Текст книги "Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ)"

Автор книги: Светлана Томская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20
«Севильский цирюльник»

Я не торопясь допила кофе. Всё-таки здорово, что я не попала в какой-нибудь мир с драконами, где нормальный кофе днём с огнём не сыщешь. А шовинисты – они везде шовинисты, хоть в драконьем облике, хоть в предводительском.

Я подняла руку, подзывая официанта. Он подошёл, держа в руках коробку, перевязанную голубой лентой.

– Ваши пирожные.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Шестьдесят копеек, барышня.

Дорогое удовольствие, если учесть, что я на неделю с тёти рубль стрясла.

Я достала из ридикюля рубль и протянула официанту. Он принёс сдачу на маленьком серебряном подносе и деликатно удалился. Я взяла монеты и на миг задумалась. До сих пор рассчитываться самой мне не приходилось. Сколько чаевых положено оставлять в таких заведениях?

В том, что положено, я не сомневалась – чаевые приветствуются во все времена. В этом веке и одна-две копейки – знак внимания, десять, скорее всего, мотовством посчитают, а я вроде как скромная барышня.

Пять? Марфа вряд ли одобрила бы, она вон с извозчиком за каждую копейку торговалась. Ну да мы ей не скажем.

Я отсчитала пять копеек и положила на поднос. Вроде не мало и не много. И спросить-то не у кого. Хотя… может, Карл Генрихович подскажет.

Ох, и тяжела же ты, ноша попаданки. По тонкому льду всё время хожу.

Я поднялась и, прихватив со стола коробку с пирожными, собралась уходить.

Занятая своими терзаниями, я даже на время забыла о предводителе и его спутницах, посмотрела в их сторону, только ощутив на себе пристальный взгляд.

Вид у Корсакова был недовольный.

Что опять не так-то?

Сидящая напротив него графиня как раз зацепила десертной вилочкой крохотный кусок пирожного и подносила его ко рту, а вот баронессе было не до лакомства. Она негромко что-то говорила, чуть наклонившись к предводителю, и именно в этот момент коснулась подушечками пальцев его запястья, привлекая к себе внимание. Выглядело это интимно.

Эй, предводитель, что ты там вещал о приличиях? Технологии, говоришь, нельзя? А к мужчинам прилюдно клеиться можно? Или quod licet баронессе, non licet простой дворянке*?

Наверное, на моём лице что-то этакое недоброе отразилось, потому что взгляд Корсакова стал ещё внимательнее, и, прежде чем я отвернулась, он убрал со стола свою руку.

Реакции баронессы я уже не видела, да мне, в общем-то, было наплевать.

– Что-то не так, Катерина Павловна? – с тревогой спросила няня, когда мы оказались в прихожей.

Я чуть было не рявкнула, что всё так, но вовремя себя одёрнула. Не хватало ещё на ней сорваться. Сделала глубокий вдох, затем выдох и улыбнулась.

– Всё в порядке. Я тебе пирожное купила. Сейчас заедем в «Светопись» и, если Карл Генрихович не занят, чаю попьём.

– Мне? Пирожное? Да Господь с вами, Катерина Павловна. Что это вы удумали? Господские лакомства не для простых людей.

– Придётся тебе привыкать, нянюшка. У нас с тобой теперь всё будет не как у нормальных людей. Э-э-э… В хорошем смысле.

Марфа Григорьевна лишь покачала головой, опасливо глядя на меня.

Ничего, мы теперь в одной лодке, пусть привыкает к лучшей жизни. Катя, скорее всего, любила свою няню, но она была дитём своего века. И то, что было нормально для неё, не вписывается в моё понимание правильности.

Мы вышли на улицу. Солнышко светило, и вроде как стало теплее. А может, это после чашки кофе так показалось.

Я взглянула на стоящую у края дороги карету с гербом и отвернулась. С этой компанией нам точно не по пути.

Сказала про себя – и на душе посветлело.

– А давай пешком дойдём до «Светописи», – предложила я Марфе. – Ты не замёрзнешь?

Я снова удостоилась удивлённого взгляда.

– Мы-то привычные, сроду пешком. Это только если вас сопровождать, так на извозчике. А вот вы бы не простыли. Недавно болели.

– Так тут недалеко.

– Недалеко, – подтвердила Марфа. – Три дома до Соборной площади, площадь по краю пересечь, и по Большой Торговой один дом от Соборной. С четверть часа неспешным шагом.

– Значит, пешком.

Мы не торопясь миновали три дома, и перед нами открылась уже знакомая Соборная площадь. Не дойдя до неё десятка шагов, я остановилась как вкопанная перед круглой тумбой, заклеенной афишами. На самой большой и яркой значилось:

«Сѣвильскій цирюльникъ»

Опера въ двухъ дѣйствіяхъ

Музыка Россини

– Вам нехорошо, барышня? – Марфа обеспокоенно придержала меня за локоть.

Я помотала головой, не в силах подобрать слова. Просто стояла и смотрела. Никогда не была фанатом опер. И «Севильского цирюльника» слушала лишь раз. Но для меня это было частью общей культуры двадцать первого века. И увидеть это название здесь в девятнадцатом веке было как… как встретить соседа по подъезду из Екатеринбурга в Московском метро. Там, в своём городе, ты ограничиваешься кивком, а тут начинается: «О! Какие люди!»

– Я хочу в театр, нянюшка! Как туда попадают такие, как я?

– Дмитрий Александрович и Варвара Петровна сроду в театры не хаживали. Варвара Петровна баловством это считает. Дорого. И Павла Александровича осуждала за то. Он, почитай, ни одну премьеру не пропускал. Елизавета Николаевна пока жива была, тоже любила театральные действа. – Няня помолчала. – Надо же, как вам это передалось.

Я не стала объяснять, что именно я сейчас чувствую.

С трудом оторвав взгляд от афиши, я позволила Марфе увлечь меня на Соборную площадь. Только теперь я шла, не глядя по сторонам.

– А с тобой я могу туда пойти и, скажем, с Соней?

– Не думаю, что Варвара Петровна одобрит.

Но я уже загорелась. С Соней или без, с Марфой Григорьевной мы обязательно сходим.

Решение принято. Позже к нему вернусь.

А сейчас о деле. Нет, я не забыла про рыбий клей, глядя в прекрасные синие глаза предводителя. Именно глядя в эти недовольные глаза, я и поняла, что спрашивать у официанта про рыбий клей не с руки. Не дай бог, Корсаков бы услышал – с него и технологий хватило. К тому же вряд ли официант разбирается, где какие закупки делаются.

Немного смущало меня само слово «клей». Я с трудом относила его к продуктам питания.

Мы уже подходили к «Светописи», когда я определилась.

– Нянюшка, мне ещё сегодня нужно будет в бакалею зайти. Здесь я вроде не видела по дороге.

– Ниже нашего дома, если по Большой Торговой ехать к реке, есть бакалея. Их много в городе, эта ближайшая. А зачем…

– Но это не всё, – решительно заявила я. – Сразу после «Светописи» я бы хотела заехать в родительский дом, посмотреть, что там и в каком состоянии. Ты ведь знаешь, где он находится?

Кивок и ещё один удивлённый взгляд – какой по счёту за сегодняшнее утро, я уже и не помнила.

Что-то я сегодня сама себя превзошла с неожиданными поворотами. Лишь бы няню до инфаркта не довести. Пожилой всё-таки человек.

Я взялась за ручку двери, но потянуть не успела. Дверь открылась изнутри, и на крыльцо вышел – век бы его не видеть – Шубин. Посмотрел на меня с прищуром.

– Зачастили вы, однако, Екатерина Павловна, в «Светопись». Варвара Петровна сказывали, что вы ретиво взялись за это дело, так, как не пристало молодой девице. Однако по всем важным вопросам я всё-таки буду с Дмитрием Александровичем разбираться.

– Не думаю, что дядя предпримет что-нибудь, не поставив меня в известность, – не удержалась я.

За спиной раздался сдавленный звук. Марфа Григорьевна, похоже, в очередной раз была ошарашена моей дерзостью.

И не только она. У Шубина открылся рот от изумления, и лицо приобрело глуповатое выражение.

Не стоило, наверное, так прямо. Промах за промахом сегодня.

– Разумеется, все важные решения будет принимать Дмитрий Александрович, – поспешно добавила я, пытаясь выправить ситуацию, но эффект был уже произведён.

Рот Шубина закрылся и… Мне точно привиделось глуповатое выражение? На меня сейчас смотрел хищник, выведенный из себя – выведенный, но умеющий держать себя в руках… в отличие от меня.

– Хорошо, что вы это понимаете, Екатерина Павловна, – процедил он, отступив на шаг в сторону и придержав передо мной дверь. – Прошу вас!

Я скрипнула зубами. Моя несдержанность меня погубит.

– Благодарю. – Я наклонила голову. – Доброго дня, Фёдор Степанович.

Вероятно, моё пожелание было неискренним, потому как Шубин тут же споткнулся и едва не рухнул с крыльца. Только в последний момент он успел ухватиться за перила и чудом удержаться на ногах. При этом купец охнул и потянулся рукой к пояснице – помешала комплекция.

«Так тебе и надо», – мелькнула мысль.

Я попыталась пристыдить себя, но искреннего сочувствия к пострадавшему не ощутила.

Злая я, однако. Но уж какая есть.

Как только дверь за нами закрылась, я повернулась к Марфе Григорьевне. Сложное выражение на её лице показало мне, что только разница статусов мешает ей высказаться откровенно.

Няня лишь неодобрительно качнула головой и осторожно произнесла:

– Негоже так с людьми разговаривать.

– Не сдержалась, – вздохнула я. – Считаешь, что я зря достойного человека обидела?

– Не в том дело. Такие, как Фёдор Степанович, себе на уме. Он такого обращения не спустит.

– Он уже начал войну из-за моего отказа, нянюшка. Едва ли ещё хуже станет. Но ты права: это не единственный человек, при котором стоит держать себя в руках.

М-да…

Мне казалось, что подростковый бунт остался в прошлом. Я и раньше могла вспылить, за что меня не раз наказывали в детдоме. И только выйдя на волю с сомнительными характеристиками и столкнувшись с людьми, которым было на меня наплевать, я начала кое-что понимать.

От моих срывов стали зависеть отношения с окружающими и сама судьба. Каждое действие влечёт за собой свои последствия. Каждый считает себя правым. Хочешь чего-то добиться – учитывай и чужие интересы, а не пытайся всех прогнуть под себя.

В общем, обтесалась я довольно быстро – снаружи. К тридцати годам более-менее научилась сдержанности. А вот сегодня уже второй раз словно кипятком изнутри ошпарило, и реакция опередила голос разума.

Новая жизнь принесла мне юность и красоту, а вместе с этим гормональные реакции по возрасту. Снова шишки набивать? Стоит ли?

– Вспылила я, нянюшка. Впредь буду сдержаннее.

Марфа кивнула и больше ничего не добавила.

Мы вошли из прихожей в салон.

Сначала я заглянула осторожно, но, убедившись, что клиентов нет, прошла вглубь.

Заслышав шаги, из мастерской вышел Карл Генрихович.

– Добрый день, Екатерина Павловна. – Фотограф нервно сглотнул.

Я вгляделась в его растерянное лицо.

– Шубин? – без предисловий спросила я, чувствуя, как внутри снова начинает закипать. – Что он сказал?

Мюллер кивнул и скрылся в мастерской. Через несколько мгновений вышел и протянул мне лист бумаги.

Я взяла.

Почерк был ровным, буковка к буковке, и вообще бумага выглядела очень официальной, такой же, как и договор.

Я вчиталась.

Копія

Господину опекуну дворянки Вересаевой, потомственному дворянину Вересаеву Дмитрію Александровичу.

Увѣдомленіе.

Арендатору фотоателье «Свѣтопись Вересаевъ», содержащагося въ домѣ купца Шубина Ѳедора Степановича по Большой Торговой улицѣ, симъ объявляется, что по истеченіи срока дѣйствующаго договора найма, а равно въ связи съ намѣреніемъ владѣльца употребить означенныя помѣщенія подъ собственное заведеніе, таковыя подлежатъ освобожденію не позднѣе перваго марта тысяча восемьсотъ… года.

Владѣлецъ означеннаго дома, Свѣтлоярскій купецъ второй гильдіи Шубинъ Ѳедоръ Степановичъ.

Секретарь Свѣтлоярской городской думы Карамышевъ И. П.

Документ украшали две подписи: корявая – Шубина и витиеватая –секретаря, а также круглая печать, поблескивающая свежими чернилами. Я коснулась её подушечкой пальца – точно свежая.

Ну зашибись…

– Что теперь делать, Екатерина Павловна? – понуро спросил Карл Генрихович.

– Три месяца у нас есть.

– Как же три месяца? Тут ясно написано…

– Договор, Карл Генрихович. Есть ещё договор. А там чётко сказано, что отказать в аренде Шубин должен за три месяца. И я сегодня же сообщу об этом дяде.

– Дмитрий Александрович, должно быть, уже получил сию бумагу. Фёдор Степанович сказал, что оригинал ему прямо сейчас отправит.

Я снова взглянула на документ. В правом верхнем углу было выведено слово «Копия».

И не лень было дважды от руки писать одно и то же? Не жалеет купец денег, чтоб меня подковырнуть.

Так что, пожалуй, я правильно ему надерзила. Когда ещё случай представится? А вот с другими людьми я постараюсь быть более осторожной.

Тяжела же ты… Кажется, я повторяюсь. Сейчас надо Карла Генриховича в чувство приводить.

– Всё будет в порядке, – уверенно заявила я. – А скажите, Карл Генрихович, чай у вас здесь можно попить?

– Чай? – Его глаза округлились.

– Я пирожные привезла для вас и для Марфы, чтобы настроение улучшить.

Марфа и Карл Генрихович переглянулись.

Я очень надеялась, что они просто слегка удивились, а не раздумывают о том, не сошла ли барышня с ума.

Карл Генрихович отмер первым

– Чай? Сейчас воду поставлю. Самовара у меня нет, но чайник и печка найдётся.

Я вошла в мастерскую вслед за фотографом. Полюбовалась пузатым медным чайником, в который Карл Генрихович как раз наливал воду.

– Я пока отдам Марфе её снимок? Где он?

– Можно я сам принесу? Очень уж хочется на реакцию Марфы Григорьевны посмотреть.

Я улыбнулась.

– Договорились.

Как же мне его не понять? Я сама сгорала от нетерпения.

Карл Генрихович поставил чайник на железную плиту. Приоткрыв дверцу, подбросил совком угля.

– Быстро закипит.

Я вышла первая. Марфа ждала в той же комнатке, что и в прошлый раз. Приняла у меня шубку.

Через полминуты следом вошёл фотограф и положил на стол бархатный футляр.

– Это ваше, Марфа Григорьевна.

Няня застыла на месте, глядя на коробочку, затем нерешительно посмотрела на меня.

– Снимок. Он твой. Не бойся, – подбодрила её я, предвкушая момент.

Марфа вытерла руки о подол.

В груди у меня что-то сжалось, когда её подрагивающие пальцы коснулись футляра, несмело прошлись по бархатной поверхности и, наконец, откинули латунный крючок.

Мне показалось, время остановилось.

Замерев, Марфа смотрела на своё первое в жизни изображение, а потом подняла взгляд на меня, и я увидела слёзы в её глазах. Она моргнула, так и не выпустив их наружу.

Проклятые правила. Сейчас мне хотелось одного: просто обнять её.

Я сдержалась. Сглотнула комок в горле и преувеличенно весело объявила:

– А теперь мы будем пить чай.

* * *

* перефразированная цитата – Quod licet Iovi, non licet bovi (лат.) – «Что позволено Юпитеру, не позволено быку» (классическая латинская поговорка о двойных стандартах)

Глава 21
Корсак

Я водрузила на стол коробку с пирожными, и, пока развязывала ленточку, Карл Генрихович вытащил из тумбы заварочный чайник, три чашки с блюдцами и небольшие тарелки – всё одинаковое, из одного сервиза.

В моём времени люди тащили на работу для чаепитий всё что угодно: кружки с банальными надписями и странными рисунками. Чаще всего и тащить не приходилось. Виновата была традиция дарить на 23 Февраля и 8 Марта нечто недорогое: если не приходило в голову ничего путного, дарили чашки – типа «в хозяйстве всегда пригодится».

Домой подобное не понесёшь, а на работе самое то, ну и ощущение у дарителя остаётся приятное: если он видит, как ты каждый день пьёшь чай из такого кошмара, значит он тебе угодил.

Здесь я, разумеется, не ожидала встретить что-то вроде «Босс всегда прав», но и изящный сервиз увидеть тоже была не готова.

Тонкий белый фарфор, разрисованный тёмно-синими цветами и листьями, выглядел элегантно.

Карл Генрихович вышел за чайником, а няня, заметив, с каким удивлением я разглядываю посуду, негромко сказала:

– Это мейсенский фарфор, немецкий.

– О! – произнесла я с уважением. – Брендовая вещь.

– Какая? – удивилась няня. – Бред…

Совсем я расслабилась.

– Э-э-э… Именитая марка, то есть посуда, – поправилась я. – Такой фарфор будут производить и в будущем. У меня такой красоты не было, но название известное.

Вернулся Карл Генрихович с чайником. Снова полез в стол, извлёк небольшую жестяную коробку с нарисованной на ней пагодой и открыл её. Внутри лежали чёрные скрученные листья чая.

Фотограф ополоснул заварочный чайник кипятком, отмерил несколько ложек, залил водой и прикрыл крышкой.

Запах почувствовался сразу: терпкий, чуть дымный. Варвара Петровна тоже подавала хороший чай, когда Шубин приходил. Но этот был, кажется, ещё лучше. Жаль, про правильное заваривание Карл Генрихович, кажется, не знал. Но всё равно аромат был восхитителен.

– Китайский? – не удержалась я от вопроса.

Карл Генрихович кивнул:

– Кяхтинский.

Ещё одно незнакомое слово. Я изобразила понимающую улыбку и поспешила сменить тему:

– Насчёт аренды. Раньше, чем через три месяца, Шубин не имеет права нам отказать. Значит, есть время подготовиться. Я буду искать помещение. Но этого недостаточно. Есть у меня подозрение, что Фёдор Степанович постарается сам устроить здесь фотоателье.

– Откуда такие мысли?

– Просто предположение. Помещение подходит по освещению. Центр. Место известное. Все, кому нужно сфотографироваться, по привычке придут сюда.

– Очень вероятно, – вздохнул фотограф, и по его лицу пробежала тень. – И что тогда будет с Вересаевской «Светописью»? Даже если новое помещение найдётся, то вряд ли в центре. С клиентами будет сложно.

Он принялся разливать чай по чашкам, и роскошный аромат усилился.

Тёмный настой с рубиновым оттенком смотрелся в белоснежном фарфоре так, как и должен выглядеть настоящий чай. Никогда не понимала, зачем производят чашки, окрашенные изнутри в другой цвет. Это же непонятно, что именно из них пьёшь. Хотя для чая в пакетиках это не имеет значения.

– Клиенты идут не только на место, но и на имя фотографа, – продолжила я и осеклась.

В голову пришла простая мысль. Шубину проще всего будет переманить к себе Карла Генриховича. Опасаясь остаться без работы, фотограф, скорее всего, согласится. И что мне тогда делать? Продать оборудование за бесценок тому же Шубину и научиться вышивать крестиком?

Мне нужна была пауза для осмысления.

Я подвинула в центр стола коробку с пирожными.

– Угощайтесь, Карл Генрихович, и ты, нянюшка.

Фотограф достал одно пирожное и положил его к себе на тарелку. Марфа, чуть помедлив, несмело потянулась к коробке и сделала так же.

Сама я осторожно взяла изящную чашку, вдохнула густой чайный аромат и сделала небольшой глоток.

– Может, всё-таки Фёдор Степанович под что-то другое планирует помещение? – предположил Карл Генрихович.

Ох, едва ли. Дело, как оказалось, прибыльное, куда прибыльнее, чем работа того же дяди в присутствии. И то, что не удалось получить через брак с Катей Вересаевой, купец вполне может рассчитывать организовать самостоятельно, посчитав несовершеннолетнюю девицу слабенькой конкуренткой. А я точно слабенькая?

То ли чай оказался горячим, то ли внутри у меня закипело, но в области сердца разлился жар.

Богатых родителей у меня нет, но и продавать себя замуж желания тоже нет. А значит, мне нужна «Свѣтопись Вересаевъ», независимо от того, останется в ней Карл Генрихович или нет.

– Может, и так, – согласилась я, делая ещё глоток.

Пожалуй, воздержусь пока откровенничать.

Карл Генрихович кивнул, надкусил пирожное и удовлетворённо хмыкнул:

– Кондитерскую Штольца никто не может превзойти.

Вот и мне нужно, чтобы мою «Светопись» никто не превзошёл.

– А скажите, Екатерина Павловна, вот вы упоминали про сухой желатиновый процесс во время прошлой встречи. Вы нашли что-нибудь конкретное в тех журналах?

Точно, мы же уже говорили об этом. Я поставила чашку на стол и прямо посмотрела в глаза фотографу.

– А скажите, Карл Генрихович, – отзеркалила я, – насколько вы привязаны именно к «Светописи Вересаев»?

Фотограф положил пирожное на тарелку.

– Понимаю ваш вопрос, Екатерина Павловна, и отвечу прямо. Я с Павлом Александровичем, почитай, пятнадцать лет проработал, и немало было споров о том, стоит ли жертвовать стилем ради большей доходности. И ваш батюшка всегда держался того, что доброе имя и узнаваемый стиль куда значимее сиюминутной прибыли. А в итоге именно такой подход и сделал «Светопись» известной в Светлоярске. Да и столичные гости не гнушаются заказывать здесь свои портреты.

Это были правильные рассуждения, но мне требовался ответ на мой вопрос. И я терпеливо ждала.

– Скажу честно, если «Светопись» закроется – да, я буду искать другую работу, потому как мне, как и любому человеку, семью кормить надобно. – Карл Генрихович развёл руками. – Не исключаю, что могу пойти и под начало Шубина. Но… если вы не отступитесь, я готов вам помогать и буду держаться вас, пока «Светопись» существует.

Ну а чего я ожидала?

– Спасибо за честность, Карл Генрихович. Я со своей стороны сделаю всё, чтобы отец мной гордился. Давайте отложим пока разговор о сухом процессе.

Фотограф понимающе улыбнулся.

– В таком случае рассчитывайте на мою помощь, Екатерина Павловна. Я буду надеяться, что у вас получится. И для начала вы спрашивали мой рецепт коллодия. Я записал для вас на бумаге, хотя для запоминания это несложно. На сто мер коллодия – два зерна йодида калия, чуть меньше бромида. Калий я растворяю отдельно в малом количестве воды и добавляю в коллодий. Потом даю отстояться несколько дней до прозрачности.

– Спасибо.

Я наморщила лоб, задумавшись. Есть ли у меня несколько дней для таких экспериментов? Хотя мне ведь коллодий не понадобится. У меня другая песня.

– А вы сами почему не едите, Екатерина Павловна? – Карл Генрихович указал на коробку, в которой ещё остались два пирожных.

Я отмахнулась.

– Я только что из кондитерской. Мне чая достаточно. Этими я думала вечером с сестрой поделиться. Давайте о деле. Помощь мне понадобится и прямо сейчас. Мне нужны стеклянные пластины и кассеты для них.

– Сколько штук? – деловито поинтересовался Карл Генрихович. – Сам закажу, у меня, как у постоянного клиента, скидка.

– Около двадцати того и другого. Пусть будут для начала все одинакового размера – половинного.

Я споткнулась, увидев, как расширились от удивления глаза Карла Генриховича.

– Что-то не так?

– Зачем так много? У меня по две кассеты каждого размера. Этого вполне хватает.

Я мысленно усмехнулась. У Карла Генриховича пока что в голове не укладывается, что с сухими пластинами можно уходить далеко от мастерской, а в этом случае запас нужен.

Не укладывается – и не надо пока.

– Потом объясню. К тому же время на их изготовление наверняка потребуется.

– Потребуется, – подтвердил фотограф.

– Вот поэтому нужно быть ко всему готовыми заранее.

Я чувствовала такое воодушевление, как будто изготовление сухих желатиновых пластин уже стояло у меня на потоке.

Ну не стоит, и не на потоке. Какая разница? Всё получится при должном рвении. Должно получиться просто потому, что другого выхода нет.

– Ну хорошо, – кивнул Карл Генрихович, хотя сомнения с его лица никуда не исчезли. – Он потёр висок, что-то прикидывая. – Стекло обойдётся копеек в тридцать, ещё нарезка – это от десяти до пятнадцати копеек. Шлифую я сам.

– Это тоже работа, я её учту при оплате.

– Кассеты обойдутся куда дороже. Столяр берёт от пятидесяти копеек до рубля за штуку. Двадцать штук, даже с учётом постоянного заказчика – рублей двенадцать, не меньше, а если срочно, то пару рублей придётся добавить.

– Итого стекло и кассеты – около пятнадцати рублей в сумме?

– Получается так.

Я повернулась к Марфе. Она всё ещё сидела над своим пирожным, созерцая его с благоговейным восторгом, и вздрогнула, когда я её окликнула.

– Нянюшка! Сегодня после обеда отнесёшь сюда деньги?

– Зачем? – остановил меня Карл Генрихович. – Я ещё не сдавал выручку за февраль. Я их просто в расходы запишу.

– Ну и отлично. Свою работу по шлифовке тоже учтите.

– Да я как-то не думал. Всегда для себя сам шлифую.

– Ну мы это обсудим. Здесь объём работы будет больше. Когда будет всё готово?

– К понедельнику постараюсь.

Ну и отлично. Мне будет чем заняться в выходные дни.

– Мне бы ещё немного реагентов. – Я посмотрела на него вопросительно. – В аптеке брать?

– Зачем же, у меня есть запас. И реагенты, и рецепт дам, и коллодий. Может, сразу готовый коллодий с реагентами?

Я мотнула головой.

– Нет, Карл Генрихович. Коллодия совсем не надо.

Бровь фотографа изогнулась, но от вопросов он удержался. Только кивнул.

Я сделала большой глоток и поставила опустевшую чашку на блюдце.

Ну что ж, пора действовать. Чай добавил мне энергии, а она требовала выхода.

Марфа Григорьевна, видимо, почувствовала это и тоже поставила чашку.

– Ехать надо, Катерина Павловна? – Она покосилась на пирожное. – А можно мне оставшееся с собой взять? Я бы вечерком ещё дома… – Марфа смотрела на меня извиняющимся взглядом.

Карл Генрихович подхватился с места.

– Я вам его заверну.

– Конечно, только на завтра не оставляй. Всё надо съесть сегодня. Иначе крем испортится.

– Понимаю, – вздохнула Марфа.

Дай ей волю – на неделю растянет.

– Лучше я тебе ещё куплю.

– Да бог с вами, барышня, – испуганно отмахнулась Марфа. – Куда мне ещё? За то спасибо, что такое необыкновенное лакомство дали попробовать.

Мы оделись. Карл Генрихович на время удалился в мастерскую и вышел оттуда с флаконами, на которых были наклеены бумажки с названиями: йодид калия, бромид калия, нитрат серебра.

Следом принёс небольшую плетёную корзинку, выстелил дно бумагой, аккуратно уложил флаконы, переложив их между собой ещё одним слоем. Коробку с двумя оставшимися пирожными пристроил сверху. Туда же поместилось и Марфино пирожное, завёрнутое в чистую бумагу.

Марфа взяла в одну руку корзинку, другой прижала к груди коробочку с фотографией.

Мы попрощались и вышли из «Светописи».

– А теперь, в дом, – решительно заявила я и уточнила: – Родительский.

Мы спустились с крыльца, и Марфа замерла в растерянности.

– Извозчика надо поймать.

Обе руки её были заняты, а барышне, насколько я уже поняла, не полагалось махать конечностями и кричать на всю улицу.

Поэтому я молча забрала у няни корзинку. С портретом, как мне показалось, ей будет сложнее расстаться, пусть и на минуту всего.

Марфа остановила извозчика:

– Большая Сергиева, дом сразу за Московской.

Она привычно поторговалась, сбавив цену с пятнадцати копеек до двенадцати, и помогла мне устроиться в санях, накрыв ноги меховым пологом. Корзинка снова перекочевала к ней.

Сани тронулись, поскрипывая полозьями.

Мимо поплыли уже знакомые дома Большой Торговой.

После того, как мы миновали дядин дом, началась terra incognita*. Не совсем, правда, incognita. Моментами я ощущала, что узнаю какие-то детали, а порой и целые дома казались знакомыми. Катина память прорывалась всплесками.

Если ближе к Соборной площади лавки были не в каждом доме, и большинство строений, скорее всего, принадлежало дворянам, не самым богатым – таким, как дядя, то дальше, после дядиного дома, Большая Торговая начала оправдывать своё название.

Чем ближе к реке, тем больше нижних этажей занято лавками. Дома пестрели вывесками. В окнах выставлены товары.

Я с воодушевлением вертела головой.

Первой мне бросилась в глаза большая жестянка со словом «Бакалея», возможно, потому, что я с утра мечтала до неё добраться. Под названием были нарисованы непонятные синие конусы и связки баранок.

Няня тронула меня за рукав.

– Вы собирались заехать сюда, Катерина Павловна.

– Непременно заедем, но на обратном пути, – ответила я.

Или завтра с утра. Куда я сейчас с этим карлуком? Сначала дом посмотрю. Для моих экспериментов нужно место, причём такое, куда никто не сунет любопытный нос.

Сегодня я начать в любом случае не смогу – нужно хотя бы к концу обеда успеть. Дядя наверняка уже получил бумагу Шубина, и встречу с Корсаковым пропускать нельзя ни в коем случае. Всё и выясним оперативно. Если Корсаков подтвердит положения договора, то и дядя колебаться не станет. У моего родственника шишка чинопочитания хорошо развита. Так что Шубин, как и хотел, ответ получит не от безмозглой девицы, а от дворянина, и ответ этот будет со всеми юридическими обоснованиями.

Я мстительно улыбнулась. Тут же себя одёрнула. Что-то я рано радоваться начала. Ишь, какая самоуверенная. Сначала результата надо добиться.

Но совсем погасить боевой задор не получилось. Ну а что? Солнце светит ярко, весна скоро. Отсюда и настроение.

Следом моё внимание привлекла «Мясная лавка Крюкова». Она располагалась на той же стороне улицы, что и «Бакалея», в следующем доме. Помимо названия, выписанного благородными тёмно-вишнёвыми буквами, на вывеске красовалась розовая коровья туша. Как удачно: всё нужное в одном месте. Если карлук не подойдёт, придётся холодец варить. Значит, кости тоже понадобятся.

Я задумалась. Пожалуй, стоит оба варианта пробовать параллельно. Способ с рыбьим клеем кажется таким простым и удобным, что интуиция прямо-таки орёт дурным голосом: «Закатай губу, Катюша!» Не всегда самая короткая дорога приводит куда нужно.

Очередная вывеска представляла собой громадный чёрный сапог. Без слов. Но тут надпись и не требовалась. И так всё ясно.

В окне лавки напротив сапога частоколом стояли свечи разных размеров – тоже понятно, чем тут торгуют.

А вот на следующей вывеске мой взгляд залип. Араб в белом халате и чалме, с длинной трубкой на фоне зелёной пальмы меня потряс. Обалдеть! Краски яркие. Сразу захотелось на море. Вот только морем тут и не пахло. Надпись гласила: «Табакъ и трубки».

Дома расступились, открывая вид на широкий простор. Ветер в лицо и отразившийся от бесконечного снежного покрывала солнечный свет заставили в первое мгновение зажмуриться. Я вдохнула как можно глубже, и всё равно показалось мало. Ещё вдох и ещё – до приятного головокружения.

Скованная льдом, Волга была великолепна и занимала всё пространство, куда дотягивался мой взгляд. Вправо и влево река уходила за горизонт, а противоположный берег едва угадывался серой полосой леса. В голове торжественно пропело голосом Любови Орловой: «Широка-а-а, глубока-а-а…» Вслух я, разумеется, эту строчку не выдала, опасаясь за нервы лошади. Ещё понесёт, не дай бог.

Но вот восторг прямо-таки забурлил внутри, требуя выхода.

Я должна! Мне просто необходимо отснять пейзажи с матушкой-Волгой!

Сейчас я ощущала себя едва ли не миссионеркой, в смысле попаданкой с миссией сделать первые видовые фотографии Волги.

Сани повернули на улицу, ведущую вдоль берега. Я продолжала жадно разглядывать пейзаж, мысленно выбирая вид. Одинокая берёзка на косогоре, часовня вдали.

Далеко внизу, на льду, темнели проруби и фигуры рыбаков. Куда ж без них?

Мужик с удочкой – это вечное, от столетия не зависит.

Разница только в том, что в этом времени люди себе пропитание таким образом добывали. Это в двадцать первом веке зимняя рыбалка превратилась в хобби.

До рыбаков я ещё доберусь. В голове возник образ: мужик с удочкой в тулупе, морщинистое усталое лицо, брови, посеребрённые инеем, а за ним белая бесконечность.

Ух! И развернусь же я на такой натуре.