Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"

Автор книги: Стэллиса Трифф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

2008 год. Петля

Виктор Воронов не всегда был призраком, которого боялась собственная тень. Когда-то, до того как всё пошло под откос, он был просто сварщиком на заводе, с крепкими руками и честным взглядом. Но завод закрыли, а семью кормить надо было. И в тот момент, когда отчаяние стало звонким, как грош в пустом кармане, к нему подошёл человек по фамилии Алёхин. Криминальный авторитет в классическом понимании, а скорее всего и теневая фигура, «решальщик» проблем и организатор «схем». И Виктор, с его прямолинейностью, физической силой и отчаянием, подошёл идеально.

Пока в дом не пошли деньги настоящие, пахнущие не заводской пылью, а чем-то чужим и опасным. Пока муж Нади не стал возвращаться под утро с пустым взглядом и запахом, который не был ни бензином, ни потом. Она пыталась спрашивать у него сначала тихо, потом с криком. Виктор отмахивался, а потом начал кричать в ответ.

Разрушение семьи было тихим. Любовь и уважение умирали не в громких скандалах, а в молчаливых ужинах, в избегании прикосновений, в страхе, который поселился в глазах Надежды.

А потом случилось «то самое». Алёхин получил информацию, что один из его людей по имени Григорий – заложил схему конкурентам. Доказательств не было, только подозрения. Но в мире Алёхина подозрений было достаточно. Наказание должно было быть показательным. Не просто убийство. Уничтожение. И он решил поручить это Виктору.

Виктор почти отказался. Почти. Но Алёхин положил перед ним толстую пачку купюр и фотографию Надежды с Марком, сделанную в парке. Без слов и это было понятнее любых угроз.

Той ночью Виктор вошёл в квартиру Григория. Тот жил с женой и семилетней дочкой. Все спали. В темноте детской горел ночник в виде месяца. Виктор стоял на пороге, с пистолетом в руке, и слушал ровное дыхание спящего ребёнка. В горле стоял ком. Рука дрожала. Он вспомнил Марка, такого же беззащитного во сне. И тогда внутри что-то щёлкнуло. Не жалость. Отключение. Тот самый механизм, который позволил ему стать инструментом.

Выстрелы были глухими, приглушёнными подушкой. Сначала ему, потом жене. Девочку он застрелил последней, уже не глядя в лицо. Потом, холодными, чёткими движениями, собрал всё, что могло иметь ценность: деньги, техника, украшения. Обычный грабёж.

Утром, вернувшись к Алёхину и отдав всё, что собрал, он пошёл в ближайший гаражный кооператив, сел в свою старую девятку и выл, как раненый зверь, биясь головой о руль, пока не разбил лоб в кровь.

Надежда знала мужа и знала его грязную работу. Видела, как он вернулся на следующий день – седой, с глазами, в которых плавала пустота. Она пыталась его обнять, он отшатнулся, как от огня. После этого он окончательно ушёл в себя, а потом и из дома. Оставил им жильё, счёта, на которые капали деньги и своё проклятие. А так же отказался от сына.

Спустя около трёх недель. Она жила с этим знанием, как с раковой опухолью. Оно разъедало её изнутри. Алкоголь стал сначала попыткой забыться, потом – единственным способом существовать. Но однажды, в редкий момент протрезвления, охваченная жгучим чувством вины за своё молчание и страхом за сына, она позвонила Прасковье. Прасковья была сложной фигурой. Когда-то они дружили втроём: Виктор, Надежда и она. Были тёплые вечера, шашлыки, разговоры. Но Прасковья всегда смотрела на Виктора особым взглядом. После его ухода к Алёхину, она, казалось, лишь укрепилась в своём восхищении им: «А мужик то решительный».

Надя, в своём пьяном и отчаянном порыве, увидела в ней последнюю ниточку. Они сидели на кухне в опустевшей квартире. Марк спал за стенкой. Надя, дрожащими руками наливая дешёвый портвейн, говорила шёпотом, срывающимся на истерику:

– Ты просто представь, он убил целую семью. Какой это мразью нужно быть, чтоб даже ребенка убить и не пожалеть.

Прасковья слушала, не моргнув глазом, попивая свой стакан.

– Надь, ты загналась. Харе уже, мне даже кажется, что тут и есть твоя вина. И вот не надо тут оправдываться.

– Да мне не зачем оправдываться, ты права. Он и так стал тварью, но я больше не могу, завтра я пойду в милицию. Всё расскажу, что знаю. Пусть он сядет.

Глаза Прасковьи загорелись холодным, хищным интересом. Под столом, в кармане её просторной кофты, лежал маленький диктофон, он записывал весь разговор.

– Ну что ты, что ты, – зашептала она, обнимая Надежду за плечи. – Конечно, нельзя так жить. Ты права. Надо что-то решать. Выпей ещё, успокойся. Завтра всё обдумаем на свежую голову.

На следующее утро Прасковья пришла к Алёхину. Включила запись. Тот слушал, не меняя выражения лица, куря сигару. Потом кивнул.

– Передай Виктору. Пусть разберётся со своей женой, желательно, чтобы он её убил, а если он ничего сделает… Я его буду пытать.

Виктор получил весть как приговор. Страх за собственную жизнь смешался с чем-то более тёмным – яростью на эту глупую бывшую жену, которая могла всё разрушить. Он поехал в ту квартиру с холодной решимостью. Но войти нужно было с другим лицом.

Когда он открыл дверь своим ключом, Надежда как раз собиралась. Она была трезва, одета в своё лучшее, давно не надеванное платье. Лицо было бледным, но решительным. В руках она держала сумку – там лежали старые фотографии Виктора, его письма, какие-то её догадки, записанные на клочках бумаги. Примитивные «улики», но достаточные для начала проверки. Увидев его, она остолбенела, потом её лицо исказилось ненавистью и страхом.

– Ты что тут забыл? Пошёл вон!

Виктор не стал спорить. Он притворился сломленным. Выпустил всю свою накопленную муку в голос, сделав его хриплым, полным слёз, которых на самом деле не было.

– Надюш… Прости меня, я действительно превратился в мразоту. Ты мне дорога так же, как мне дорог Марк. Я понял, что ты единственная, кто не желал мне зла. Прости меня…

Он сделал шаг к ней, его глаза искусственно блестели. Он видел, как в её взгляде метнулось смятение. Ненависть боролась с остатками былой любви, с жалостью, с материнским инстинктом дать сыну отца.

– Врёшь, – прошептала она, но уже без прежней силы.

– Клянусь нет, – голос его задрожал идеально. – Я сойду с ума. Лучше уж тюрьма. Только… Только будь со мной. Поддержи.

Он подошёл вплотную. Она не отпрянула. В её глазах читалась душевная буря. Это был её шанс всё исправить по-другому. Вернуть мужа, спасти его, дать сыну отца. В этот миг слабости, в этот миг ложной надежды, она позволила ему обнять себя.

Его объятие было крепким, как удавка. Он прижал её к себе, один рукав его куртки скользнул к её шее. А другая рука, быстрая и точная, как у змеи, достала из внутреннего кармана короткую, прочную нейлоновую верёвку с петлёй.

– Я так соскучился, – прошептал он ей в ухо, и голос его вдруг потерял всю дрожь, стал металлическим и тихим. – Так соскучился по твоей глупости.

Она вздрогнула, попыталась вырваться, но было поздно. Петля молниеносно набросилась на шею и затянулась одним резким движением. Сдавленный хрип вырвался из её горла. Её руки отчаянно забились, царапая его лицо, куртку. Он держал её сзади, прижимая к себе, игнорируя удары. Его лицо было искажено не яростью, а каким-то страшным, ледяным сосредоточением.

– Не надо было меня злить своим идиотским планом, – шипел он, чувствуя, как её тело слабеет. – Могла бы о сыне подумать. Теперь он сиротой останется из-за твоей идиотской принципиальности.

Последние судороги прошли по её телу. Он держал её, пока она не обвисла окончательно. Потом осторожно опустил на пол. Действовал методично, как робот. Вытер все поверхности, к которым прикасался. Поднял стул, накинул прочную петлю на старую, ненадёжную люстру-паук в центре комнаты. Потом поднял безжизненное тело, поставил на стул, накинул петлю на шею. Тело повисло, слегка раскачиваясь. Он подобрал её сумку с «уликами». Осмотрелся. Всё выглядело правдоподобно: отчаявшаяся, спившаяся женщина, брошенная мужем, покончила с собой. Никаких следов борьбы. Виктор вышел, не оглядываясь. Не думая о мальчике, который должен был вернуться из садика и найти это. Его душа, уже мёртвая после той первой семьи, теперь просто покрылась толстым слоем инея. Алёхин был доволен. А пятилетний Марк, вернувшись домой несколько часов спустя с Валерой, нашёл свою маму висящей под потолком в гостиной, под мерцание весёлых мультиков. И мир для него остановился.

* * *

Настоящие время.

Прошло пару месяцев. Многое изменилось. Марк ушёл из подпольных боёв, но иногда навещает Колизей. Дилара ушла из фигурного катание.

Свет, падающий из больших окон квартиры Дилары, был совсем другим. Не жёстким, как в гараже. Он был тёплым, рассеянным, золотистым по утрам и мягко-голубым по вечерам. Этот свет сейчас ласкал спину Марка, пока он стоял у плиты.

На нём были простые серые тренировочные штаны и чёрная футболка. Ребро почти зажило, синяки сошли, остались только жёлтые тени и шрам над бровей, который теперь сшит аккуратнее. В его руках – поварёшка. На плите шкворчал соус в сковороде, пахло луком, чесноком и базиликом.

– Ну ты и повар, родной мой, не подгорит ничего? – раздался голос сзади.

Дилара обвила его руками сзади, прижалась щекой к его спине между лопатками. Она была в его большой, растянутой футболке и своих лосинах. Босиком. Волосы, ещё влажные после душа, пахли мятой и чем-то цветочным.

«Родной мой». Это обращение родилось само собой, неделю назад. Оно вырвалось у неё в тот момент, когда он, скрипя зубами от остаточной боли, помог ей вкрутить сложную лампу в потолок. И оно прижилось. Для Марка в этих словах заключался весь смысл: принадлежность, дом, принятие.

– Не подгорит, – буркнул он в ответ, но уголок его рта дрогнул в почти улыбке. – Иди накрывай.

Они готовили вместе. Пасту с томатным соусом и креветками. Рецепт нашла Дилара, но готовил в основном Шторм. Дилара резала салат, её движения были быстрыми и точными.

Вечерняя готовка. Без спешки. С тихими разговорами или просто молчанием, наполненным пониманием. Шторм учился этому – мирному, бытовому счастью. Оно было таким хрупким, таким новым, что иногда он просыпался среди ночи в холодном поту, думая, что это сон. Но тогда он чувствовал тепло её тела рядом, слышал её ровное дыхание, и мир снова вставал на свои места.

Они сели за стол. Зажгли свечу – просто так, для атмосферы. Дымок крутился под ногами, выпрашивая креветку.

– Завтра у меня встреча с федерацией, – сказала Дилара, наматывая пасту на вилку. – Официально подам заявление об уходе и откажусь от места в отборе.

Марк перестал есть. Он смотрел на неё.

– Ты всё ещё уверена?

– Абсолютно, – она встретила его взгляд. В её глазах не было сомнений, только спокойная решимость.

– Я чувствую себя виноватым, – признался он тихо, отодвигая тарелку.

– Хватит, – её голос стал мягким, но твёрдым. – Это мой выбор. Свободный и взрослый.

Он молча кивнул, принимая её слова. Они доели в тишине, но она была комфортной. Потом он помыл посуду, а она вытирала. Их тела изредка касались друг друга, и каждый раз от этого прикосновения по спине Марка пробегала тёплая волна.

Позже они оказались на диване. Дилара сидела, поджав ноги, а Шторм лежал, положив голову ей на колени. Она перебирала его короткие, колючие волосы пальцами.

– Галина Петровна звонила, – сказала Дилара. – Ругалась, конечно. Говорила, что я совершаю величайшую ошибку в жизни. Что я предательница спорта. Потом плакала. Потом сказала, что дверь в её зал для меня всегда открыта, если передумаю.

– А ты?

– Я поблагодарила её за всё. И сказала, что не передумаю. ‒Она наклонилась и поцеловала его в макушку. – Я нашла то самого человека, ради чего не страшно всё бросить.

Шторм закрыл глаза. Её слова, её прикосновения, весь этот вечер были бальзамом на его израненную душу. Он думал о своём детстве, о холоде и страхе, и ему казалось невероятным, что теперь у него есть это – тепло, покой, любовь.

– Я тебя люблю, – вырвалось у него шёпотом. Слова, которые он никогда и никому не говорил. Они прозвучали грубовато, по-детски неловко, но в них была вся его искренность.

Перебирающие волосы пальцы замерли на секунду. Потом она снова наклонилась, и теперь её губы коснулись его губ. Поцелуй был медленным, глубоким, безмятежным. В нём было обещание. Обещание завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и всех дней, которые будут.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она, касаясь его лба своим лбом. – Так сильно…

Он открыл глаза. В её тёмных, бесконечно глубоких глазах он видел своё отражение. И видел в этом отражении не Шторма, не изгоя, не сироту. Видел просто Марка. Человека, которого любят.

Он потянул её к себе, и они оказались вперемешку на диване, в клубке конечностей, поцелуев и смеха. Дымок, возмущённо мяукнув, спрыгнул вниз. Мир сузился до размеров этого дивана, до тепла её кожи, до запаха её волос, до биения её сердца в унисон с его.

Позже, в темноте спальни, при свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, они любили друг друга. Нежно, но страстно, с той откровенностью, которая возможна только между двумя душами, прошедшими через боль и нашедшими спасение друг в друге. Её тело, гибкое и сильное, открывалось для него, как цветок. Его прикосновения, обычно такие грубые и неуверенные, были теперь полны благоговения и нежности.

Они засыпали в обнимку, её голова на его груди, его рука крепко обнимала её за талию. Снаружи шумел ночной город, жил своей жизнью, полной опасностей и тайн. Но здесь, под этой крышей, они построили свою крепость. Из доверия, из общих ран, из этой новой, безумной и всепоглощающей любви.

Марк последним ощущением перед сном чувствовал её дыхание на своей коже и думал, что, возможно, это и есть счастье. Страшное, потому что теперь есть что терять. Но такое настоящее, что ради него можно было простить прошлому всю его жестокость.

Глава 16

Солнце субботнего утра струилось сквозь высокие окна, играя на голых кирпичных стенах и полированном бетонном полу. В этой стильной, выверенной до мелочей квартире, похожей на страницу глянцевого журнала, только одно место выглядело по-настоящему живым – большая, мятая кровать, заваленная подушками и утонувшая в белоснежном белье. Анжела спала, прижавшись спиной к его груди, его рука покоилась на её талии, а её рыжие волосы рассыпались по его подушке. Дыхание у неё было ровным, губы чуть приоткрыты. Лёха не спал. Он смотрел на световую пыль, танцующую в луче солнца, и думал. Его мысли, обычно быстрые, стратегические, сейчас текли медленно и вязко, как мёд. Месяц с Анжелой перевернул его внутренний мир. С ней не нужно было быть «звездой Соколовым», лидером хоккейной команды, сыном генерала. С ней можно было просто быть Лёхой. Усталым после игры, смешным, когда он путал названия психологических терминов, уязвимым, когда делился страхами о будущем после хоккея.

Он осторожно провёл пальцами по её боку, чувствуя под кожей тонкий мышечный рельеф. Она вздохнула во сне и прижалась к нему ещё сильнее. В груди у него что-то ёкнуло – тёплое, острое, почти болезненное чувство обладания и одновременно полного дарения себя. Она проснулась не сразу. Сначала её дыхание изменилось, потом она потянулась, кошачьим жестом выгибая спину, и наконец открыла глаза. Зелёные, умные, ещё мутные ото сна. Увидев его, она улыбнулась – лениво, беззаботно, по-домашнему.

– Ты давно не спишь? – её голос был хрипловатым от сна.

– Ну не совсем, – он поцеловал её в макушку. – Наслаждался видом.

Она перевернулась к нему лицом, подперев голову рукой.

– Признавайся, о чём думал? О новой тактике на игру?

– О тебе. О нас.

В её глазах промелькнула лёгкая тревога, быстро растворённая нежностью.

– И к каким же стратегическим выводам пришёл великий тактик Соколов?

– К тому, что я хочу познакомить тебя с моими родителями.

Тишина повисла между ними, густая и ощутимая. Лёгкая улыбка сошла с лица Анжелы. Она не отводила взгляда, изучая его.

– Ты уверен? – спросила она наконец, очень тихо.

– Абсолютно, – он ответил без колебаний. – Я хочу, чтобы они узнали самого важного человека в моей жизни.

– Лёш, – она села, обхватив колени. Простыня соскользнула, обнажив её плечи. – Твои родители… Елена Аркадьевна и Степан Михайлович. Генерал полиции и владелица сети отелей. Я… Я психолог без постоянной ставки, живущая с двумя братьями в трёхкомнатной хрущёвке, оставшейся от погибших родителей. Наш социальный капитал, как говорят, немного разнится.

– Мне плевать на социальный капитал! – он тоже сел, его лицо стало серьёзным. – Я люблю тебя. Ты – умнейшая, добрейшая, самая сильная девушка, которую я встречал. И мне всё равно, что они подумают. Но я хочу, чтобы они это увидели, потому что ты – моё будущее. И я не хочу ничего скрывать.

Анжела смотрела на него, и в её глазах боролись любовь и трезвый, печальный реализм.

– Я знаю твою маму, Лёха. Вернее, я знаю о ней, а твой отец… – она вздохнула. – Люди в его кругу женятся на дочерях таких же генералов или олигархов. Не на сиротах-психологах.

– Я не мой отец! – в его голосе прозвучала резкость, которую он тут же попытался смягчить, взяв её руки. – Слушай. Да, они такие. Возможно, мать скажет что-то язвительное, а отец будет смотреть на тебя, как на экспонат. Но они – мои родители. И я хочу дать им шанс. Хочу показать им, что есть жизнь за пределами их глянцевого мирка. И что их сын выбрал именно эту жизнь с тобой.

Он говорил с такой горячей убеждённостью, что Анжела невольно улыбнулась. Этот мальчишеский, почти наивный идеализм в нём трогал её до глубины души.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Если ты так этого хочешь… Я готова. Но, Лёш, обещай мне одно.

– Что?

– Если станет совсем невыносимо, то мы уйдём. Не будешь пытаться меня «защищать» перед ними, вступать в ссоры. Мы просто вежливо встанем и уйдём. Договорились?

Он видел в её глазах не страх, а готовность к бою и чёткое знание границ. Она не боялась их, она просто не хотела тратить силы на бессмысленную конфронтацию.

– Договорились, – он кивнул и притянул её к себе, целуя в губы. – Спасибо.

– Не за что, – она прошептала ему в губы. – Просто запомни: какой бы ни был у них отель, у меня есть своя крепость. И она здесь. – Она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем.

– Ты моя семья. А семья – это единственный повод, чтобы идти дальше, даже когда у тебя всё ужасно.

Он улыбнулся, и напряжение ушло. Снова стал просто Лёхой, влюблённым и немного взволнованным парнем, который ведёт девушку к родителям.

– Тогда, мисс Кислякова, – он с комичной торжественностью откинул одеяло, – разрешите приступить к подготовке к важнейшему мероприятию сезона. Завтрак, а затем шоппинг. Нужно выбрать оружие для будущего сражения, то есть платье.

– О, Боже, – закатила глаза Анжела, но смеялась. – Только не надо ничего слишком дорогого. Я хочу быть собой.

– Ты и будешь собой, – пообещал он, вставая с кровати и протягивая ей руку.

* * *

Вечер в квартире Дилары и Марка был таким же тихим и уютным, как и все предыдущие. Они готовили ужин вместе – на этот раз более успешно. Шторм резал овощи с сосредоточенностью, а Дилара управлялась со сковородой. Из динамиков тихо играл джаз. Дымок сидел на кухонном столе, наблюдая за процессом с видом строгого критика.

Раздался звонок в дверь. Они переглянулись. Не ждали никого.

– Лёха с Анжелой? – предположила Дилара.

– Ну вообще они всегда предупреждают, – Шторм положил нож и пошёл открывать.

За дверью стояла Рита. Она была безупречна, как всегда: кашемировое пальто песочного цвета, идеальный макияж, слегка растрёпанные, но намеренно уложенные волосы. В руках она держала две изящные коробки: одну продолговатую, другую квадратную. Увидев Марка, она расплылась в лучезарной, искренней улыбке.

– Маркиз! Привет! Можно?

Он замер на пороге, чувствуя, как всё внутри сжалось. Он не видел её с того дня в гараже, после сцены с Диларой.

– Ты здесь делаешь?

– Да проезжала мимо, вспомнила, что у тебя день рождения скоро, и не успею поздравить, – она легко проскользнула мимо него в прихожую, словно не замечая его неловкости. – Ой, какой уют! Диларочка, привет!

Дилара, услышав её голос, вышла из кухни. На её лице не было ни ревности, ни подозрительности – только лёгкое удивление и даже радость. Рита всё ещё играла роль её «подруги», и Дилара, погружённая в своё новое счастье, не видела в её визите угрозы.

– Рита! Заходи, я так рада тебя видеть, а то мы с тобой только общаемся по телефону

– Я ненадолго, не беспокойтесь, – Рита сняла пальто, под которым оказалось облегающее платье того же оттенка. Она повесила его на вешалку, её движения были плавными. – Просто хотела передать подарки и увидеть, как вы здесь поживаете… – Она посмотрела на Марка большими, как казалось милыми глазами.

Шторм молчал. Он не верил ни единому её слову, но не хотел устраивать сцену перед Диларой, которая, похоже, купилась на это покаяние.

– Ну что ты стоишь, принимай подарки! – весело сказала Дилара, подталкивая его. – Иди на кухню, я чай поставлю.

Они переместились на кухню. Рита грациозно села на барный стул, положив коробки перед Марком.

– Открывай. Первое – от меня. Второе… Это от мамы, точнее, от фирмы ее мужа, моего отчима. Он узнал, что ты выиграл тот бой, и был под впечатлением. Сказал, передать «сильному парню».

Шторм нехотя открыл продолговатую коробку. В ней лежал набор для ухода за кожей – дорогой крем после бритья, лосьон.

– Рита, я не могу это принять…

– Пустяки! – махнула она рукой. – Это же не взятка, а просто подарок от старого друга семьи. Отчим хотел, чтобы у тебя было что-то солидное. Ты же теперь чемпион.

Дилара, ставя чайник, взглянула на часы:

– Да это же… Это же очень дорого, Рита.

– Для друзей ничего не жалко, – улыбнулась та. – А теперь второе.

Вторая коробка была меньше. В ней, на чёрном бархате, лежали наручные часы. Дорогие, массивные, мужские. Швейцарский механизм. Он видел такие рекламу – цена была заоблачной. И маленькая, изящная визитка: «С уважением, К. Алёхин.

Кровь отхлынула от лица Марка. Алёхин. Фамилия, которую он слышал лишь однажды, из уст пьяной матери, отца. Которая навсегда врезалась в память как символ всего самого тёмного. Фамилия человека, который разрушил его детство. И эта визитка теперь лежала у него на ладони, переданная через Риту. Интересно, откуда Рита знает Алёхина… А может, это просто однофамилец его.

Он поднял на неё глаза. Её взгляд был невинным, но в глубине голубых зрачков плавала холодная, торжествующая искорка. Она знала. Она прекрасно знала, что делает и это стало ясно по её глазам. Напоминание о прошлом, которое может вернуться.

– Что-то не так, Марк? – спросила Дилара, заметив его бледность.

– Нет, – он с силой захлопнул коробку. – Всё в порядке. Просто не ожидал.

– Ну конечно, – защебетала Рита. – Давайте чайку попьём, а то я побегу. У меня ещё дела.

Пока Дилара разливала чай по кружкам, Рита встала и подошла к Марку, который всё ещё стоял, зажав в руке коробку с визиткой. Она встала так близко, что её грудь почти касалась его руки. Он почувствовал её парфюм – тяжёлый, пьянящий, навязчивый.

– Красиво у вас тут, – прошептала она так, чтобы слышал только он. – Уютненько. Прямо как в семье. – Она потянулась, якобы чтобы поправить картину на стене позади него, и её тело на мгновение полностью прижалось к нему. Контакт был мимолётным, но намеренным и огненным. – Смотрю, ты поправился после боя, Силач, – её губы оказались в сантиметре от его уха, горячее дыхание обожгло кожу.

Шторм отпрянул, как от удара током. Его лицо стало каменным.

– Не надо, Рита.

– Что «не надо»? – она сделала большие глаза, играя в непонимание, но не отступая. – Я просто по тебе соскучилась. – Она положила ладонь ему на предплечье, её пальцы легли прямо на шрам от давней пореза. – Помнишь, как ты мне этот шрам показывал? После той драки во дворе? Говорил, что будешь защищать меня всегда.

Это была чистая провокация. Игра на его чувстве вины, на старых, детских клятвах. И она видела, что попадает в цель. Он напрягся, его челюсть сжалась.

– А помнишь Алёхина? – усмехнулась она.

В этот момент Дилара повернулась с подносом:

– Чай готов! Рита, тебе положить сахар?

Рита моментально отскочила, снова превратившись в светскую, милую девушку.

– Две ложечки, спасибо, Диля! Ты такая хозяйка!

Весь оставшийся короткий визит Марк провёл в оцепенении. Он почти не слышал, о чём они болтали – о моде, о каких-то общих знакомых. Он чувствовал на себе взгляд Риты, тяжёлый, как свинец, и жгучую вину перед Диларой, которая сияла, радуясь неожиданному визиту «подруги». Для Марка было интересно только одно: Откуда Рита знает Алёхина?

Наконец Рита ушла, ещё раз воздушно поцеловав Дилару в щёку и кивнув Марку. Дверь закрылась.

Дилара, улыбаясь, начала собирать чашки.

– Какая она всё-таки… Яркая. Это мило с её стороны – привезти подарки.

Марк стоял посреди гостиной, сжимая в кулаке визитку Алёхина, которую вытащил из коробки. Дорогие часы лежали на столе, как взятка. Отвращение подкатывало к горлу.

– Кошка, – его голос прозвучал хрипло. – Насчёт Риты…

– Да? – она обернулась, и в её глазах всё ещё светилась беззаботная радость.

Он посмотрел на её открытое, доверчивое лицо и понял, что не может. Не может сейчас выложить весь этот грязный клубок: свою мать, отца, Алёхина, вопрос с Ритой. Он не хотел омрачать её счастье, не хотел вносить в их новый дом этот яд. Её мир был чистым, даже с его шрамами. А он был из другой, гнилой вселенной.

– Ничего, – он выдохнул, разжал кулак и сунул визитку в карман. – Просто будь с ней осторожнее. Она не так проста, как кажется.

– Ой, брось, – Дилара махнула рукой и подошла обнять его. – Она просто немного эгоцентричная, но в душе добрая. А подарки-то какие! Часы – это же целое состояние!

Она прижалась к нему, и он обнял её, чувствуя, как её тепло растворяет ледяной ком внутри. Но тревога не уходила. Она лишь затаилась, как зверь в темноте. Рита не просто так пришла. Она обозначила своё присутствие. И напомнила, что у Марка есть прошлое, которое может в любой момент настигнуть его. И тех, кто рядом с ним.

* * *

Лёха, ведя Анжелу за руку, чувствовал, как его ладонь становится влажной. Он видел, как она оглядывается не с восхищением, а с лёгким, профессиональным интересом, как психолог, оценивающий среду обитания субъект. В огромной гостиной с камином, в котором, несмотря на тёплый день, тлели искусственно зажжённые поленья, их ждали Елена Аркадьевна и Степан Михайлович.

Елена, в безукоризненном костюме от кутюр, с идеальной укладкой, осмотрела Анжелу с ног до головы одним беглым, оценивающим взглядом. Улыбка на её лице была отрепетированной, как у дипломата на официальном приёме.

– Алексей, наконец-то. И это та самая девушка?

– Мама, папа, познакомьтесь – Анжела Кислякова, – Лёха произнёс это твёрдо, хотя внутри всё сжалось.

Степан Михайлович, высокий, сухопарый, с седыми висками и пронзительными серыми глазами генерала, лишь кивнул, не вставая с кресла. Его взгляд, тяжёлый и беспристрастный, был хуже любой критики.

– Очень приятно, – сказала Анжела, её голос звучал спокойно и уверенно. Она пожала протянутую руку Елены и кивнула Степану Михайловичу.

– Садитесь, пожалуйста, – жестом указала Елена на диван из белой кожи. – Таня, чай. – Обратилась Елена прислуге.

Началось с обычных светских расспросов. Елена интересовалась, где училась Анжела, где работает. Анжела отвечала чётко, без суеты: Спортивная психология, частная практика, работа с командой.

– А родители? – спросила Елена, отхлёбывая чай из тончайшего фарфора. – Чем занимаются?

Лёха внутренне сжался. Они заранее обговаривали, что говорить.

– Мои родители погибли в автокатастрофе, – ответила Анжела, не опуская глаз. – У меня остались два брата Рома и Ваня.

В воздухе повисла тишина. Елена лишь приподняла бровь. Степан Михайлович отложил свою газету.

– А где вы живёте? – спросил он. Голос у него был низким, без эмоций.

– Мы живём в квартире родителей. С работой всё стабильно, – ответила Анжела, но в её глазах уже промелькнула сталь.

– Понимаете, Анжела, – начала Елена сладким голосом, в котором звенела сталь. – Мы очень рады, что наш Алексей нашёл интересную спутницу. Но вы должны понимать его положение. Он – публичная фигура, будущее у него большое. Ему нужна партнёрша, которая будет его поддерживать, а не отягощать дополнительными заботами.

– Мама! – резко вскинулся Лёха.

– Я не закончила, Алексей, – холодно остановила его Елена. – Я говорю факты. У Анжелы, безусловно, похвальная преданность семье. Нет связей, которые могли бы быть полезны Алексею в его карьере.

Анжела сидела совершенно прямо. Она не съёжилась, не покраснела. Она смотрела на Елену, как на интересный клинический случай.

– Елена Аркадьевна, – заговорила она тихо, но так, что каждое слово было отчеканено. – Я не «отягощаю» Лёшу. Я его любимый человек и он тоже мой любимый человек. Мы поддерживаем друг друга. Что касается связей… – она чуть улыбнулась. – Я думала, что в отношениях важнее доверие, уважение и любовь, а не связи. Видимо, я ошибалась в вашей семье.

Степан Михайлович фыркнул, но в его фырканье прозвучало что-то похожее на сдержанное уважение.

– Идеализм, молодость, – произнёс он. – Всё это пройдёт, когда столкнёшься с реальностью. Алексей, ты представляешь, что скажут мои коллеги? Что сын генерала Соколова связался с сиротой? Это будет пятно. На тебе. И на нашей семье.

Лёха встал. Его лицо горело. Он смотрел то на отца, то на мать, и в его душе что-то окончательно порвалось. Не гнев, а разочарование. Глубокое, тотальное.

– Вы знаете что? – заговорил он, и его голос дрожал, но не от страха, а от освобождения. – Мне плевать, что скажут ваши коллеги. Мне плевать на ваш статус. Я двадцать два года жил по вашим правилам, старался соответствовать, быть идеальным сыном, идеальным спортсменом. И знаете, что я понял? Я был самым несчастным человеком на свете. Пока не встретил её. – Он указал на Анжелу, которая смотрела на него.

– Она – лучшее, что со мной случилось. Она умнее, сильнее и чище всех ваших «связей» вместе взятых. И если мне нужно выбирать между вашим миром холодного расчёта и миром с ней… Мой выбор давно сделан.

– Алексей, не говори глупостей! – вскрикнула Елена, впервые теряя самообладание. – Ты что, откажешься от всего? От наследства? От поддержки? ОТ СЕМЬИ?

– Если эта поддержка означает, что я должен отказаться от любви, от счастья, от самого себя – то ДА, – крикнул он в ответ. – Слушайте внимательно. Я ухожу И беру с собой свою любовь. Навсегда.

Он протянул руку Анжеле. Она встала и взяла её, крепко сжав.

– Простите, что побеспокоили, – сказала она, глядя на Соколовых-старших. Её голос был ледяным и вежливым. – И спасибо за… Откровенность. Теперь всё стало предельно ясно.