула я.

Ну а как не выручить, если роялти в очередной раз срезали… Деньги – они не лишние. Тысячи две я сегодня заработала.

Я помахала рукой тренерскому составу и мелюзге и пошла к выходу. В раздевалке натянула пуховик, намотала шарф. За окнами – февральские сумерки, снег. Уральская зима, что тут скажешь.

«Масленица на носу, – мелькнула мысль. – Когда ж весна-то придёт?»

Вышла на крыльцо и вздохнула. Сугробы по колено, а снег всё валит и валит большими мокрыми хлопьями. Под огромным бетонным козырьком, во всё крыльцо, правда вычищено: дворник поработал. А вот наледь раздолбить поленился – блестит под фонарём. Красиво, но опасно.

Сзади хлопнула дверь.

Я обернулась. Двое пацанов лет по десять вывалились из здания, толкаясь и хохоча.

И в этот момент я услышала шорох. Сама не понимаю, как выделила его среди дальних гудков автомобилей и звонких детских голосов.

Тихий шорох… неправильный.

Боковым зрением заметила, как сбоку что-то посыпалось. Повернула голову.

Камешки. Мелкие сначала, потом – покрупнее.

Сколько раз я, подходя к бассейну, смотрела на бетонную плиту над крыльцом и думала: «Что, если такая дура ухнет вниз?»

Сердце сжалось.

– Назад! – заорала я. – Быстро!

Пацаны остановились. Привыкли реагировать на тренерские вопли. Но я ж не тренер. Попятились и замерли в растерянности.

Кинулась к ним. Всего метра два.

Грохот.

Успела схватить ближайшего пацана за капюшон, швырнула его в дверной проём. Второй прыгнул сам.

Я следом. Ещё один шаг – и я буду внутри, успеваю.

Нога поехала. Проклятая наледь. Я упала на колено.

Справа очень близко рухнул каменный блок

Я попыталась вскочить.

Удар. Темнота.

* * *

– Пить, – прошептала я.

Тишина.

Как же хочется пить.

Я облизала пересохшие губы. Язык задел трещинку на нижней, и я поморщилась от боли. Во рту появился привкус крови.

Что происходит?

С трудом разлепила глаза и уставилась на потолок. В полумраке по белой штукатурке плясали рыжеватые язычки света, подрагивающие от каждого движения воздуха.

Это ненормально…

Я повернула голову, и мысль оборвалась. В углу икона в потемневшем металлическом окладе. Перед ней лампадка. Это она отбрасывала огненные блики на потолок и стены.

Рядом с кроватью на табурете – глиняный кувшин, покрытый вышитым полотенцем, а рядом простая глазурованная чашка. Уж я-то, в отличие от своей героини, знала, что такое глазурованная чашка.

Нет!

Нет, не так… Не-е-е-т!

Я зажмурилась. Но стало только хуже. На меня обрушились воспоминания вместе с бетонными балками козырька. Абсолютно чёткие воспоминания.

Я умерла? Или в коме? Лучше, конечно, первое. Если меня вытащат, и я останусь калекой, то… куда дальше? Кому я нужна, бывшая детдомовка?

Вот только я материалист до мозга костей. Если я всё ещё способна мыслить, значит, я существую.

Я подвигала руками, затем ногами. Всё работало. Втянула в себя пропитанный ароматами сушёных трав воздух и тут же поморщилась от неприятного запаха собственного пота. Похоже, я тут в жару валялась неизвестно сколько. Интересно где? И кто я теперь?

Щипать себя я не стала. Без того ярких ощущений было больше, чем достаточно: промокшая, хоть выжимай, рубашка, саднящая губа, по которой я снова машинально провела языком, и жажда, которую следовало утолить немедленно.

Я села на кровати. От слишком резкого движения закружилась голова, пришлось несколько мгновений переждать.

Но терпеть больше не было сил, и я, опираясь на край кровати одной рукой, второй потянулась к чашке. К счастью, вода в ней была. Едва ли я смогла бы сейчас поднять тяжёлый кувшин. А в том, что он тяжёлый, сомнений не было. У меня чашка-то едва не выскользнула из ослабевших пальцев.

Воду я выпила залпом. Тёплая и немного затхлая. Но оторваться я не могла. И только потом подумала, что вода, скорее всего, сырая.

Ничего. Если этот организм – почему-то телом называть себя больше не хотелось – всё время на этой воде жил и, кажется, выжил, значит, и я сразу не умру. А там разберёмся.

После воды стало немного легче, но ненадолго. Пить всё ещё хотелось, и к тому же к жажде добавилось чувство голода.

У меня всё-таки получилось справиться с кувшином и налить себе ещё одну чашку воды. Выпила почти полностью, оставив немного на дне. Ровно столько, чтобы плеснуть себе на ладошку и, словно кошка лапкой, умыть лицо.

Взгляд задержался на кистях. Пальчики тоненькие, кожа на руках почти прозрачная. Своего маникюра я, разумеется, на ногтях не увидела, но хоть сами ногти аккуратные и грязи под ними не видно. Ещё бы в зеркало посмотреться. Пока я могла видеть только свои волосы, и они показались мне такими же, как мои, только длиннее.

Только потом я, наконец, оглядела комнату, в которой оказалась. Никакой печи, покрытой изразцами, не увидела, зато заметила квадратный выступ в углу, сливавшийся со стеной. Скорее всего, печь была на первом этаже, а через эту комнату проходила труба – местное отопление. Проверять, так ли это, пока не стала. Не самое важное.

Окна были закрыты ставнями, в щель между которыми пробивался дневной свет.

Вдали ударил колокол.

Я закрыла глаза. Глубокий вдох и медленный выдох.

Пора было принимать эту реальность.

Дверь скрипнула.

Я вздрогнула и повернула голову.

– Барышня! – Пожилая женщина в тёмном платье и белом чепце бросилась к моим ногам и сжала мои руки своими большими шершавыми ладонями. – Катенька! Ой, простите, Катерина Павловна, очнулись, душенька!

Я смутилась. Радость женщины была такой неподдельной, что я почувствовала угрызения совести. Катенька, которую она любила, скорее всего, умерла. Не думаю, что произошёл обмен душами. Едва ли от меня той что-то осталось.

Но что уж теперь? Я помнила правило всех попаданок – не выдавать своего попаданства. Мало ли чем встретит местный люд самозванку: костры и психушки никто не отменял. Тем более что я до сих пор не знаю, куда попала.

Что там у нас в запасе из методов защиты? Амнезия. Это, пожалуй, на крайний случай. А сейчас нужно осторожно вызнать, кто мне эта женщина и как её называть. Ясно же, что не родственница.

– Слава Богу, очнулись, – повторила она, – три дня, голубушка, в беспамятстве были, в жару метались… Не чаяла, что выживете.

По лицу женщины текли слёзы, она гладила мою руку и крестилась.

– Господь услышал. Вернул вас. Маменька с папенькой на небесах отмолили.

Стоп! В голове что-то щёлкнуло.

Маменька с папенькой? Получается, я и в этом мире сирота? Сердце сжалось от тоски. Что ж мне так не везёт-то?

– А Варвара Петровна, – продолжала женщина, – уж собирались за батюшкой посылать, соборовать вас, а вы возьми и очнись.

– Варвара Петровна? – встрепенулась я.

– Ну да, тётушка ваша.

Варвара, мать её, Петровна? У меня по всему телу прошла волна дрожи. Такого совпадения просто не могло быть.

– А дядюшка как поживает? – дрогнувшим голосом спросила я.

– Михаил Александрович здоров, и Софьюшка, кузина ваша, слава богу, здорова.

У меня закружилась голова.

Это было невозможно.

Смешно, конечно, что в попаданство я уже поверила, а вот поверить в то, что имена полностью совпадут с теми, что я придумала для своей книги, оказалось сложнее.

Ну да, и меня она Катериной Павловной назвала. Осталось выяснить, Вересаева я или нет, да спросить про фотоателье. Только если на именах совпадения закончились, то эта женщина решит, что я заговариваюсь.

– Нянюшка, – вырвалось у меня. – Мне бы помыться. Пахнет от меня дурно. И поесть чего-нибудь лёгкого.

– Сейчас устрою, голубушка. Кашу принесу и скажу, чтобы воды натаскали. Оботру вас тёплой водичкой.

На нянюшку она откликнулась, как и положено. Да и вылетело у меня это слово так легко, будто я с детства его произносила. Наверное, память хозяйки организма возвращается. Это было бы нелишним.

– Погоди, нянюшка, – окликнула я женщину, уже бросившуюся к дверям, – а как я заболела?

Лицо женщины окаменело, губы сжались.

– Да разве ж вы не помните?

– Плохо помню, ты ж сама сказала, что три дня в жару была.

– Да и немудрено. Как только Варвара Петровна объявила, что купец вас сватает, так вы и сомлели. Отнесли вас наверх, а вы горячая вся.

– Купец? А имя того купца?

У няни сошлись брови над переносицей.

– Фёдор Степанович Шубин, – сердито сказала она. – Он, знамо дело, купец первой гильдии. Так и что с того? Видано ли дворянку за купца отдавать? Батюшка ваш в гробу перевернётся. Да ещё в приданое за вами дело всей жизни Павла Александровича – фотоателье – Варвара Петровна купцу обещала… Что с вами, Катерина Павловна?

– Всё в порядке, нянюшка, – с трудом выдавила я, – это от голода голова закружилась.

– Бегу уже…

Дверь за Марфой Григорьевной захлопнулась, а в том, что зовут её Марфой Григорьевной, я уже не сомневалась. Именно это имя я выбрала для няни моей героини – Екатерины Павловны Вересаевой.

Я мрачно уставилась прямо перед собой. Не очень это всё походило на попаданство – скорее на кому с галлюцинациями, если, конечно, глюки в коме бывают.

Насколько вероятно, что я попала в свой собственный, едва начатый роман?

Упс! Вот это я стартанула!

Глава 2
Медицина бессильна

Некоторое время я сидела, тупо глядя в одну точку. Потом закрыла глаза. Открыла.

Я что? Всё ещё надеялась проснуться в своей однушке? Типа, подумаешь, переработала малость – вот и приснилось. Глупо. Очень глупо.

Ничего никуда не исчезло, я только отметила больше деталей: комод из тёмного дерева, большой сундук, стол у окна, кресло.

Сундук впечатлил меня больше всего. Окованный железными полосами, он выглядел как в кино про пиратов. Легко было вообразить, что под тяжёлой крышкой хранятся золотые слитки и драгоценности. Я усмирила разгулявшееся писательское воображение. Если это девятнадцатый век, то там просто одежда. Шкафов вроде в те времена не было. А может и были, но не везде.

Всё это тонуло в полумраке. Со стороны окна доносился приглушённый ставнями и стёклами гомон. Судя по всему, оно выходило на оживлённую улицу. И мне очень захотелось выглянуть наружу. Но едва я попыталась встать, голова закружилась с новой силой. Я была вынуждена опереться на спинку кровати левой рукой. В то же мгновение от локтя до кисти разлилась тупая давящая боль. Это ещё что за новости?

Я завернула широкий рукав ночнушки.

На внутренней стороне локтя в центре синяка темнел уже затянувшийся надрез.

Плохо подумать о Кате я не успела.

«Сейчас выпустим дурную кровь, – раздался в голове мягкий голос, – и полегчает барышне». Словно сквозь опущенные ресницы я увидела, как над моей рукой склонился немолодой мужчина с бородкой клинышком. В его руке блеснуло что-то вроде скальпеля. Острая боль обожгла руку.

«Не дёргайтесь, Екатерина Павловна, больно больше не будет».

Сознание уплыло. Не моё – Катино, и, видимо, навсегда. Бедная девочка.

Меня лишь затошнило.

Так вот как ты выглядишь, кровопускание!

Я с надеждой прислушалась к себе – вдруг всплывут ещё какие-нибудь воспоминания хозяйки организма. Пусто.

Похоже, это видение было единственным прорывом, ну ещё выскочившее обращение «нянюшка». Но не будем отчаиваться.

За дверью раздался пронзительный голос, заставивший меня подобраться:

– Что ты в этом понимаешь, бестолковая? Доктор придёт, он и определит, выздоравливает Катерина Павловна али нет.

– Но, матушка Варвара Петровна, Катерина Павловна кушать просили.

– Доктор и скажет, что ей можно. Или ты навредить ей хочешь?

Дверь распахнулась.

А вот и родня пожаловала.

В проёме стояла женщина лет пятидесяти на вид, это если судить по стандартам моего времени. Высокая, плотная, но не толстая. Спина прямая, подбородок высокомерно приподнят. Тёмно-серое домашнее платье туго обтягивало фигуру. Белый чепец сидел ровно, ни единой выбившейся пряди.

Я молча разглядывала Катину – нет, теперь уже свою тётку.

Лицо, что называется, «с остатками былой красоты» и с выражением непростого характера.

Я всегда говорила, что только лица с силиконовыми вставками с возрастом становятся одинаковыми. Если же человек стареет естественным путём, то в морщинках проступает характер. Бывают же бабушки с расходящимися морщинками-лучинками вокруг глаз. Редко, правда. У тех, кто много брюзжит, жалуясь на тяжёлую жизнь, а таких больше, появляются злые бульдожьи щёчки.

Щёки у Варвары Петровны были пока на месте, зато складка между бровей говорила о том, что она всю жизнь хмурилась. Доводили её до этого, или это был её способ управления слугами и домочадцами, мне, похоже, предстояло выяснить в ближайшее время.

При виде меня, сидящей на кровати, лицо женщины разгладилось. Губы растянулись в улыбке. Она выглядела искренней. Только глаза оставались холодными и цепкими. И смотрела женщина так, словно товар оценивала.

– Ой, Катенька! – Голос взметнулся вверх, стал певучим. – Неужели тебе и вправду лучше? А я Марфе не поверила. Слава Богу!

Варвара Петровна шагнула в комнату, театрально всплеснув руками. Я напряглась. Это малые дети детдомовские рады любой родне, а я, прожив без малого четыре десятка лет, привыкла вот так с ходу не доверять кому попало. К тому же Марфа Григорьевна меня уже предупредила, что тётка мечтает сплавить меня замуж за купца.

Сама Марфа была тут же, она проскользнула в комнату вслед за Варварой Петровной и замерла в углу в ожидании распоряжений.

– Вот уж думали, не встанешь. Три дня в жару… Господь милостив.

Тётка повернулась к иконе и несколько раз перекрестилась.

– Ты полежи ещё, голубушка, – продолжала она, подходя ближе. – Доктор скоро пожалует. Он и скажет, можно ли тебе вставать.

Я покачала головой.

– Устала я лежать, и постель вся мокрая, тётушка. Мне бы помыться и сменить бельё.

– Марфа, – строго рявкнула Варвара Петровна, – слышала, что барышня изволит? Выполняй.

Старая няня послушно вышла из комнаты. А Варвара Петровна присела на край кровати, накрыла мои ноги одеялом. Заботливым движением расправила его.

– Фёдор Степанович… – Голос стал ещё слаще. – … так расстроился, когда тебе плохо стало. Извёлся весь. Каждый день слугу присылал справиться о твоём здоровье.

Имя Фёдор Степанович было мне уже знакомо, сама придумывала, Марфа тоже подтвердила, но мне бы ещё добыть информации из Катиной памяти. И хотя до этого момента чужая память помалкивала, я снова и снова посылала в неё запросы. Выдали же мне облик доктора со скальпелем, может и купца покажут?

Самого купца я не увидела, но зато меня окатило такое мощное чувство неприязни, что я невольно поморщилась. Принадлежало оно, видимо, самой Кате.

– А с чего ему расстраиваться? – пошла я в разведку. – Он же нам не родственник.

– Неужто забыла? – притворно удивилась тётка. – Сватался он к тебе третьего дня. Ты согласие дала.

Согласие? Ага… Только «сомлела», по словам няни, и потом чуть коньки не отбросила. Хотя… отбросила ведь.

– Не помню, тётушка, – вырвалось у меня, – чтобы я соглашалась. Не хочу я за купца. Батюшка в гробу перевернётся.

– Это ещё что за чепуха? – зашипела тётка, переменившись в лице. – Такого завидного жениха упускать. Павла Александровича уж год как нет. Дом, что после родителей остался, заложен. Выкупать его нам не на что. Мне Софье ещё на приданое собирать. А Фёдор Степанович готов тебя без приданого взять, с одним этим никому не нужным фотоателье.

Губы Варвары Петровны сжались в тонкую линию. Глаза из просто холодных превратились в ледяные и уставились на меня с нескрываемым раздражением.

Надо сказать, это выражение лица было для неё более естественным.

– А фотоателье работает? – не удержалась я от вопроса. – Доход приносит?

– Так я и думала, – жёстко заявила тётка. – Рано Марфа тебя здоровой объявила. Горячка у тебя не прошла, раз не понимаешь своей выгоды. Григорий Иванович придёт, попрошу ещё раз дурную кровь у тебя выпустить, чтобы в себя пришла.

Капец! При одной мысли о кровопускании пострадавшая рука откликнулась ноющей болью, а голова закружилась.

Не-не-не. Спорить сейчас – себе дороже. Выздороветь. Выжить. Впрочем, это теперь одно и то же.

А дальше «действовать будем мы» пропел в моей голове Цой.

– Простите, тётушка, – выдавила я, напустив на себя смиренный вид. – Правы вы, мысли после болезни ещё путаются.

Варвара Петровна хмыкнула.

– То-то и оно. Отлежись да подумай хорошенько. Я тебе зла не желаю. Но, коли упустишь выгоду, пеняй на себя.

Очень хотелось спросить, чью именно выгоду я могу упустить, но угроза «выпустить дурную кровь» подействовала. Интуиция подсказывала мне, что от врачей в этом времени стоило держаться подальше. А значит, к приходу доктора следовало привести себя в порядок. Так, чтобы он сразу признал: «Как я ни старался, а пациент выздоровел». А уж потом будем и с купцом разбираться.

К тому же у меня самой была догадка, зачем тётке Катин брак с купцом. Эта часть сюжета, хоть и штрихами, а была набросана.

А вот то, что родительский дом заложен отцом, оказалось сюрпризом. Стоит это проверить. Плохо, что в этом времени я абсолютно юридически безграмотна. Впрочем, в своём тоже.

Варвара Петровна поднялась с кровати, одёрнула платье.

– Григорий Иванович скоро будет.

Она встала и направилась к выходу. Дверь за собой тётка закрыла без хлопка, но твёрдо и решительно.

Я выдохнула с облегчением.

Ладно. Будем считать, первый раунд пережила. Пока без потерь.

Не прошло и минуты, как в дверь тихонько проскользнула Марфа Григорьевна. К моей радости, не с пустыми руками. В руках у неё была объёмная миска.

– Видано ли дело голодом морить, – проворчала она. – Когда больной на поправку идёт, еда – первое дело. Не гневайтесь, барышня, я тут подумала, что каша тяжела для вас будет. Ушицы принесла из судачка. Лёгкая, бульончик прозрачный.

Живот заурчал. Да, пожалуй, няня поумнее всех остальных оказалась.

После трёхдневной голодовки уха зашла на ура.

Прозрачный бульон, нежные кусочки рыбы, укроп. Я съела почти половину.

Марфа Григорьевна, чтобы не смущать меня, занялась подготовкой к мытью. Две молодые девушки внесли ширму, ещё в два захода принесли тазы с водой: горячей, над которой поднимался пар, и холодной.

Няня отправила помощниц за свежим бельём и остановилась рядом со мной в ожидании.

– Не могу больше, – пожаловалась я, с жадностью глядя на уху. – Очень вкусно, но не могу.

– А и не страшно. – Марфа забрала миску и переставила её на стол. – После мытья, может, ещё захочется.

Она оглядела меня с видимым удовольствием.

– Румянец появился. А то бледненькая совсем была. Радость какая.

Я смотрела на неё осоловевшими от еды глазами.

– Помыться надо поскорее, нянюшка, до прихода доктора.

Марфа Григорьевна помогла мне встать и дойти до ширмы. На этом мои силы почти закончились. На скамейку рядом с тазом я скорее упала, чем села.

– Я держу, голубушка, – ворковала няня, умудряясь стягивать с меня прилипшую к телу рубашку и одновременно не давая мне упасть.

Холодный воздух коснулся кожи. Я поёжилась.

Ничего, перетерплю. Главное – избавиться от трёхдневной вони.

Впрочем, терпеть не пришлось. Мыло приятно пахло травами. Марфа Григорьевна мылила меня при помощи мягкой губки, после обтирала мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде.

Сложнее оказалось вымыть голову, но зато и удовольствия больше. Сильные пальцы промассировали мне с травяным мылом кожу головы. Затем няня чистой водой буквально до скрипа промыла мои волосы.

За это время девушки успели перестелить постель.

К приходу доктора я сидела на чистой простыне в чистой рубашке с полотенцем, обёрнутым вокруг головы. Сил не осталось, но я понимала, что доктора лучше встретить так, чтобы ему и в голову больше не пришло, что я нуждаюсь в его лечении.

Я всё-таки задремала сидя. Измученный организм требовал отдыха.

Проснулась от звука открывающейся двери.

– Идут, барышня, – успела шепнуть няня.

– Проходите, Григорий Иванович, – раздался от порога подслащённый голос Варвары Петровны. – Уж мы заждались.

– Пришёл, как обещал, – ответил ей мужской бас – глубокий и внушающий доверие. – Очнулась, говорите? Посмотрим, посмотрим. Горячка – она болезнь коварная. Три дня без сознания – это не шутки. Бывает, что такое улучшение временное. А потом…

Доктор не договорил, и тётка делано ахнула.

«Не дождётесь», – подумала я чисто по привычке.

Уж сколько меня стращали врачи в детстве: и что с таким сердцем до тридцати не доживу, и что из-за поясничной грыжи меня парализует непременно, если прям сейчас операцию не сделаю. Тут либо сломаться, либо крепче стать. Дожила до тридцати девяти и чувствовала себя отлично. Правда, поясницу порой прихватывало, так я ж не одна такая. А всем угрозам врачей положила конец бетонная плита. Куда уж местному эскулапу меня пугать?

Новую опасность я встретила с открытым забралом, то есть, тьфу, с открытыми глазами. Рядом с тёткой стоял мужчина примерно её возраста. Тёмный сюртук, жилет с часовой цепочкой, бородка клинышком и добродушное румяное лицо – ни дать ни взять доктор Айболит из детской сказки.

Только у меня сразу внутри холодок появился. Я его узнала. Видение, в котором этот эскулап наклонялся к моей руке со скальпелем, было настоящим.

Ёшкин кот! Тут надо быть настороже.

Доктор прошёл в комнату. До меня донёсся запах табака и чего-то едкого, возможно лекарственного.

Я еле удержалась, чтобы не поморщиться.

Доктор Айболит окинул меня оценивающим взглядом.

– О! Так мы уже даже сидим?

Я изобразила улыбку.

– Спасибо, Григорий Иванович, ваше лечение помогло. Только слабость ещё осталась.

– Ну, это немудрено. Однако вставать вам рановато.

Я покладисто кивнула.

Доктор пристроил на край стола массивный кожаный саквояж.

– Ну-с, голубушка Екатерина Павловна, – пробасил он, подходя ближе. – Изволили напугать родных. Сейчас проверим, как у вас дела.

Холодная рука обхватила моё запястье. Я невольно содрогнулась. Подушечки пальцев профессионально легли на точки, где прощупывается пульс. Пока ничего страшного.

Айболит достал из жилетного кармана массивные золотые часы, щёлкнул крышкой и замер, глядя на циферблат.

Я смотрела на его сосредоточенное лицо и думала: «Интересно, какой у меня сейчас пульс? Учитывая, что я только что узнала про кровопускание, купца Шубина и тётку-манипуляторшу, он должен зашкаливать».

– Пульс ещё скорый, – констатировал Григорий Иванович, – но уже ровный. Это хорошо. – Он убрал часы обратно в карман. – Язык, душенька, извольте показать.

Я послушно высунула язык.

Эта диагностика нам и по XXI веку знакома.

Доктор удовлетворённо хмыкнул, полез в саквояж и извлёк оттуда деревянную трубку, похожую на удлинённую катушку от ниток. Как такая штуковина называется, я не помнила, но в исторических фильмах её видела.

– Сядьте прямо, Катерина Павловна.

Марфа Григорьевна поправила подушки. Я выпрямилась.

Доктор, соблюдая приличия, приставил трубку к груди прямо поверх рубашки.

Слушал долго, перемещая трубку. Я старалась дышать ровно.

– Глубже вдохните, – велел он.

Я вдохнула.

– Ещё раз. Хорошо, теперь разверните барышню спиной ко мне.

Марфа моментально подскочила, чтобы помочь мне развернуться.

«Так вы за меня и есть будете?*» – вспомнилась фраза из древнего мультика.

При таком обслуживании мне явно грозит ожирение.

Григорий Иванович прослушал мои лёгкие со спины, выпрямился, убрал инструмент в саквояж – кажется, стетоскоп, вспомнилось слово – и повернулся к Варваре Петровне.

– Хрипов нет, – вынес он вердикт. – Горячка отступила. Осталось лишь нервическое истощение.

Нервическое? Варвара Петровна, молчавшая до этого, сделала шаг вперёд. Сейчас она напоминала охотничьего пса, сделавшего стойку на дичь. Глаза заблестели.

– Григорий Иванович, голубчик, – вкрадчиво начала она, – а скажите, что делать, если Катенька вдруг снова начнёт заговариваться? Мы ведь, пока она бредила, такого наслушались. Она и слова странные выкрикивала, и всё порывалась куда-то бежать, и родных не узнавала.

Я замерла.

Это она мне сейчас дорожку в психушку стелет?

Доктор взглянул на меня с лёгким прищуром. И почудилось, что в добрых глазах Айболита появилась нехорошая подозрительность.

Он перевёл взгляд на тётку, и я осторожно выдохнула.

– Видите ли, Варвара Петровна, – медленно произнёс Айболит, – после тяжёлых лихорадок ум бывает затуманен. Намедни одна дама в горячке ланцет у меня из руки выдернула. Порезалась и даже не заметила. При буйстве так бывает. К тому же в последнее время у многих девиц после болезни наблюдаются… гм… странные взгляды. Наберутся идей из французских романов, а потом воображают бог весть что. Диагнозы сами себе ставят. Их лечишь, а они угрожают.