Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13
Журавлик

Халат оказался не просто большим, а прямо-таки огромным, до колен, с рукавами, закрывавшими кисти. Я закатала их как можно выше и завернула манжеты своего платья поверх, чтобы лучше держалось.

Халат был велик даже для Карла Генриховича. И фотограф тут же это подтвердил.

– Ваш батюшка его надевал, – вздохнул он, – когда приходил сюда, чтобы самому разные новинки попробовать. Ему он был впору.

Однако Павел Александрович был богатырского телосложения.

Застегнув халат на все пуговицы, я соорудила две складки по бокам, забрав лишнюю ткань, и дважды обмотала вокруг талии широкий пояс.

Карл Генрихович оглядел меня с видом человека, который не знает, смеяться или извиняться.

– Сойдёт, – сказала я раньше, чем он открыл рот.

Карл Генрихович выдохнул с видимым облегчением и провёл меня вглубь мастерской.

– Вот коллодий. – Он указал на бутыль с прозрачной, слегка желтоватой жидкостью. – Наносится на стекло непосредственно перед съёмкой. Схватывается он быстро, поэтому медлить нельзя. А здесь у меня стеклянные пластины.

На отдельной полке стопками были сложены стёкла разного размера.

– Четвертные, половинные, целые – это запас. А вот тут, в коробках, уже готовые к съёмке, обезжиренные. Я их на открытом воздухе не держу. Чистота должна быть абсолютная, иначе пятен на снимке не избежать.

Я всё это знала… теоретически и даже видела ролик – целых два раза просмотрела. Но одно дело – ролик в ютубе, а другое – увидеть всё воочию.

– А теперь нам нужно сделать правильное освещение.

Карл Генрихович снял с полки фонарь, жестяной со стеклянными окошками, – я подобные видела разве что в исторических фильмах – выдвинул вверх одно из стёкол, чиркнул необычной длинной спичкой по боку жестяной коробочки и поднёс к фитилю ярко-жёлтый огонёк. В нос ударил неприятный серный запах.

Когда фитиль занялся, фотограф задвинул стекло обратно и обернул фонарь куском плотной красной ткани. Потом шагнул к окну и задёрнул штору.

По комнате разлился тусклый красный свет. Это мне тоже было знакомо. Сколько вечеров я провела, печатая фотографии, отснятые моим стареньким Зенитом. Разве что мой фонарь был изначально с красным стеклом и включался в розетку.

– При красном свете серебро не чернеет, – пояснил Карл Генрихович, доставая из стоявшего под столом сундука бутылку тёмного стекла, а с полки снимая плоскую деревянную коробку. – Сейчас залью сюда нитрат серебра. Это то, что можно сделать заранее. Моё изобретение. Раньше серебро в лоток наливал, но, пока туда нальёшь да обратно в бутыль вернёшь, остатки и пролить можно, и время теряешь.

Он аккуратно, через воронку влил в прямоугольную коробку жидкость из бутылки. Закрыл крышку.

– Остальное уже при клиентах. Заранее, к сожалению, заготовку не сделать. Если в серебре передержать, снимок выйдет тёмным, без деталей. Да и коллодий ждать не любит – нанёс, дал чуть подсохнуть – и сразу в серебро. Промедлишь – всё, пластина испорчена.

В зале звякнул колокольчик. Карл Генрихович вышел встречать клиентов.

Я осталась в тёмной комнате, подождала немного, но любопытство взяло верх. Я вышла в коридор и выглянула в щель между шторами, отделявшими хозяйственную часть от зала, где велась съёмка.

Пришло целое семейство. Глава семьи – мужчина лет пятидесяти с сединой на висках – был гладко выбрит, широк в плечах и неимоверно серьёзен. У меня появилось ощущение, что к фотографированию он относится как к самому важному делу в своей жизни. Тёмный сюртук выглядел на нём благородно и ново. Я бы рискнула поспорить, что он надел его впервые. А в том, как осторожно он поворачивал голову, чувствовалось, что парадную белую рубашку с тугим воротом он вряд ли носит ежедневно.

Супруга в нарядном платье с кружевным воротником, показалась мне слишком молодой для него. Я бы дала ей лет двадцать пять, если бы не девочка-подросток, жавшаяся к матери. Скорее, тридцать с хвостиком. Но всё равно: разница в возрасте приличная. Впрочем, чему я удивляюсь? Катю вон за Шубина хотели отдать, там было бы ещё больше.

Молодая женщина оглядывалась по сторонам с нескрываемым любопытством, изучала задник с нарисованным летним парком и большую камеру на штативе. Мальчишка лет пяти или шести уже успел потрогать ножки штатива и теперь заинтересованно тянулся к камере.

– Раз уж приехали в город на Масленицу, решили и фотографию сделать на память, – сказал мужчина Карлу Генриховичу.

– Правильное решение, – важно кивнул фотограф. – Прошу вас.

Он принялся рассаживать клиентов. В центре усадил мать, справа от неё и чуть позади поставил отца, предложив ему положить руку на спинку стула. Девочка встала слева. А вот усадить мальчишку оказалось сложнее.

Только после отцовского окрика малыш неохотно отошёл от камеры и взобрался на колени к матери.

Я вернулась в мастерскую.

Через минуту вошёл Карл Генрихович. Плотно прикрыл за собой дверь.

– Коллодием можно обрабатывать и на свету, но пока погасишь фонарь, пока потом заново зажжёшь – всё это потеря времени. А я уже привык это делать почти в полной темноте.

Он взял стекло среднего размера, и начал экономно поливать его поверхность коллодием, наклоняя пластину то в одну сторону, то в другую, чтобы жидкость распределилась равномерно.

– Вот здесь нужно чувствовать, – пояснил он негромко, не отрываясь от работы. – Коллодий должен слегка прихватиться – стать липким, но не сухим. Тридцать секунд примерно, не больше. Если передержать, серебро не возьмётся. Поторопиться – коллодий смоется.

Я видела, как он потрогал краешек пластины, оценивая, липнет или нет. Я бы и сама с удовольствием проверила, но не рискнула, боясь помешать.

Карл Генрихович ещё раз наклонил пластину, затем погрузил в коробку с серебром.

– Ждём три минуты примерно. – Он вздохнул и пожаловался. – Мальчик у них совсем маленький. Непоседливый. Боюсь, на снимке выйдет смазанным.

– Какая выдержка?

– Минимум двадцать секунд. – Он покачал головой. – В лучшем случае. А то и все тридцать. Не высидит неподвижно с открытыми глазами.

Я помолчала секунду.

– Может, и высидит. Дайте-ка мне чистый лист бумаги.

Карл Генрихович удивлённо посмотрел на меня, но лист подал.

Пока серебро делало своё дело, я складывала. Яркое освещение мне не требовалось – руки помнили: угол к углу, перегнуть, провести ногтем по сгибу, оторвать лишнее. В школе у нас был факультатив по оригами – японскому искусству складывания фигурок из бумаги. Я почти год им занималась, и этот навык не раз пригождался мне впоследствии. Дети хорошо реагировали на необычные бумажные фигурки. Может, и сейчас сработает.

Журавлик получился идеальный. Я расправила ему хвост и крылья.

Карл Генрихович тем временем достал пластину из серебра, вставил в съёмочную кассету, комментируя для меня каждое действие, и спросил:

– В зал со мной пойдёте?

Если он думал, что я не решусь появиться перед посторонними людьми в мешковатом халате, – он ошибался.

– Конечно, – поспешила ответить я. – Кто-то же должен усмирить непоседу.

Семья ждала. Супруги покосились на меня. Выглядела я, вероятно, эпично. Но, поскольку задача семейства была получить качественную фотографию, про меня моментально забыли, тем более что мальчишка отвлекал внимание на себя. Уж его-то мой халат не впечатлил, а вот действия Карла Генриховича заставили позабыть о строгом отце.

Он соскочил с коленей матери, подбежал к камере и привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, как именно и куда вставляет фотограф кассету.

Мать шикнула на него. Мальчишка нехотя вернулся к ней.

Пока Карл Генрихович настраивал камеру, я оглядела всю композицию. Свет падал хорошо, только на лице отца с правой стороны залегала жёсткая тень. Я просто не могла не вмешаться – шагнула к белому экрану у стены и чуть повернула его. Тень смягчилась, свет лёг ровнее.

Карл Генрихович удивлённо хмыкнул, затем ещё раз оглядел семейство и одобрительно кивнул.

– А теперь, – объявил он, – когда я скажу: «Начали», все должны замереть и смотреть вот сюда. Для чёткого снимка нужно провести неподвижно двадцать секунд.

Девочка при этих словах застыла, словно истукан с каменным лицом, а мальчик заёрзал.

– Тёма, ты слышал? Замри, – приказал отец строгим голосом.

Мальчик на мгновение застыл, но тут же дёрнул головой.

Мой выход.

Я встала рядом с Карлом Генриховичем и раскрыла ладонь с сидящей на ней бумажной птичкой прямо над камерой.

– Смотри, Тёма, – позвала я мальчишку. – Это птичка. Если закроешь глаза – она улетит. А если будешь сидеть неподвижно, смотреть на неё и ни разу не закроешь глаза, она потом прилетит к тебе и станет твоей.

Мальчик уставился на журавлика. Глаза его округлились. По-моему, он даже дышать перестал.

Карл Генрихович, не теряя ни секунды, снял крышку с объектива.

Секунды тянулись неимоверно долго. Наконец, Карл Генрихович закрыл объектив.

– Снято, – выдохнул он.

Первым рискнул пошевелиться глава семейства. А мальчишка, как смотрел на бумажного журавлика, так и не мог отвести глаз, пока я не позвала:

– Тёма, смотри. – Я показала мальчику, как держать птичку и за что тянуть, чтобы она помахала крыльями.

Тёма, не сводя глаз с журавлика, нерешительно сполз с коленей матери и приблизился. Он принял из моих рук оригами с величайшей осторожностью. Попробовал потянуть за хвост и, когда птица взмахнула крыльями, издал боевой клич.

– Ты молодец, – похвалила я. – Сидел как нужно. Фотография обязательно получится.

– Артемий Михайлович, – со строгостью в голосе обратился к сыну отец. – Что говорят, когда получают подарок?

– Благодарю вас, – с лёгкой детской картавостью произнёс мальчик.

– Премного благодарны, барышня. – Глава семейства отвесил лёгкий поклон.

– Это было несложно. – Я присела в неглубоком реверансе, чуть наклонив голову.

Привычное движение для этого тела. Главное – не заострять на этом внимания, и уж как-нибудь справлюсь со здешними манерами.

Поднимая голову, я поймала взгляд девочки. Она смотрела на птичку с жадным интересом. Заметив мой взгляд, тут же отвела глаза. Лет двенадцать на вид. Уже считает себя взрослой, и, как бы ни хотелось игрушку, просить неприлично. Воспитание не позволяет.

Карл Генрихович тем временем вынул кассету из камеры и обратился к отцу семейства:

– Прошу вас немного подождать. Я должен проявить снимок. Это займёт несколько минут. Если что-то получится не так, возможно, придётся переснять.

Отец важно кивнул. Я пошла следом за Карлом Генриховичем в мастерскую.

Закрыла дверь, и мир снова погрузился в красноватый полумрак. После дневного освещения глаза приспособились не сразу.

– Ну-с, посмотрим, что у нас получилось. – Карл Генрихович положил кассету на стол и вынул пластину.

На стекле ничего пока не было видно, только лёгкая молочная дымка, появившаяся после серебра.

– Проявлять можно двумя способами, – сказал фотограф негромко, не отрываясь от работы. – Пирогалловой кислотой медленно, минуты три-четыре. Но я предпочитаю сульфат железа. Это помогает быстрее определить, что получилось, и клиенты меньше ждут. – Он взял небольшой флакон. – Главное – чувствовать момент и вовремя остановить.

Карл Генрихович положил пластину в компактный лоток и вылил проявитель прямо на неё. Я подошла ближе.

Изображение появилось почти мгновенно, как будто кто-то невидимый начал рисовать прямо на стекле. Сначала тени – складки одежды, волосы, фон, потом светлые пятна: лица, воротники, руки.

– … девять… десять, – негромко считал Карл Генрихович, – … одиннадцать… Пожалуй, хватит.

Он выхватил пластину из лотка, держа за края двумя пальцами, резко наклонил её над деревянной лоханью и начал щедро поливать водой из кувшина.

– Сульфат следует смывать быстро, – пояснил он мне. – Сейчас на пару мгновений погрузим в слабый раствор уксуса и…

Карл Генрихович опустил пластину в другой лоток.

– Чтобы окончательно остановить проявление, – прокомментировала я.

– И это вы знаете? – На этот раз в голосе фотографа было больше одобрения, чем удивления.

Ну а что? Пусть привыкает. Будем считать, что я это в «хранцузских» журналах прочитала.

После уксусной ванны на стекле всё ещё оставалась мутная молочная пелена.

– Это пока ещё серебро – то, что не засветилось. И теперь надобно зафиксировать.

Фотограф переложил стекло в третий лоток и залил его жидкостью с характерным запахом серы.

– Это у нас гипосульфит…

– … натрия, – вырвалось у меня.

Это я знала не понаслышке. Фиксаж за пару столетий не изменился. В своё время я им прилично надышалась, пока печатала фотографии вручную. Но Карлу Генриховичу это не объяснишь.

Мне показалось, что при слове «натрий» он вздрогнул. Едва ли в девятнадцатом веке можно было встретить много барышень, знающих это слово.

Пожалуй, стоит попридержать язык. Достаточно с фотографа на первый раз потрясений в моём лице.

– Карл Генрихович, можно ещё один чистый лист?

Он вытер руки тряпкой, достал ещё один лист и подал мне. Затем отдёрнул штору. В мастерскую хлынул дневной свет.

– Фиксировать можно и на свету, – пояснил он, засекая на своих часах время. – А затем уставился на мои руки, складывающие из бумаги очередное оригами. – Какое странное искусство, – с искренним удивлением проговорил фотограф. – И как замечательно вы придумали отвлечь мальчика.

Я не стала ещё раз упоминать про журналы.

Для девочки я решила сложить бабочку. И успела к тому моменту, как Карл Генрихович достал пластину из закрепителя. Он снова принялся поливать её водой из кувшина. На этот раз дольше. Это было понятно. Если действие фиксажа не остановить, то изображение постепенно разрушится. Я после промывки ещё на некоторое время оставляла в ванночке с чистой водой.

– Ну вот, – объявил Карл Генрихович довольным тоном. – И-де-аль-но.

Я посмотрела на снимок. Молочная пелена исчезла. Вся семья получилась чётко. Тёма сидел с широко открытыми глазами. И, что меня особенно порадовало, на лице девочки напряжённое выражение сменилось заинтересованным. Птичка произвела впечатление и на неё.

Карл помолчал, разглядывая пластину.

– А скажите, Екатерина Павловна… Откуда у вас такие познания в освещении? Я работаю двадцать лет, а вы поправили экран так, словно делали это всю жизнь. Все лица вышли прекрасно, даже в тенях детали сохранились.

– Батюшка объяснял, – вздохнула я. – И журналы иностранные читала.

– А птичка… – Он покачал головой. – Превосходная идея. Я бы не додумался. Сколько детей передо мной сидело – и всегда одно и то же: отец грозит, мать уговаривает, а результат хороший в одном случае из пяти. А тут… Не могли бы вы сделать ещё несколько таких птичек? На случай следующих непоседливых клиентов.

– Конечно, сделаю.

Мы ещё раз посмотрели на снимок.

– Девочка хорошо вышла, – заметила я.

– Да, – кивнул Карл Генрихович. – Все удачно получились. Можно отпускать.

Он вышел в зал, я – следом.

– Снимок удался, – объявил фотограф, обращаясь к отцу. – Все лица вышли прекрасно. – Он выдержал паузу. – Прикажете оставить как есть или раскрасить?

Мужчина переглянулся с женой.

– Раскрасьте, – решил он, – как положено.

– Тогда снимок будет готов завтра к полудню.

Пока они обсуждали детали, я присела рядом с девочкой и раскрыла ладонь с бумажной бабочкой.

– Это тебе. Ты тоже хорошо позировала… то есть сидела.

Девочка бросила вопросительный взгляд на мать и, получив разрешение, осторожно взяла бабочку двумя пальчиками.

– Благодарю вас.

Она повертела подарок в руке, разглядывая со всех сторон, и неожиданно расцвела улыбкой, превратившись из будущей светской дамы в милую девчушку. Её глаза сказали мне куда больше, чем вежливое «Благодарю вас».

Следующий клиент пришёл почти сразу – молодой юноша, пожелавший сделать одиночный портрет для маменьки, живущей в отдалённом имении. Этому журавлики не требовались, хотя, если честно, не помешали бы, чтобы немного оживить каменное лицо.

Правда, в самом начале, когда я вышла, чтобы проверить свет, он бросил на меня удивлённый взгляд. И тут я вспомнила, что я больше не Катя Игнатова, которой уже к сорока, а юная девица. Едва ли девица этого времени позволила бы себе выйти к молодому человеку в таком непрезентабельном виде. К тому же, что если он знал Катю Вересаеву в лицо?

Я понятия не имела, как могут отнестись в здешнем обществе к дворянке с активной жизненной позицией. Лучше не экспериментировать.

Так что я на всякий случай ретировалась в мастерскую и больше оттуда не высовывалась. Дел мне хватило. Я с полной отдачей погрузилась в технологию старой фотографии, наблюдая за каждым действием Карла Генриховича и задавая ему такую бездну вопросов, что он, по-моему, успокоился, поняв, что я в любом случае знаю меньше, чем он.

Вскоре подошло время нового этапа обработки: подсох снимок утреннего семейства. И я с интересом наблюдала за процессом лакировки. Вот это для меня было абсолютно новым. Можно было, как пояснил Карл Генрихович, просто поставить защитное стекло, но раскрашивать лучше по лаку.

– Да и всякое бывает. Буде разобьётся стекло, снимок будет сохраннее, а так любое прикосновение может слой повредить. – Карл Генрихович постелил чистую тряпицу на столе в дальнем углу мастерской, подальше от всех проявителей и закрепителей, и указал мне на деревянную коробочку. – Это акварельные краски. – Он открыл крышку – внутри рядком лежали небольшие ёмкости с засохшей краской. – Главное – прозрачность. Мы не закрашиваем снимок, мы его оживляем. Один лишний слой, и лицо станет неестественным, как у куклы. – Он взял тонкую кисточку, намочил, провёл по красному и сделал едва заметный мазок на блюдечке. Почти прозрачный.

– Щёки – самую малость. Губы – чуть насыщеннее. Воротник белый подчеркнуть. И не торопиться. Но это всё не раньше, чем высохнет лак.

– И сколько он будет сохнуть?

– Часа два, не меньше.

– А это уже готовые? – Я указала на три обтянутых бархатом футляра, лежащих на чистом столе.

– Вчерашние заказы, – пояснил фотограф. – Сегодня придут забирать.

– Можно посмотреть?

– Отчего ж нет. Две полностью готовы, одна пока без стекла, но это минутное дело.

Карл Генрихович уложил пластину с фотографией Тёминого семейства на тряпицу и вышел, чтобы встретить нового клиента.

А я открыла первый футляр. Семейная фотография – пожилая дама и молодой мужчина. Вероятнее всего, мать и сын. На следующей был бравый офицер с закрученными, как в историческом кино, усами.

Откинула крышку третьего и сразу же закрыла её. Сердце забилось неприлично громко.

Как же это глупо так реагировать на фотографию мужчины, с которым едва знакома.

Глава 14
Синие глаза

Я постаралась выбросить из головы предводителя команчей… то есть дворянства, и снова принялась разглядывать фотографию Тёминого семейства.

Лак сохнет два часа. Это невыносимо долго, когда всё уже готово и остаётся только ждать. Надо бы на это время чем-нибудь заняться. Выручил Карл Генрихович.

Он вернулся через полчаса, заменил плошку с маслом в красном фонаре и принялся за обработку новой пластины. Переложив её в фиксаж, Карл Генрихович отдёрнул штору и подошёл ко мне, неся в руках несколько листов бумаги.

Я с готовностью кивнула.

– Птички? Сделаю.

Хорошее дело оригами: увлекательное и отвлекательное. Каждый журавлик – около двух десятков сгибов. И всякий раз надо аккуратно совместить уголки, разгладить сгиб ногтем, полюбоваться результатом, а ещё по готовности проверить, машет ли журавлик крыльями.

Карл Генрихович периодически заходил и посматривал с одобрением на увеличивающееся поголовье птиц. Помимо журавликов я сделала несколько бабочек и три тюльпана.

Прошло уже довольно много времени. Выданная мне бумага закончилась.

– А как определить, высох ли лак? – спросила я, когда Карл Генрихович заглянул в очередной раз.

– На ощупь. – Карл Генрихович тронул краешек пластины и одобрительно кивнул. – Готово. Я сейчас. Только скажу клиенту, что его фотография получилась.

Вскоре он вернулся и ещё раз тщательно осмотрел снимок.

– Если вам интересно, Екатерина Павловна, мы могли бы прямо сейчас заняться раскраской.

– Очень интересно, – уверила его я.

Карл Генрихович взял кисточку и придвинул к себе пластину. Я затаила дыхание. Фотограф работал неспешно и аккуратно – сначала слегка мазнул по щекам, уделив больше внимания матери семейства и её дочери, создав им едва заметный румянец. Отцу и сыну раскрасил лица ближе к бледному цвету кожи – так, оживил слегка. Губы сделал более насыщенными. Подчеркнул белизну воротника у рубашки отца семейства. Кружевной воротник матери сделал более тёплым. Придал кремовый оттенок платью девочки и насыщенным синим раскрасил платье матери. Самой тоненькой кисточкой чуть тронул глаза. Только сейчас я сообразила, что у мужчины глаза были тёмные, а у матери и у детей – голубые. Я ведь это видела, но вспомнила только сейчас. А Карл Генрихович, оказывается, все эти детали зафиксировал сразу же профессиональным взглядом.

– Краску всегда лучше недобрать, чем перебрать, – приговаривал он в процессе работы. – Лишнее не уберёшь.

Я следила за его рукой. Кисточка едва касалась поверхности и тем не менее в движениях чувствовалась твёрдость.

Закончив с людьми, фотограф уже с привычной уверенностью раскрасил пейзаж на заднем фоне.

И я поняла, что это мне тоже нужно.

– Карл Генрихович, а у вас нет каких-нибудь старых неудачных снимков? Я тоже хочу так научиться.

Он кивнул.

– Как не быть. Брак всякий бывает: передержка, недодержка, пятна. Пока есть на чём снимать, я старые не смываю. Только лакированных из них всего две. А без лака покраска держаться не будет.

– А на остальных я могу попробовать процесс лакировки?

– Разумеется, Екатерина Павловна.

Фотограф встал, порылся в большой коробке на нижней полке стеллажа и выложил передо мной две пластины. На первый взгляд я даже не заметила в них огрехов. Пришлось присматриваться. На обоих неудачных снимках были дети, что подтверждало слова Карла Генриховича о сложностях работы с малышнёй.

Я с тоской подумала о том, что не очень вникала в подробности сухого желатинового процесса – откладывала на потом. А куда было спешить, если интернет был всё время под руками? А при сухом желатине выдержка короче. С детьми сразу же стало бы проще. Но что есть, то есть.

Я взяла кисточку.

Первый мазок получился слишком густым – щека престарелой дамы стала неестественно розовой.

Карл Генрихович подбодрил меня.

– Почти нормально. У мадам были очень густые румяна.

Я мотнула головой. Оправданий нам не надо. Нам нужно совершенство во всём.

Следующая щека дамы получилась бледнее. Первую пластину будем считать пробной. Я экспериментировала с касанием, с количеством краски и воды.

Карл Генрихович подсказал мне, что невысохшую краску с лака легко смыть. И я смывала влажной тряпкой, протирала сухой и пробовала снова.

Минут через двадцать рука наконец подстроилась под новый вид работы, и я, уже не останавливаясь, без правок раскрасила вторую пластину.

– Вот это уже совсем недурно, – сказал Карл Генрихович. – Очень даже недурно. Я бы лучше не сделал. Думаю, вам нужен перерыв.

– Да я, пожалуй, схожу пообедаю. Много ещё сегодня клиентов?

– После обеда двое.

– Тогда я сейчас птичек сделаю, потом пообедаю и вернусь. – Прочитав сомнение в глазах фотографа, я поспешила уточнить: – Я не собираюсь всё время стоять у вас над душой, но мне очень нужно от начала до конца освоить процесс коллодия. Есть у меня одна идея…

Бровь фотографа вопросительно приподнялась.

– Вы ничего не слышали о сухом желатиновом процессе?

Карл Генрихович в задумчивости пожевал губами.

– Была одна статейка, – осторожно начал он. – Но там сплошь намёки и ничего конкретного. А вам удалось узнать больше?

– Пока нет уверенности, – уклончиво ответила я. – Тут только на ощупь, как в тумане. Но в начале мне нужно в процессе мокрого коллодия подробнее разобраться.

– Хорошо бы, – покачал головой Карл Генрихович.

Звякнул колокольчик, и он вышел.

Так сейчас надо помыть за собой кисточки, убрать краски и закончить с журавликами.

Я потянулась к кувшину с водой, но остановилась. Футляр с фотографией Корсакова лежал в заманчивой досягаемости. Фотография была покрыта лаком, а до стекла у Карла Генриховича руки ещё не дошли.

Кисточка уже была в руке. Я обмакнула её в синюю, разбавила совсем немного и поднесла к пластине.

Рука не дрогнула.

Два лёгких прикосновения, и глаза на портрете стали синими.

Вот какого ёшкиного кота я это сделала?

Я вымыла кисти и закрыла краски, стараясь не думать о своей самодеятельности. Подумаешь… Не понравится – переснимем.

В голове крутились одновременно два ощущения: первое – это было лишнее, второе – а что в этом такого.

Мысль же о том, как воспримет Корсаков мою самодеятельность, я старалась отогнать.

Случайно. Даже не поняла сразу, что это его снимок. Просто попался под руку, когда раскрашивала другие.

Когда вернулся Карл Генрихович, передо мной на столе лежали пять журавликов, две бабочки, и я заканчивала складывать лилию – для разнообразия.

– Ваша сопровождающая волнуется, – сказал фотограф.

Из-за его спины выглянула Марфа Григорьевна.

– Катерина Павловна, время позднее, вам бы отобедать.

Я послушно поднялась. Всё, что я могла сделать, уже сделала.

– После обеда вернусь, – повторила я в дверях скорее для няни, чем для фотографа. – И я бы хотела попробовать полностью всё сделать от начала до конца.

В глазах Карла Генриховича мелькнуло тревожное выражение.

– Но как же, Екатерина Павловна…

Ну ещё бы ему не испугаться. Я всё-таки хозяйка и если волевым решением возьмусь испортить репутацию заведения, кто ж мне помешает?

Вот только такого у меня в планах не было.

– Не беспокойтесь, Карл Генрихович, на двух ваших клиентов я не покушаюсь. Если позволите, я бы поучилась на вас или на… Марфе Григорьевне. И строго под вашим руководством.

Лицо фотографа просветлело.

– Разумеется, Екатерина Павловна. – Он впился оценивающим взглядом в Марфу Григорьевну, словно только сейчас впервые её увидел. – Может неплохой портрет получиться.

Няня всплеснула руками.

– Да что вы такое выдумываете, барышня? Оно ж всё денег стоит, чтоб на меня тратить.

– Так, обучение завсегда денег стоит, – сказал Карл Генрихович.

– Баловство это, – проворчала Марфа.

Сомнения её мне были понятны. Одно дело – я взялась за управление «Светописью», чтобы сохранить дело Вересаевых, и совсем другое, если я начну возиться с реактивами, как наёмный работник.

Хлеб у Карла Генриховича я и не собиралась отнимать, но как объяснить няне, что, пока своими ручками всё не попробуешь сам сделать, сложно придумать что-нибудь толковое для улучшения ситуации. Рассказывать ей о разнице фотопроцессов я не собиралась, да и самой пока знаний недоставало.

Домой мы шли пешком. В голове крутилась мысль насчёт серии характерных портретов, настоящих, где люди не стоят или сидят мумиями, глядя в объектив, а живых.

Взять, к примеру, Марфу: простое доброе лицо, лучики морщинок у глаз, руки неухоженные, привыкшие к труду.

Можно такой портрет сделать, что вся её жизнь в нём отразится.

Как только добиться, чтобы напряжения в лице не было? С выдержкой двадцать-тридцать секунд сложно.

Дети, опять же. Их бы в движении ловить, с мимолётными эмоциями. А для этого и нужно технологию менять и под открытое небо выходить, где света больше. Выдержка, правда, тоже не идеал. Но три-четыре секунды всё же лучше, чем двадцать.

– Нянюшка, – позвала я Марфу, когда, приняв у меня шубку, она отправилась на кухню, чтобы распорядиться насчёт обеда. – Ты сама тоже не забудь пообедать. А потом подумай, что надеть для снимка.

Марфа покачала головой. Чувствовалось, что моя идея ей по-прежнему не нравится, но ответила:

– Да что тут думать? Одно, чай, платье, в котором в церковь на большие праздники хожу.

– Шаль есть?

Она задумалась.

– Есть, только она для тепла. В люди в ней не выйти.

Ладно, шаль свою возьму.

Я поднялась наверх и в ожидании обеда первым делом полезла в комод за договором.

Как же непривычно читать рукописный текст, даже если почерк каллиграфический, тем более что пришлось продираться через «–яти». Почерк был не отцовский и тем более не Шубинский. Должно быть, договор заключался в государственном учреждении.

Интересно, а в скольких экземплярах это делают: в двух – по количеству сторон или в трёх? Ксерокопии тут не в ходу, это всё ручной труд. Оставляют они себе экземпляр или нет? Было бы неплохой подстраховкой.

Ну да ладно, с этим – потом. Я вчиталась в текст. Сумма, сроки оплаты. Увы, отец действительно подписался на оплату за год вперёд. От этого не отвертеться. Помесячно было бы удобнее.

Ага. Вот и то, что помешает Шубину выставить меня из помещения:

«В случае расторжения договора по инициативе арендодателя таковой обязуется уведомить арендатора не менее чем за три месяца до даты освобождения помещения, принимая во внимание сложность и специфику оборудования оного. При несоблюдении срока уведомления договор считается продлённым ещё на три месяца на тех же условиях».

Шубин показывал помещение новому клиенту сегодня утром. До конца аренды осталось полмесяца. Значит, до мая время у меня точно есть, если только…

Что, если он подсуетился и передал такое уведомление Варваре Петровне, как представителю моего опекуна? Едва ли. До вчерашнего дня у него в планах было присвоить «Светопись» вместе со мной.

Будем считать, что уведомления не было. Значит, три месяца есть.

Я перевернула лист.

«Все улучшения, произведённые арендатором за собственный счёт и неотделимые от помещения без ущерба для оного, включая насаждения, строения и сооружения на прилегающей территории, подлежат возмещению арендодателем по рыночной стоимости, ежели арендатор не пожелает воспользоваться правом на вывоз и перенос означенного имущества на иное место; буде же арендатор изъявит таковое желание, арендодатель обязан предоставить ему для сего надлежащий срок, не менее одного месяца со дня уведомления о расторжении договора».

Беседка. Яблоня. Сирень. Чубушник.

Деревья и кусты – понятное дело, с собой не заберёшь. А беседку я пока не удосужилась посмотреть. Наверняка Павел Александрович её делал с учётом красивых городских фотографий.

Я убрала договор обратно в комод.

Обед принесла вторая девушка, Полина. На этот раз меня порадовали куриным супчиком, котлетой с тушёной капустой и мочёными яблоками. На третье – компот из сухофруктов.

Какое-никакое, а разнообразие было.

Я ела и думала о договоре. Вечером поговорю с дядей, не было ли уведомления. А то поставят перед фактом, скажут, что предупреждали. Он, понятное дело, не в курсе. Но самой Варвару Петровну спрашивать не хочется.

Пока что в любом случае надо успокоить Карла Генриховича, не нагружая его подробностями, и подумать о том, где поискать другое помещение.