Текст книги "Буря Жнеца (ЛП)"

Автор книги: Стивен Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 66 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

Она тоже умерла. И мне выпал случай потолковать с ней. Мы же в одном месте оказались. У нее проблема: не может сложить слова в осмысленное предложение. Не то чтобы тупая, но косноязычная – точно. С такими людьми не догадаешься, что у них на уме. Они сказать не могут, ты начинаешь догадываться, и по большей части попадаешь впросак. В полный просак. Да ладно, мы более – менее объяснились. Вроде. Хотя в призраках она оказалась еще неразговорчивее.

Но в том-то и суть, Эмрот. Большой взрыв, все бело, потом черно, а потом ты снова живешь. Чертов дух, которому некуда податься. Вспоминаешь всё снова и снова, понимаешь и сожалеешь. Список желаний длиннее, чем у Худа…

– Хватит, Еж из Сжигателей Мостов, – прервала его Эмрот. В голосе ее появилась тень эмоций. – Я не дура. Я понимаю твою игру. Но мои воспоминания – не для тебя.

Еж пожал плечами: – Думаю, и не для тебя самой. Ты отдала память ради войны с Джагутами. Они были такие злые, такие опасные, и вы сделали себя их главными жертвами. Какое-то «мщение наоборот» выходит. Вы вроде бы сделали всю работу за них. Но соль шутки вот в чем: они не были такими уж злыми или опасными. Разве что горстка, поверженная гневом сородичей раньше, чем показались ваши армии. Они могли сами разбираться со своими проблемами. Они убежали от вас за ледники, а вы что сделали? Сделали сердца свои более холодными, более мертвыми, чем любые ледники. Видит Худ, какая ирония…

– Я не связана Обетом, – прохрипела Эмрот. – Мои воспоминания остались при мне. Именно они и сломали меня.

– Сломали?

Она снова дернула плечами: – Еж из Сжигателей Мостов, в отличие от тебя, я помню любовь.

После этих слов они долго молчали. Свистел ветер, холодный и сухой. Под ногами хрустели островки снега, мхи и лишайники. На горизонте вырисовалась свинцово – серая гряда холмов – или, скорее, линия разрушенных зданий? Небо над головами было молочно – белым. Еж махнул рукой на север: – Так что там, Эмрот?

Размозженная голова качнулась: – Омтозе Феллак.

– Неужели? Но…

– Мы должны пройти его.

– О. И что за ним?

Т’лан Имасса остановилась, устремив на Ежа взгляд иссохших, поглощенных тенями глаз: – Я не уверена. Но сейчас я надеюсь, что там… дом.

«Проклятие, Эмрот. Ты сделала все еще сложнее».

***

Храм на низком холме. Вокруг пустая земля. Циклопические стены выглядят поврежденными, вдавленными внутрь, словно по ним молотили гигантские каменные кулаки. Десятки тысяч кулаков. Кривые трещины пронизывают темно-серый гранит от фундаментов до замкового камня некогда потрясавшего величием входа. По сторонам широких, просевших ныне ступеней лежат обломки упавших с пьедесталов статуй.

Удинаас не знал, где оказался. Еще один сон – или то, что началось как сон, обреченный, как и прежние видения, соскальзывать в нечто гораздо худшее.

Так что он ждал, трепеща – ноги подкашивались, немели – новая вариация вечного образа бессилия. Грубый символ множества его пороков. В прошлый раз, вспоминал беглый раб, он извивался на земле безногой змеей с переломанной спиной. Похоже, даже его подсознание лишено тонкости. Какое горькое допущение…

Конечно, если видения не посылает ему кто-то иной или что-то иное.

Сейчас на склонах холма появились трупы. Десятки, потом сотни.

Тонкая бледная кожа, как скорлупа черепашьих яиц; красноватые глаза на вытянутых, словно резцом высеченных из камня лицах; слишком много суставов на длинных конечностях, отчего позы смерти выглядят вычурными, бредовыми. «Ну, насчет бреда – неудивительно…»

В темноте за входом какое-то смутное движение… Тело вышедшего из храма не походит на тела мертвецов. Оно принадлежит смертному, человеку.

Забрызганный кровью с ног до головы мужчина шатнулся, двинулся вперед. На первой ступени вниз огляделся, поводя дикими, полными ярости очами. Затем закинул голову и закричал в бесцветное небо.

Без слов. Просто гнев.

Удинаас отпрянул, пытаясь убежать.

Человек заметил его. Поднялась обагренная рука, поманила. Словно схваченный за горло, Удинаас приблизился к мужчине, перешагнул россыпь трупов. – Нет, – пробормотал он. – Не я. Выбери кого-то иного. Не меня.

– Ты можешь ощутить горе, смертный?

– Нет. Не меня!

– Это твое горе. Ты последний оставшийся. Неужели их смерть была напрасной, была лишена смысла?

Удинаас упал, попытался удержаться на земле – но грунт проваливался под руками. На песке оставались полосы, когда его тащило к храму. – Найди другого! – снова закричал он, пролетая прямо в зияющую пасть входа. Голос эхом отозвался внутри – пойман, украден, превращен в нечто вовсе не похожее на его голос, в голос самого храма – траурный вопль умирания, отчаянного вызова. Храм выкрикивает свою алчбу.

Потом что-то сотрясло небо. Молния без блеска, гром без звука – прибытие, от которого мир задрожал.

Весь храм завалился набок, облака пыли вырвались между сложенных без раствора глыб. Еще миг – и падение…

– Нет! – заревел стоящий на верхней ступени, шатаясь, пытаясь сохранить равновесие. – Он мой! Т’орруд Сегул! Посмотри на мертвых – их нужно спасти, избавить. Они должны…

Сзади Удинааса прозвенел другой голос, высокий, далекий – словно слово самого неба. – Нет, Странник. Эти мертвецы – Форкрул Ассейлы. Убитые твоей рукой. Это твоих рук дело. Всё это.

Большая тень пронеслась над головой Удинааса. Развернулась.

Ветер напирал, рвал темные волосы на головах трупов, возносил клочья ветхих одежд; затем его напор мгновенно усилился – что-то спускалось сверху – и дракон появился между Странником и Удинаасом. Длинные лапы распрямились, когти вонзились в хладные тела, сокрушая кости. Громадная тварь уселась на склон холма. Повернулась жилистая шея, неуклюжая голова придвинулась к Удинаасу. Глаза сверкнули белым огнем.

Голос твари заполнил его череп. – Ты знаешь меня?

Серебряное пламя выплескивалось между золотых чешуй, излучая невыносимый жар – тела Форкрул Ассейлов чернели, кожа трескалась, сходила стружками. Потек жир, потрескивая, взрываясь, обнажая связки и суставы.

Удинаас кивнул: – Менандора. Дочь Зари. Насильница.

Громкий булькающий смех. Голова развернулась к Страннику. – Этот мой. Я заявила права на него уже давно.

– Заявляй что хочешь, Менандора. Прежде чем мы закончим здесь, ты отдашь его мне. По доброй воле.

– Неужели?

– И… за плату.

– Какую?

– Новости о сестрах.

Она снова засмеялась: – Ты думаешь, я еще не знаю?

– Но я предлагаю не только новости. – Бог воздел руки. – Я могу гарантировать, что они устранены с твоего пути. Простой… толчок.

Драконица снова смотрела на Удинааса. – За этого?

– Да.

– Отлично. Можешь забирать. Но не наше дитя.

На этот раз засмеялся Странник: – Когда ты в последний раз навещала… дитя, Менандора?

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что он растет быстро. Его разум принадлежит ему, а не тебе. Я предупредил тебя, Менандора, и за это не потребую платы. Знаешь ли, Старшие Боги иногда бывают милосердны.

Она фыркнула – порыв дикой силы. – Я уже слышала. Отличная пропаганда. Прикорм для твоих жалких, вечно голодных поклонников. Этот человек, отец моего ребенка – он не послужит тебе. Т’орруд Сегул? Он лишен веры. Его сочувствие подобно дырокрысе в логове львов – мечется так быстро, что не уследишь, вечно в миге от гибели. Он наловчился играть, Странник. Тебе не поймать его, не призвать его, не привязать к своим нуждам. – Она снова зашлась грубым смехом. – Я взяла от него больше, чем ты можешь заподозрить.

«Похоже, ты и страх взяла, сучка». – Менандора, думаешь, будто можешь отдать меня?

Глаза сверкнули и весельем, и презрением одновременно: – Говори, Удинаас. Дай нам услышать твои наглые притязания.

– Вы оба думаете, будто призвали меня. Ради дурацкого перетягивания. Но, по правде говоря, это я вас призвал.

– Безумец…

– Может быть, Менандора. Но это мой сон. Не твой. Мой.

– Дурак, – выплюнула она. – Ну-ка, попробуй нас изгнать…

Удинаас открыл глаза, уставился в холодное, высокой небо полуночи. Позволив себе улыбку. «Мой сон, ваш кошмар». Он поплотнее натянул шкуры, пощупал ноги – не сломаны ли. Колени распухшие – нормально, ведь они карабкались по льдам и камням – но теплые, живые. – Все хорошо, – шепнул он.

– Точно, – сказала Чашка.

Удинаас рывком обернулся. Девочка скорчилась рядом. – Почему ты проснулась? – спросил он.

– Я не проснулась. И ты. Тот храм, он упал. Как только ты ушел.

– Надеюсь, и Странника расплющил.

– Нет. Ты отослал его. И ее.

– Но не тебя.

– Нет. Ты не знал, что я здесь.

«Ладно, ладно. Я все еще сплю?» – Чего ты хочешь?

– Тот храм… Он не сдержит столько душ. Столько горя. Он был сломан, и потому упал. Вот что ты должен был увидеть. Чтобы понять, когда это случится. И не грустить. Оказаться способным сделать то, чего ОН хочет, но не так, как ОН хочет. Всего-то.

– Ладно. А теперь полезай в собственный сон, Чашка.

– Хорошо. Просто помни: не плачь. Еще не время. Нужно ждать.

– Да ну? Сколько осталось до начала процедуры плача?

Но девочка уже ушла.

Он подхватил какую-то дьявольскую лихорадку среди тающих льдов. Трясется и бредит уже три или четыре ночи. Странные грезы внутри грез, снова и снова. Иллюзии тепла, удобства мехов, не промоченных потом; бальзам загадочных разговоров, смысл которых скрыт не в их теме. «Люблю такую жизнь. Она предсказуема. По большей части. А если непредсказуема – разницы не видно. Я принимаю все, что приходит. Каждую ночь я будто бы беру уроки самоконтроля».

Сейчас пришло время громадного стола, заставленного всеми излюбленными им блюдами.

Говорят, что он тощий как привидение.

Но каждую ночь он наедается до отвала!

***

Когда рассвет послал тени в ущелья и долины, превращая снежные пики в расплав золота, Серен Педак поднялась со шкур и встала, ощущая себя мрачной и подавленной. Высота гор заставляла ее горло саднить, глаза болели, привычная аллергия расцвела с новой силой. Вздрагивая под ударами режущего ветра, Серен следила за попытками Фира Сенгара вернуть к жизни огонь в костре. Давно замерзшие поленья поддавались неохотно. Чашка ходила собирать травы; сейчас она присела рядом с Тисте Эдур, приготовив находки.

Со стороны закутанного в меха Удинааса раздался надсадный кашель. Вскоре он медленно сел. Лицо полыхало лихорадочным румянцем, на лбу выступил пот, глаза запали. Он издал резкий звук – Серен не сразу поняла, что это смех.

Фир дернул головой, будто его укусила оса. – Тебе весело? Предпочел бы холодный завтрак?

Удинаас поморгал, смотря на Эдур, потом пожал плечами и отвернулся.

Серен прокашлялась. – То, что его забавляет, Фир, не имеет отношения к тебе.

– Говоришь за меня? – спросил Удинаас. – В любой миг белокожий воин, что стоит вон там, может обернуться драконом. А девочка Чашка откроет рот шире двери, и Фир провалится туда со всей своей жаждой измены. – Тусклые, безжизненные глаза не отрывались от Серен. – А ты, аквитор, станешь заклинать прошлые эпохи. Как будто безумства истории имеют хоть какое-то значение.

Свист и лязг цепочки придали некий вес его странным заявлениям.

Удинаас глянул на Скола и улыбнулся: – А ты мечтаешь погрузить руки в озеро крови, но не любой древней крови. Вопрос в том, сможешь ли ты манипулировать событиями, чтобы вызвать багровый поток?

– Лихорадка сварила твои мозги, – улыбнулся в ответ воин Тисте Анди. Затем он поглядел на Сильхаса Руина: – Убей его или брось.

Серен Педак вздохнула: – Скол, когда мы начнем спуск? Внизу найдутся травы, способные побороть лихорадку.

– Еще несколько дней, – отвечал тот, вращая цепочку в правой руке. – Но даже тогда… сомневаюсь, что вы найдете искомое. К тому же, – добавил он, – раба одолевает не обыкновенная немочь.

Сильхас Руин, не отводя взора от трассы предстоящего им пути, сказал: – Он верно говорит. Здешний гнилой воздух наполнен старой магией.

– Какой же? – спросила Серен.

– Фрагменты. Наверное… К’чайн Че’малле – они редко использовали магию легко понимаемым образом. В битве – никогда. Я вспоминаю нечто… некромантическое…

– И зачем она здесь?

– Этого не знаю, аквитор.

– Но почему ей поддался Удинаас? А не все мы?

Никто не отважился строить предположения. Удинаас снова хрипло засмеялся.

Звякнули кольца. – Я дальше гадать не готов, – произнес Скол.

Разговор снова угас. Чашка подошла ближе к Удинаасу, словно предлагая защиту.

Костерок наконец разгорелся, хотя и слабо. Серен подобрала оловянный котелок и пошла искать снег, что казалось задачей вполне простой… но талые кучи везде были полны мусора и грязи. Пятна умерших растений, крапчатые слои угля и золы, скелетики каких-то ледовых червей или жуков, деревяшки, остатки плоти животных. Едва ли это можно пить. Серен удивлялась, что они все еще не заболели.

Она остановилась у длинного, узкого клина покрытого настом снега, заполнившего трещину в камне. Вытащила нож, склонилась и начала ковырять лед. Он ломался кусочками. Серен изучала каждый, отбрасывала те, что с оттенком грязи, а другие бросала в котелок. Непохоже на обычный ледник. Хотя она мало их видела. В конце концов, ледники образуются из выпавшего, медленно ползущего вниз снега. Снегопады обыкновенно создают ровные слои. Но здесь, кажется, воздух был заполнен не желавшим оседать мусором, и тот обволакивал каждую снежинку. Воздух, густой от дыма, пепла, остатков живых созданий. Как такое могло произойти? Она готова была истолковать всё увиденное как результат древнего извержения. Но при чем здесь куски мяса и кожи? Какую тайну хранят эти горы?

Она вонзила нож в снег по рукоятку, налегла всем весом. Остаток ледяной глыбы вдруг поднялся, выскочив из трещины. Под ним лежало копье.

Древко, длиной в рост Серен, было сделано не из дерева. Полированное, цвета темного янтаря, оно казалось… чешуйчатым. Широкое, гладкое острие из нефрита, вставленное в древко без клея или привязи.

Женщина подняла оружие. Поняла, что «чешуйки» представляют собой слои рога – что объясняло и неровную текстуру. Опять-таки, она не смогла понять, как слои рога крепятся к древку. Копье оказалось на удивление тяжелым, словно древко пропиталось солями.

Сзади раздался голос: – А вот это интересная находка!

Она обернулась и при виде насмешливого лица Скола испытала прилив раздражения. – Ты привык выслеживать людей, Скол?

– Нет. По большей части я веду их. Знаю, это отталкивает, заставляет чувствовать себя бесполезной.

– Есть еще блестящие умозаключения?

Анди пожал плечами, крутя проклятую цепочку. – Копье, что ты нашла. Оно принадлежит Т’лан Имассам.

– Для меня это должно что-то значить?

– Будет значить.

– Ты сражаешься не таким оружием?

– Нет. Я также не прячусь на деревьях, не бросаю вниз плоды.

Серен нахмурилась.

Он со смехом отвернулся. – Я рожден во Тьме, аквитор.

– И?

Он помедлил, оглядываясь. – Как ты думала, почему я Смертный Меч Чернокрылого Лорда? Из-за красивого лица? Чарующих манер? Умения сражаться на мечах?

– Ну, – отвечала она, – ты сам истощил список предположений.

– Ха, ха. Слушай. Я рожден во Тьме. Благословлен Матерью. Первым за тысячи лет. Знаешь, она отвернулась. От избранных сыновей. Тысячи лет? Скорее сотни тысяч. Но она не отвернулась от меня. Я могу ходить во Тьме. – Он махнул цепочкой в сторону остальных. – Даже Сильхас Руин не может претендовать на такое.

– Он знает?

– Нет. Это наша тайна – до тех пор, пока ты не решишь выдать ее.

– И почему я должна таиться от него, Скол?

– Потому что я единственный, способный удержать его от убийства. Тебя. И Удинааса. Вас двоих он считает самыми бесполезными. Скорее потенциальными врагами.

– Врагами? Почему бы ему так считать? – Серен неверующе покачала головой. – Мы клопы, которых он может в любой миг раздавить стопой. Враг – это тот, что внушает опасение. Не мы.

– Ну, не вижу нужды просвещать тебя на счет вашей опасности. Пока.

Она фыркнула, отвернулась и подняла котелок. Льдинки загремели внутри.

– Есть планы по использованию находки? – спросил Скол.

Серен опустила взор на копье в правой руке. – Удинаас может использовать его как костыль.

Смех Скола был горьким, резким. – О, что за несправедливость, аквитор. Можно ли так с прославленным оружием?

Серен нахмурилась: – Ты говоришь так, будто узнал его. Да?

– Скажем лучше, что оно предназначено нам.

Она разочарованно нахмурила лоб и пошла к лагерю.

Копье пугающе быстро привлекло внимание Сильхаса Руина, который вздрогнул и повернулся к ней лицом. Удинаас тоже обеспокоился – резко вскинул голову, двинулся к Серен. Женщина ощутила трепет сердца в груди; ей вдруг стало тревожно.

Она постаралась избавиться от страха, упрямо держась за первую пришедшую в голову мысль. – Удинаас, я вот нашла… можешь использовать, чтобы ловчее ходить.

Тот хмыкнул и кивнул: – Кажется, от каменного острия проку не будет. Опущу вниз – так я, по крайней мере, не выколю себе глаз, даже если постараюсь. А к чему бы мне самому себе выка…

– Не насмешничай, – оборвал его Руин. – Используй так, как советует аквитор, но помни – оно не твое. Однажды тебе придется отдать его. Помни, Удинаас.

– Отдать? Не тебе, случайно?

Сильхас Руин снова вздрогнул. – Нет. – И отвернулся.

Удинаас невесело улыбнулся Серен: – Ты дала мне проклятое оружие, аквитор?

– Не знаю.

Он оперся на копье. – Ну и ладно. На мне коллекция проклятий – одним больше, какая разница.

Они растопили лед и пополнили бурдюки. Вторая порция снега позволила сварить похлебку из трав, коры и сала мирида; в ход пошли ягоды, сгустки кленового сока – последние клены они повстречали десять дней назад, на плоскогорье, воздух которого пах сладкими ароматами жизни. Здесь деревьев нет. Даже кустов нет. Их окружает обширный лес высотой по щиколотки – приплюснутый мирок мхов и лишайников.

Дрожащими руками взяв чашу отвара, Удинаас заговорил с Серен: – Итак, я хочу прояснить детали нашего эпического фарса. Это ты нашла копье – или оно нашло тебя?

Серен покачала головой: – Неважно. Оно теперь твое.

– Нет. Сильхас прав. Ты дала его мне в прокат. Оно выскальзывает из рук, словно намасленное. Я не смог бы использовать его в бою, даже если бы знал, как это делается.

– Это нетрудно, – сказал Скол. – Просто хватайся подальше от острия и коли людей, пока не повалятся. Лично я еще не встречал копейщика, которого не смог бы порубить на куски.

Фир Сенгар фыркнул.

Серен поняла, почему. Этого было достаточно, чтобы осветить хмурое утро, привести на уста слабую улыбку.

Скол заметил, ощерился, но промолчал.

– Собираемся, – миг спустя сказал Сильхас Руин. – Я устал ждать.

Серен повернула голову, обозревая торчащие на севере горные пики. Золото погасло, будто из него вытянули всю красоту, всю жизнь. Их ждет еще день трудного пути. Настроение упало; она вздохнула.

***

Говоря по чести, он предпочел бы свою игру. Не игру Котиллиона или Темного Трона. Но Бен Адэфон Делат узнал слишком много подробностей – они падали на голову, словно темный пепел лесного пожарища – и на данный момент был доволен, что приходится разгребать чужие проблемы. С кровавой осады Крепи его жизнь катилась под откос. Он чувствовал, будто падает со ступенчатого холма, и до превращения в кровавые ошметки осталась одна ступенька.

Он уже привык к такому ощущению. Привык радоваться, что еще жив.

И все же… слишком много друзей пало по пути. Очень, очень много. Ему не хотелось, чтобы их место занимали другие – ни смиренный Тисте Эдур со слишком большим сердцем, ни проклятый Т’лан Имасс, бредущий по густому морю воспоминаний в поисках такого – всего одного – что не отдавало бы тщетой. Не лучшая компания для Быстрого Бена. Они слишком подходят для дружбы. Не для жалости – тогда все было бы проще. Они слишком благородны, именно это уничтожает возможность равного союза.

Поглядите на ушедших друзей. Вискиджек, Еж, Ходунок, Даджек Однорукий, Калам… ну, разве горечь потерь не компенсируется радостью от того, что еще не все потерялись? Он вспомнил только самый свежий список. После Крепи. Как насчет остальных, что ушли давно? «Нам, выжившим мерзавцам, приходится не легче. Нет, еще хуже».

Тут он мысленно фыркнул. Уже жалеет себя? Жалкая самовлюбленность, ничего больше.

Обходя край затопленного углубления, они брели по тепловатой воде глубиной по пояс; шаги поднимали облака ила, слежавшегося на невидимых камнях мостовой, что была дном водоема. Их выследили какие-то рыбы: горбатые спины появлялись то тут, то там, расходились круги, выныривали плавники слишком большие, чтобы спокойно их созерцать.

Особенно его растревожило заявление Тралла, что рыбы очень похожи на тех, которые однажды пытались его съесть.

Онрек Сломанный ответил: – Да, это те самые, с которыми мы боролись у затопленной стены. Хотя тамошние были в сухопутной стадии развития.

– Так почему они здесь? – спросил Тралл.

– Проголодались.

Этого оказалось достаточно, чтобы вывести Быстрого Бена из состояния мрачной неразговорчивости. – Послушать вас двоих! Нас готовятся атаковать громадные рыбы – магоглоты, а вы предались воспоминаниям! Слушайте! Мы в реальной опасности или как?

Онрек повернул к нему грубое лицо. Торчащая вперед челюсть зашевелилась: – Мы предполагали, что ты, Быстрый Бен, защищаешь нас от них.

– Я? – Он начал озираться, отыскивая любые признаки суши. Однако молочно-белое озеро простиралось во все стороны.

– Не пора ли сотворить врата?

Быстрый Бен облизнул губы. – Я уже думал. То есть я оправился после последнего раза. Более или менее. И нашел, куда можно пойти. Это всего лишь…

Тралл Сенгар оперся на копье. – Ты пошел в магическое странствие с гримасой обреченного. Если наша цель действительно так опасна, я готов понять твое нежелание. Я слежу за тобой уже давно, и мне ясно, что битва с Икарием ослабила тебя на каком-то базовом уровне. Может, ты боишься, что неспособен соорудить врата достаточно прочные, чтобы провести нас троих? Если так…

– Погоди, – мысленно ругаясь, прервал его колдун. – Ладно, ладно, я стал… хрупким. Именно после Икария. Ты замечаешь слишком многое, Тралл Сенгар. Но я смогу провести нас всех. Это обещаю. Просто… – он посмотрел на Онрека, – ну… могут произойти всякие неожиданные осложнения.

– Мне грозит опасность? – спросил Онрек.

– Не уверен. Может быть.

– Пусть это не влияет на твои решения. Мной можно пренебречь. В конце концов, рыбы меня не съедят.

– Если мы уйдем, – ответил Быстрый Бен, – ты можешь оказаться запертым здесь навеки.

– Нет. Я покину эту форму. Я встречу забвение в воде.

– Онрек… – с очевидной тревогой начал Тралл.

Но Быстрый Бен вмешался: – Ты идешь с нами, Онрек. Я просто сказал, что не вполне уверен, что с тобой случится. Не могу объяснить. Все зависит от того, где именно мы окажемся. От свойств того Королевства.

Тралл фыркнул. – Иногда, колдун, – произнес он с кривой ухмылкой, – ты наводишь полное отчаяние. Лучше открой проход, или мы упокоимся в брюхе у рыбы. – Он показал пальцем за спину Бена: – Вот та самая большая – видите, остальные рассыпались. И она несется прямо на нас.

Колдун оглянулся, и глаза его расширились.

Вода глубиной по пояс даже не закрывала глаз рыбины; она ползла по дну озера. «Чертов сом, больше напанской галеры…»

Быстрый Бен воздел руки и выкрикнул громким, странно сиплым голосом: – Пора сваливать!

«Хрупкий. О да, именно. Я пропустил сквозь себя слишком много в попытках его отбросить. У костей и плоти смертного есть предел. Правило старое как сам Худ».

Он с усилием открыл портал, услышав, как шумно забурлила вода покидаемого мира. Поток чуть не сбил его с ног – и маг рванулся вперед, крича: -За мной!

Снова тошнотворный, ужасный миг удушья – и он побежал по потоку, разбрызгивая воду – холодный воздух сомкнулся вокруг, поднялись облака пара.

Тралл Сенгар проковылял мимо и уткнул копье в почву, чтобы не упасть.

Быстрый Бен с тяжким вздохом поворотился. Увидел фигуру, проходящую сквозь белый пар.

Удивленный крик Тралла поднял в воздух птиц, сидевших на ближайших деревьях; они взметнулись в небо, с разных сторон облетая голову Онрека. Заслышав звуки голосов, ощутив несущиеся по лицу крошечные тени, воин поднял голову и замер на месте.

Быстрый Бен видел, как грудь Онрека поднялась от вдоха, который все не кончался.

Имасс склонил голову.

Колдун уставился на лицо, на гладкую, отполированную ветрами кожу. Зеленые глаза блестели из-под тяжелых надбровных дуг. Из плоского, много раз сломанного носа вырвались две струйки пара.

Тралл Сенгар вскрикнул: – Онрек? Ради Сестер, Онрек!

Глаза, спрятанные в складках кожи, задвигались. Голос обретшего плоть и кровь воина оказался низким, рокочущим. – Тралл Сенгар? Это… это смертная доля?

Тисте Эдур сделал шаг к нему. – Ты уже не помнишь? Не помнишь, каково быть живым?

– Я… а… да. – Суровое, с резкими чертами лицо исказила гримаса изумления. – Да. – Он еще раз глубоко вздохнул, на этот раз почти с восторгом. Необычные глаза смотрели на Бена. – Колдун, это иллюзия? Греза? Странствие духа?

– Не думаю. То есть… это вполне реально.

– Это… это Королевство… Это Телланн.

– Может быть. Не знаю точно.

Тралл Сенгар вдруг упал на колени; Бен увидел, что по худому, пепельному лицу Эдур текут слезы.

Плотный мускулистый воин, все еще облаченный в рваные меха, не спеша оглядел неброские пейзажи бескрайней тундры. – Телланн, – шепнул он. – Телланн.

***

– Когда мир был юным, – начал Красная Маска, – окружающие нас равнины были выше, ближе к небесам. Земля была тонкой кожей, покрывшей пласты плоти, замороженные стволы и листья. Гнилые трупы старых лесов. Под летним солнцем незримые реки текли через лес, мимо каждого сучка, вокруг каждой сломанной ветки. С каждым летом жар солнца становился сильнее, лето было длиннее, и река прибывала, затопляя громадину погребенного леса. Так оседала равнина, когда иссохший лес превращался в прах, и с каждым дождем вода проникала все глубже, разнося прах на запад, на восток, на север, на юг, следуя долинам, соединяя потоки. Все растекалось во все стороны.

Месарч сидел безмолвно, как и все воины – двадцать или более человек, собравшихся слушать старую легенду. Ни один из них – в том числе Месарч – не слышал ее в таком варианте, когда слова падали из-за алой маски, исходя от воителя, редко подававшего голос, но способного говорить с размеренной точностью стариков-сказителей.

К’чайн Че’малле встали неподалеку, нависающие, неподвижные как пара гротескных статуй. Месарч воображал, что они тоже слушают, как и собратья – воины.

– Земля покинула небо. Земля осела на камень, на самую кость мира. Тогда земля отразила эхо мерзкого колдовства шаманов Оленьих Рогов, тех, что поклонялись булыжникам, почитали камни, делали из них орудия. – Он помедлил. – Это было не случайно. Я рассказал вам одну истину. Есть и другая. – – Он молчал еще дольше. Глубоко вздохнул. – Шаманы Оленьих Рогов, кривые как корни деревьев, немногие оставшиеся, те, что все еще осаждают наши сны и бродят по древней равнине. Те, что таятся в трещинах мировой кости. Иногда их тело истлевает, и только высохшие лица взирают из трещин, бросая вызов вечности. Как и подобает жертвам древнего проклятия.

Не один Месарч вздрогнул, ощутив предрассветный холод, проникнувшись нарисованными Маской образами. Каждый ребенок знает об искалеченных, зловредных духах давно умерших, но не способных умереть до конца шаманов. Они катают камни в ночи под звездами, складывая странные узоры; они грызут зубами булыжники, выцарапывая жуткие сцены, видимые лишь на заре или на закате, а днем уходящие в смерть. Чаще всего камни отесаны так, что пробуждают потаенную магию на закате, и рисунки появляются из того, что казалось случайной сетью сколов. Магия, способная умертвить ветер вокруг себя…

– Во времена до опускания равнины шаманы и их страшные поклонники творили музыку на закате солнца и в разгар ночи; было у них и другое священное время – когда выпадал снег. Они не использовали барабаны из кожи. Они не были им нужны. Нет, они использовали шкуру земли, погребенный внизу лес. Они трясли кожу мира, пока каждая тварь не начинала дрожать, пока бхедрины не бросались в бегство, десятки тысяч как один – дикая паника в ночи – и шаманы Оленьих Рогов питались темной силой страха.

Но под конец пала сама равнина – стремясь схватить вечность, шаманы убили саму землю. Их проклятие не знает предела. Их проклятие может схватить нас за шеи – всех и каждого здесь – в эту самую ночь.

Красная Маска умолк надолго, как бы позволяя ужасу свободно проникать в сердца слушателей. Наконец он заговорил снова: – Шаманы собрали своих не ведающих смерти воинов и повели на войну. Они покинули здешнюю равнину – и с тех пор сюда возвращаются только павшие в битвах. Искореженные остатки. Неудачники, выветренные как сама земля; им никогда не поднять голов, не посмотреть в небеса. Таково их проклятие.

Мы не прощаем. Не нам прощать. Но мы не забудем.

Лыковый Баклан. Долина Барабанов. Летерийцы верят, будто мы почитаем ее. Они верят, будто долина была местом битвы между овлами и К’чайн Че’малле, хотя летерийцы не ведают истинного имени наших древних врагов. Возможно, здесь были стычки, память о них выжила, чтобы исказиться и принять ложные формы. Многие из вас верят в новые формы, почитая их истинными. Древняя битва. Та, что мы выиграли. Та, что мы проиграли – старцы стали смело выбалтывать секреты, как будто поражение вонзилось ножом в их сердца. – Маска пожал плечами, словно отметая такое предположение.

Занимался бледный рассвет. Певчие птицы вспорхнули из кустов.

– Лыковый Баклан, – повторил Красная Маска. – Долина Барабанов. Вот ее тайная истина. Шаманы Оленьих Рогов стучали в шкуру долины, что лежит перед нами. Пока не была украдена вся жизнь, пока не утекли воды. Они пили взахлеб, пока не осушили все. Ибо в то время шаманы были не одни. В нечистом ритуале к ним присоединились сородичи с далеких материков – за сотни, тысячи лиг отсюда. Все произошло в одну ночь. Они отделили свои жизни от земли, отделили землю от ее жизни.

Полное молчание. Ни один из воинов не решался даже вздохнуть. Это длилось слишком долго…

Но Красная Маска позволил им перевести дыхание. – Лыковый Баклан. Мы восстаем на войну. В Долине Барабанов, воины мои, летерийцы лишатся магии. Не поможет магия и Эдур. У Лыкового Баклана нет вод магии, нет потока силы, из которого можно красть. Все истощено, все израсходовано, чтобы погасить огонь жизни. Наш враг ничего не знает. Истина откроется ему днем. Слишком поздно. Сегодня, воины мои, железо встанет против железа. Ничего иного.

Маск поднялся. – Донесите истину до каждого воина. И готовьтесь. Мы идем на битву. К победе.

Грудь Месарча затопила храбрость; он обнаружил, что уже вскочил на ноги, весь дрожа, что шагает в сумраке, передавая весть всем встречным. Снова и снова.

– Лыковый Баклан поет сегодня. Он поет: нет магии. Здесь нет магии!