Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 26
Театр

Я едва не застонала от досады.

Привет от студента я собиралась передать Соне во время вечерних посиделок. Кто ж знал, что мы поедем в театр? И тем более я не могла предугадать, что мы сразу же встретим эту парочку.

На Елизавете Михайловне было тёмно-серое бархатное платье с жемчужной брошью у ворота, на Николае – та же университетская форма, что и в «Светописи».

Соня увидела их одновременно со мной, и её пальцы впились в мою ладонь. М-да, ни малейших сомнений, что это именно тот самый Николай.

Вот сейчас он скажет, что мы уже виделись, и всё, смертельная обида.

– Екатерина Павловна. – Николай поклонился. – Софья Дмитриевна.

На Соне его взгляд задержался чуть дольше, и я отметила, как он расправил плечи неосознанным движением.

Мы с Соней синхронно присели в реверансе.

Елизавета Михайловна, слегка сощурив глаза, оглядела всю нашу группу, затем величественно кивнула мне.

– Впервые в этом году вижу вас в театре, Екатерина Павловна.

– Не было настроения, – коротко ответила я, и Катино сердце на миг сжалось.

Спасибо Марфе, я уже знала, что Катя часто бывала в театре и всегда в сопровождении отца.

Надо отдать должное госпоже Арсеньевой, объяснять ничего не пришлось. Она кивнула, принимая мой ответ. Готова поклясться, что в её глазах промелькнуло даже что-то вроде сочувствия. Хотя нет, лучше не клясться – возможно, померещилось. Уже в следующее мгновение её взгляд приобрёл остроту снайпера, выбирающего жертву через оптический прицел.

– Дмитрий Александрович, Варвара Петровна. Не ожидала увидеть вас в театре. Мне казалось, подобные развлечения вы считаете неприемлемыми.

– Отчего же неприемлемыми. – Тётушка напряглась и попыталась ответить колкостью: – Да только не у всех есть время на сплошные развлечения. У Дмитрия Александровича много работы.

Елизавета Михайловна улыбнулась акульей улыбкой.

– Для первого визита в театр очень важно выбирать правильные места, чтобы не испортить себе впечатление. Надеюсь, вы арендовали ложу. Не дело молодым девушкам в партере находиться. Павел Александрович предпочитал второй ярус: сверху отличный вид на сцену.

Я с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. Тётя, конечно, не подарок, но тыкать её носом в финансовый и культурный уровень необязательно. Люди разные. Очень хотелось огрызнуться, но я по-прежнему не понимала правил здешних игр.

Впрочем, Варвара Петровна в защите не нуждалась. Она почувствовала укус Елизаветы Михайловны и без экивоков ответила прямо в лоб:

– Что вы, Елизавета Михайловна. Соня у нас тоже не первый раз в театре. И мы отлично понимаем, что юным барышням приличествует сидеть в ложе. Алексей Дмитриевич позаботился об этом и пригласил нас в ложу первого яруса.

У Арсеньевой едва заметно шевельнулась бровь. Если новость её и поразила, это было нечитаемо.

– Желаю приятно провести вечер, – улыбнулась она.

А я подумала о том, что главное впечатление от вечера сама Арсеньева уже получила.

– Благодарю, – церемонно ответила Варвара Петровна. – С вашего позволения мы пойдём на свои места. Катя, Соня.

Она вздёрнула подбородок и величественно направилась вслед за служителем, который терпеливо ждал окончания разговора в сторонке.

Хм… А ведь предводитель должен быть мне благодарен за то, что я не осталась дома. Появись у него в ложе одна Сонюшка, пусть и с родителями, и Светлоярск в ближайшие несколько часов мысленно объявил бы его женатым человеком.

Я не сразу выпустила из поля зрения Елизавету Михайловну и заметила оценивающий взгляд, которым она прошлась по нам с Соней, а после перевела его на своего сына и нахмурилась. Только он этого не видел, потому что смотрел на Соню. А Соня… Куда только делась её угловатая торопливость… Соня с порозовевшими щеками изящно повернулась, так что голубой шёлк плавно потёк, обрисовывая её фигуру, насколько, разумеется, позволяло обилие нижних юбок, и лебёдушкой поплыла вслед за родителями. Кстати, вот это выражение «поплыть лебёдушкой» я визуализировала только сейчас.

Елизавета Михайловна восторгов сына по поводу Сони явно не разделяла. Её недавнее радужное настроение при созерцании пролога к опере заметно подпортилось. Я бы посмеялась, но… Я уже не считала Соню чужой. И мне не было наплевать на то, что станет с её первой влюблённостью.

А ещё, идя по коридору, застеленному ковровой дорожкой, я задавалась вопросами: нужна ли Сонюшке такая свекровь и может ли у них с Николаем вообще что-то получиться, если мать будет против.

Да уж… Это вам не двадцать первый век.

Соню же вопросы отношений со свекровью не волновали. Едва ли она вообще её заметила и едва ли обратила внимание на подколки во время беседы – милое наивное существо.

При первой же возможности, с опаской глядя в спины шагающих впереди родителей, Соня отстала на шаг и снова вцепилась в мою руку.

– Это он, Николай, – зашептала она.

– Я знаю, – так же тихо произнесла я. – Видела их в «Светописи» сегодня. Он тебе поклон передал, да я сказать не успела. Думала, вечером поговорим.

– О чём это вы собрались говорить вечером? – Варвара Петровна резко повернулась к нам.

– Спектакль обсудить, – без заминки ответила я. – Мы обе очень давно не были в театре.

Не думаю, что Варвару Петровну хоть сколько-нибудь интересовала опера, но теперь после столкновения с Арсеньевой она, возможно, что-то пересмотрела у себя внутри, и её следующие слова ввели меня в ступор.

– Правильная мысль. Барышня в наше время должна разбираться во всех видах искусства. Иначе как она сможет поддерживать беседу в светских салонах?

Во как! А тётушка нос по ветру держит. Я даже почувствовала уважение к её умению так быстро менять курс.

Служитель остановился у одной из дверей и распахнул её перед нами.

Гул толпы из фойе отступил, и на его место нахлынула волна звуков. Оркестр настраивал инструменты. В этой разноголосице уже угадывалась будущая слаженность. Внутри всё затрепетало в предвкушении волшебства. Меня просто потянуло к бортику.

Ух ты! А у предводителя, похоже, одна из лучших лож – почти по центру. Это значит, с любого места будет прекрасно видно.

Я принялась разглядывать изображения на тёмно-зелёном занавесе. На левой его половине золотыми нитями была вышита улыбающаяся маска, на правой – печальная. По всему периметру тянулся орнамент из золотых лир, перевитых лавровыми гирляндами.

– Катя, – зашипела за моей спиной Варвара Петровна. – Что ты делаешь? Сядь немедленно. На тебя все смотрят.

Я невольно обвела взглядом зал. Ложи были уже наполовину заполнены людьми и… тётя была права, большинство голов были повёрнуты в мою сторону. Бросив взгляд вниз, я обнаружила, что и в партере стало многолюдно. И тоже многие – а там сидели в основном мужчины – изучали меня. Некоторые даже бесцеремонно направили на нашу ложу бинокли и лорнеты.

В голове пронеслось неприличное слово из прошлой, эм… то есть будущей жизни. И я отступила вглубь ложи.

– Сядешь здесь. – Варвара Петровна указала мне на место во втором ряду.

Я снова окинула взглядом зал и убедилась, что первые ряды лож заняты женщинами, а мужчины располагались за их спинами.

Соню тем временем тётя уже усадила в первый ряд по центру. А поскольку там было всего три кресла, и тётя вознамерилась занять одно из них, мне стало ясно, что третье она отвела для Корсакова.

– При всём уважении, тётушка, – решительно заявила я, устраиваясь рядом с сестрой. – Первый ряд предназначен для женщин. И я сюда пришла слушать оперу и любоваться игрой артистов. А если вам так хочется усадить Соню ближе к Алексею Дмитриевичу, вы можете оставить для него место за её спиной.

Варвара Петровна ахнула, но сказать ничего не успела.

– Всё верно, – раздался за нашими спинами насмешливый голос предводителя. – Первый ряд – исключительно для дам.

Варвара Петровна съёжилась, но её растерянность длилась всего мгновение. Она окатила меня взглядом, кипящим негодованием.

– Что ты такое несёшь, Катерина? Да у меня мыслей таких не было. Я считаю, что хозяин ложи, столь любезно нас пригласивший, имеет право сидеть на лучшем месте.

– Благодарю вас, Варвара Петровна. Я ничего дурного и не подумал. Тем не менее Екатерина Павловна правильно заметила, что в ложах первые места полагается уступать дамам. К тому же я уже слушал эту оперу не далее как вчера.

– И всё же мне неудобно, что мы занимаем первый ряд. Позвольте, я всё-таки сяду рядом с мужем?

Я прямо-таки восхитилась изворотливостью тётушки. Если она уступит Корсакову место у барьера, то всё получится по её. Светлоярск увидит картину, где Корсаков уж точно сидит рядом с юной девицей на выданье. А сиротка постарше в моём лице – просто приложение к своей кузине.

– Не позволю, – ответил Корсаков, церемонно кланяясь тётушке. – Но премного благодарен, что вы обо мне беспокоитесь.

С этими словами предводитель взял стул, стоящий во втором ряду, и поставил его за нашими спинами на одинаковом расстоянии от меня и от Сони. Ну, логично. Интрига ещё продержится некоторое время, и если Корсакову Соня не подойдёт по какой-то причине, то она, по крайней мере, не будет скомпрометирована. А это означает, что в чём-то Варвара Петровна не так уж и дальновидна.

Слово «подойдёт» показалось мне не слишком приятным, но зато соответствующим правде жизни.

Я поморщилась и отвернулась. В конце концов, я в театр не ради всех этих философствований пришла.

Ложа располагалась не прямо по центру, а со смещением. И я удачно села с того края, который был ближе к сцене. Это давало восхитительную возможность на время спектакля забыть обо всех своих спутниках.

Я принялась разглядывать зал. Внизу, в партере, преобладали мужские сюртуки и мундиры. Были и женщины в ярких разноцветных платьях, но непременно в сопровождении мужчин. Вариантов с юными девушками не заметила – ни одного. А это значит, что попасть сюда без приглашения Корсакова я бы попросту не смогла. Это слегка раздражало.

Предводитель в этом, конечно же, не был виноват, он всего лишь часть своего времени. Но сам факт, что он мог по-хозяйски приглядываться к товару и решать, подойдёт ему барышня или нет, бесил неимоверно.

Театр заполнялся медленно. Людские волны перетекали с места на место. Порой возникали заторы, когда люди останавливались поговорить со своими знакомыми. Никто не спешил. Даже второй звонок не заставил потоки ускориться.

Я посмотрела на потолок. В самом центре красовалась лепнина – венок из лавровых листьев. Единой большой люстры со множеством ламп, разумеется, не было, как и самих ламп. По обеим сторонам рядами висели небольшие люстры с зажжёнными свечами – они и создавали освещение. Маленькие металлические розетки под свечами защищали от капель воска головы зрителей, сидящих в партере. Расположены люстры были выше второго яруса, на уровне бортика галёрки.

У меня, привыкшей к тому, что на время представления свет в зале гаснет, сразу же появился вопрос: «А как всё обстоит тут? Не будут же служители гасить все свечи, а потом снова их зажигать».

Стук палочки по пюпитру заставил меня перевести взгляд на сцену. Одновременно с этим стихли разрозненные звуки музыкальных инструментов. Занавес всё ещё был на месте, но появился дирижёр. Он поклонился публике, и в ответ послышались жидкие аплодисменты.

Больше в зале ничего не изменилось.

Свет не погас, зрители продолжали рассаживаться, разговоры не смолкли ни на мгновение – ни в партере, ни в ложах.

Дирижёр поднял палочку. Раздались первые мощные аккорды. Публика замолчала на пару мгновений. Но следом полились изящные мелодичные звуки, и шум возобновился. Хорошо хоть, обошлось без сотовых телефонов.

Я попыталась сосредоточиться на музыке, но она с трудом пробивалась через фоновый шум. Публика в зале жила своей жизнью, оркестр – своей. У меня даже появилось ощущение, что музыканты деликатно стараются не мешать собравшимся в зале.

– Катя. – Соня наклонилась к моему уху. – А на каком языке будут петь?

– Понятия не имею, – коротко бросила я и снова повернулась к сцене.

– На итальянском, Софья Дмитриевна, – ответил вместо меня Корсаков. – Если желаете прочитать подробное содержание, я прикажу принести либретто.

– Благодарю вас, – сдержанно произнесла Соня.

За моей спиной послышались звук сдвигаемого стула и шаги. Затем открылась дверь в ложу.

– Катя…

Я снова повернулась к кузине. Периферическим зрением удостоверилась, что Корсакова в ложе нет.

– Соня, давай просто послушаем. Не так важен язык, как музыка и голоса певцов. Если мы будем весь спектакль разговаривать, то не стоило, право, вообще сюда приходить.

Кажется, мои слова прозвучали резковато, потому что Соня надула губы.

– Хорошо, – проговорила она с обидой. – Не буду мешать.

Я скрипнула зубами и, не обращая внимания на вернувшегося предводителя, сказала:

– Соня, дело не в этом. Я уже слушала эту оперу, а ты – нет. Ты не мне, ты себе мешаешь.

– Где вы могли её слышать, Екатерина Павловна? – поинтересовался Корсаков, вручая программку с либретто Соне. – В Светлоярск эту оперу привезли впервые.

Упс! Я приняла из рук предводителя свою программку, мучительно размышляя, как вывернуться. И нашлась:

– Должно быть, я оговорилась, Алексей Дмитриевич. Я имела в виду оперы вообще и отношение к ним. Не понимаю, когда люди приходят слушать музыку и вместо этого общаются с соседями.

Что, собственно говоря, мы сейчас и делали. Надеюсь, предводитель не воспринял это как камень в свой огород.

Спасибо Россини, он помог мне увернуться от дальнейшей беседы.

Вкрадчивое, почти невесомое вступление вдруг качнулось, будто набирая дыхание перед прыжком, – и началось то самое, ради чего люди приходили в театр, по крайней мере часть людей.

Звук начал набирать силу. Мелодия уже не журчала, она разрасталась, точно снежный ком, сорвавшийся с горы. Одна и та же короткая фраза повторялась снова и снова, с каждым разом становясь гуще, весомее. Присоединялись всё новые и новые инструменты. Жаль, что, не имея даже примитивного музыкального образования, я не могла различить, какие именно. Впрочем, и моего любительского восприятия было достаточно, чтобы нырнуть в накрывающую зал волну звуков.

Переговариваться стало невозможно. Зал так и остался ярко освещённым, но почти все зрители к концу увертюры добрались до своих мест и, перестав вертеть головами и разглядывать соседей, уставились на сцену.

Занавес дрогнул и пошёл вверх. На этот раз аплодисменты грянули громче и дружнее.

Слева зашуршала программкой Соня. Я же примерно помнила содержание и не стала отвлекаться на чтение либретто.

Музыка и голоса захватили меня сразу же. Должно быть, в таком восприятии играла роль любовь к театру у предыдущей Кати. Я чувствовала себя так, словно мои слуховые рецепторы получают еду после долгого голодания, – просто впитывала в себя звуки и ни о чём не думала. Не думала, но при этом чувствовала себя абсолютно счастливой.

Первое действие пролетело на одном дыхании.

– Катя, ты что, плачешь? – удивлённо спросила Соня, когда стихли последние аккорды, и зал взорвался аплодисментами.

Я коснулась своей щеки и с удивлением обнаружила влажную дорожку.

Да ну… это ещё что за новости? Я превратилась в экзальтированную девицу?

– Нет, всё в порядке, – выдала я известную отговорку, удерживаясь, чтобы не шмыгнуть носом. – Что-то в глаз попало.

В дверь ложи постучали. Вошёл служитель, и на извлечённом из тёмного угла столике появились большое блюдо с фруктами, кувшин с напитком для дам и пузатая бутылка для мужчин. Все оживились. Соня пересела на свободный стул. Дядя уступил своё место тётушке, а сам встал рядом с ней, дожидаясь, пока слуга разольёт в бокалы напиток для дам и содержимое бутылки для мужчин.

Я только-только порадовалась, что на меня никто не обращает внимания, как наткнулась на внимательный взгляд Корсакова, а в следующий момент почувствовала прикосновение, и в моей руке оказался платок.

Возвращать его хозяину показалось мне опасным. Не стоит привлекать внимание родни к простому жесту вежливости. Тем более что это, действительно, просто вежливость.

Отвернувшись от всех, я села в своё кресло и прежде всего уничтожила следы своей слабости – украдкой промокнула глаза. Белоснежный платок был накрахмален до жёсткости, и от него исходил аромат свежести с уже знакомыми нотками табака и цитруса. А ещё я заметила вышивку на белой ткани. Разглядывать сейчас я её не стала. Поколебавшись, спрятала платок в рукаве и вернулась к столу.

Дядя подал мне бокал с напитком. Я отпила маленький глоток морса с ярким вкусом смородины и неожиданно почувствовала себя невероятно счастливой. Сам факт перемещения меня уже давно не пугал. Это куда лучше, чем полное исчезновение и уход во мрак. Но, ко всему прочему, мне ещё и повезло буквально во всём: я была дворянкой, а не крепостной крестьянкой, у меня были средства, и немалые, по здешним меркам, родители оставили Кате дом, где никто не мешал мне скрытно от всех ставить опыты с пластинками и составами, а ещё у меня было преимущество – знание, которое непременно поможет мне опередить нынешний век лет на двадцать, пусть и всего в одном деле. Надо только правильно всё организовать. Я всё смогу, мне всё по плечу.

Ощущение счастья ещё трепетало крылышками в области сердца, когда антракт закончился, и мы все вернулись на свои места.

Началось второе действие.

Смычки взяли особенно высокую ноту, от которой в груди неожиданно защемило. Всё хорошо. Всё слишком хорошо.

Но ведь так не бывает, чтобы всё сразу. За везение такого масштаба всегда требуется плата.

Оркестр взял следующий аккорд, потом ещё один всё быстрее, всё увереннее. Рос звук, заставляя сердце биться быстрее, и одновременно с этим росло и расползалось в душе ощущение тревоги. Мне стоило труда отмахнуться от неё.

Я всё преувеличиваю. Не стоит истерить на пустом месте.

Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и погрузилась в волшебные звуки музыки.

Платок Корсакова больше не пригодился, хотя от некоторых пассажей меня пробрало до мурашек.

Потрясло меня, когда в сцене с уроком музыки партер при первых же звуках арии Розины разразился криками «Браво».

Я растерянно оглянулась на Соню, хотя от неё помощи стоило ждать в последнюю очередь.

– Зал в восторге, потому что певицы редко выбирают «Casta diva», – негромко пояснил Корсаков. – Это сложная ария.

– Что значит выбирают? – удивилась Соня.

– Это итальянская труппа. Сама по себе ария Розины простая, и, чтобы показать свой голос, опытные певицы вставляют air de bravoure*. Вчера синьора Джулия в этом месте пела вариации на тему «Венецианского карнавала», сегодня, как видите, «Casta diva». Если певица её вытянет, значит я не зря пришёл на эту оперу второй раз.

Я поняла, что ничего не поняла. Как такое может быть, чтобы в оперу одного композитора вставляли арию из других опер?

Джулия-Розина вытянула. Пела она так волшебно, что я едва не нарушила правила поведения в обществе.

Когда зал взорвался аплодисментами и криками «Бис!», я попыталась присоединиться к общему восторгу. Но хлопнуть в ладоши получилось всего один раз. Соня вцепилась в моё предплечье.

– Ты что, Катя? – зашипела она. – Даже я знаю…

Да что я опять не так сделала? Я высвободила предплечье и огляделась. Аплодировали только мужчины. Дамы промакивали платочками выступившие слёзы, обмахивались веерами и томно закатывали глаза.

Ёшкин кот! Опять этикет? А я по простоте душевной могла и «Бис-Браво» заорать. Потрясла бы все устои.

Я сложила руки на коленях. Будем считать, что никто ничего не видел. Корсаков правда не мог не заметить. Но это его проблемы. Пусть волнуется о правильном Сонином поведении.

Зал продолжал бушевать.

И я испытала ещё одно потрясение, когда певица повторила арию. А так можно? Прямо-таки откровение за откровением.

Затем спектакль продолжился.

На обратной дороге тётушка исхитрилась усадить Корсакова рядом с Соней. Она опять загнала меня в угол, Соню посадила посерёдке, оставив для предводителя место рядом с ней, у самого входа. На противоположной скамье разложила свои юбки так, что место осталось только для дяди.

Соня моментально вцепилась в мою руку и всю дорогу просидела молча. Зато Варвара Петровна соловьём разливалась, расхваливая вечер и намекая, что для юных девушек театр полезен. При этом сказать простое «спасибо» она не удосужилась.

Когда я выходила из кареты, восполнила этот недочёт:

– Огромное спасибо, Алексей Дмитриевич, за прекрасный вечер.

– К вашим услугам, – глухо ответил предводитель.

На этот раз пожатие руки мне не померещилось. Вот только собственная реакция вызвала раздражение. Сердце исполнило кульбит: словно на гигантских качелях взлетело в верхнюю точку и тут же ухнуло вниз.

Я выдернула руку из лапы предводителя. Получилось резковато. Полагаю, этикет снова пошёл ко всем чертям.

* * *

– Я зайду к тебе, как все лягут, – шепнула Соня, когда мы, держась за руки, поднимались по лестнице.

– Конечно, – так же тихо ответила я. – У меня для тебя пара сюрпризов.

Сонины глаза засияли в свете свечей. Ну а кто не любит сюрпризы? Приятные, разумеется.

День опять получился насыщенным. Марфа и вызванная ею Глаша быстро разоблачили меня. Я вдохнула полной грудью и с трудом удержалась, чтобы не начать делать зарядку для моих несчастных рёбер прямо при Глаше. Точнее, разик наклонилась в сторону, но наткнулась на предостерегающий взгляд Марфы.

Затем Глаша принесла мне миску творога, щедро сдобренного сметаной. Фрукты и сладости, поданные в ложу во время антракта, я есть не стала, поэтому творог оказался кстати.

После водных процедур я наконец осталась одна – ненадолго. Дверь приоткрылась, в комнату протиснулась Соня и проворно забралась с ногами ко мне на кровать. Первым её вопросом был вопрос не о сюрпризах.

– Как ты думаешь, Катя, – взволнованно начала она. – Корсаков ко мне посватается?

– А ты бы хотела?

– Не-е-ет! – выдохнула она с ужасом. – Ты же видела Николая? Правда, он хорош? Вот если бы… Но маменька… И Корсаков в карете сел рядом со мной. Это что-то значит?

Это значит лишь то, что Варвара Петровна шансов ему не оставила.

– Расслабься, – вылетело у меня.

– Что?

– Не переживай, – поправилась я, – даже если посватается, тебе решать, принять предложение или отказать.

– Ага, как же. Маменька меня убьёт, если откажу, – вздохнула Соня и добавила с тревогой в голосе: – А вдруг Николай не посватается?

Сильно обнадёживать её мне не хотелось. Я затолкала поглубже мысль о том, что мать Николая с большой долей вероятности сожрёт её и косточек не оставит. Но и расстраивать не хотелось тоже. Зато моя сегодняшняя встреча с Николаем в «Светописи» и была первым сюрпризом.

Как только Соня услышала о поклоне, переданном Николаем, она оживилась и засыпала меня вопросами. А как он при этом смотрел? С какой интонацией произнёс?

Чтобы её отвлечь, пришлось жестом фокусника достать с подоконника второй сюрприз – пирожное.

У окна было прохладно, но не настолько, чтобы оно замёрзло.

При виде шапки из крема Сонины глаза загорелись детской радостью.

– Ух ты! Это откуда?

– Из кондитерской.

– Ты что, сама ездила в кондитерскую? Разве можно без сопровождения?

– А что неприличного может быть в кондитерской? Там сладости. Хорошее место именно для дам, посидеть, кофе попить. К тому же я была с Марфой.

Соня посмотрела на меня недоверчиво. Похоже, сейчас я открывала ей новый мир возможностей.

– Так ведь это… мотовство? – неуверенно проговорила она, в то время как её рука уже вцепилась в пирожное.

И это было правильно.

Рассказывать Соне, как я стрясла деньги с её матери, я не стала. Не для детского сознания.

А вот историю про сватовство Шубина Соня восприняла правильно.

– Да как он посмел⁈ – облизывая перепачканные кремом губы, возмутилась Соня. – К дворянке посватался.

Возраст Шубина её, по-видимому, не смутил, а вот сословные различия – очень даже.

Я, избегая упоминать, какую роль во всём этом сыграла Варвара Петровна, успокоила её:

– Так я о том, что всегда можно отказать, если жених тебе не нравится.

– Ну это смотря какой. Ежели дворянин посватается, и родители велят…

М-да, тут ещё работать и работать.

После ухода Сони я правда засомневалась: стоит ли вообще вмешиваться в воспитание чужого ребёнка. Вырастет из неё какая-нибудь свободная личность – аналог Софьи Перовской… будет с бомбами вокруг царей бегать.

Я даже закашлялась, представив такую картину. Тьфу-тьфу-тьфу, не дай бог. Нет уж, лишний раз лучше не вмешиваться в чужую жизнь. Достаточно и тех перемен, что я планирую в фотоделе.

Засыпая, я снова подумала о том, что, в сущности, мне повезло. Даже если у меня ничего не получится с сухим желатином, я неплохо проживу и на обычной работе «Светописи». А потом обустрою дом так, как мне захочется…

Жизнь виделась мне в радужных красках.

Кто ж знал, что сюрпризы, которые ждут меня в ближайшие дни, будут не такими приятными, как те, что я приготовила Соне.

* * *

* air de bravoure (фр.) – ария для блеска (вокальный номер, созданный специально для демонстрации технических возможностей певца).