Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"
Автор книги: Стэллиса Трифф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Лёха вскочил:
– Подожди, Дилара! Я тебя провожу! Или подброшу? Дождь же! – Он снова потянулся к её сумке.
– Нет, – она снова уклонилась, более резко. – Я пешком. Недалеко. И мне надо побыть одной. Перед сеансом. – Её взгляд снова перешёл на Марка. – Марк. Удачи с Динамитом. И держись. – Она повторила свои слова, но на этот раз её взгляд был теплее, почти сочувствующим. Она видела его дискомфорт, его попытки раствориться в стуле. Она узнала в нём родственную душу, загнанную в угол социальной ситуации.
Она кивнула обоим коротко и быстро вышла из кафе, растворившись в серой пелене дождя.
Молчание, повисшее после её ухода, было громче любого крика. Лёха медленно опустился на стул. Его лицо было тёмным. Он смотрел не на Марка, а на столешницу, сжимая в руке салфетку так, что костяшки побелели.
– Держись, – наконец произнёс он, имитируя её тихий голос. Сарказм капал с этого слова, как яд. – Мило. Особенно с твоим синяком. Очень трогательно. – Он поднял взгляд на Марка. В его глазах не было ни братской теплоты, ни привычного азарта. Был только холод и обида.
– Ты ей очень понравился, да? Настоящий мужчина с синяком и рокочущим монстром под окном. Грубый, молчаливый, с душой, полной… Чего там у тебя? Мазута и боли? Идеальный романтический герой для замкнутой балерины на льду.
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок гнева.
– Не начинай, Лёха, – глухо предупредил он. – Я тут ни при чём. Ты сам меня втащил.
– Втащил? – Лёха усмехнулся, резко, беззвучно. – Да, втащил! Чтобы ты был моим другом! Чтобы поддержал! Чтобы помог разговорить её! А ты что? Сидишь, буровишь, как истукан, а потом выдаёшь свои коронные: «тяжело», «одиночество», «держись»! И она на это ведётся. Как на удочку! Она же с тобой говорит! Буквально! Со мной – нет! Со мной она как со стеной! Вежливо, коротко, без интереса! А тебе – «держись»! Два раза!
Он ударил кулаком по столу. Чашки задребезжали. Несколько оставшихся посетителей обернулись.
– Ты ревнуешь? – спросил Марк тихо, но его голос прозвучал как скрежет металла. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Старая рана их братства дала трещину.
– Ревную? – Лёха фыркнул, но в его глазах вспыхнуло что-то дикое. – Да я просто не понимаю! Я – капитан сборной! У меня квартира, машина, поклонницы! Я умею говорить, шутить, ухаживать! Я предлагаю ей всё! А ты? Ты что можешь предложить? Гараж? Подвальные драки? И синяки в придачу? Так почему она смотрит на тебя?!
Последние слова он почти выкрикнул. Боль, унижение, страх потерять то, что он уже считал своим возможным трофеем – всё вырвалось наружу. Он не видел в Марке друга сейчас. Он видел соперника. Неожиданного, непонятного, но от этого ещё более опасного.
Марк медленно поднялся. Он был выше Лёхи, шире в плечах. Его тень накрыла столик. В глазах не было злобы. Была усталость. Глубокая, как пропасть. И разочарование.
– Потому что я не предлагаю ей ничего, Лёха, – сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Ничего, кроме правды. Я не умею играть. Не умею «предлагать». Я просто есть. Как Динамит под окном. Громоздкий, неудобный, но настоящий. И она видит это. Видит меня, а не картинку. Не капитана сборной. Не успешного парня из глянца. Просто человека, которому тоже бывает тяжело, который тоже падает и который тоже вынужден вставать.
Он посмотрел на Лёху. На его красивое, искажённое обидой и непониманием лицо. На его дорогую куртку, его укладку, его уверенность, которая сейчас выглядела таким фарсом.
– А тебя, брат, она не видит и, похоже, не хочет видеть. Прости.
Марк развернулся и пошёл к выходу. Он не оглядывался. Он слышал за спиной тяжёлое дыхание Лёхи, сдавленный стук его кулака по столу снова, но это уже не имело значения.
Он вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим и солёным на щеке. Не слёзы. Просто дождь. Он подошёл к Динамиту, сел в седло. Вставил ключ. Повернул. Нажал стартер.
Динамит ожил. Его низкий, недовольный рокот заглушил шум дождя, гул города, крики боли и обиды, оставшиеся в кафе. Шторм выжал сцепление, лязгнул рычагом на первую. Отпустил сцепление, добавил газу.
Мотоцикл рванул с места, шины взметнули фонтаны воды. Марк мчался по мокрому асфальту, не видя дороги. Он видел только льдистые глаза Дилары. Слышал её «Держись» и слышал голос Лёхи: «Почему она смотрит на тебя?!»
Трещина в их братстве была уже не трещиной. Это была пропасть. Глубокая, тёмная, наполненная дождём и болью. И по одну её сторону остался Лёха, красивый, успешный, но вдруг ставший чужим. А по другую – он, Шторм, с его синяками, его Динамитом и его внезапно открывшимся сердцем, которое теперь болело сильнее любых рёбер.
Буря не просто набирала силу. Она уже бушевала, ломая всё на своём пути. И имя её было не только Дилара. Теперь это были ещё Марк и Лёха. И то, что когда-то казалось нерушимым, рассыпалось, как лёд под ногами под тяжестью невысказанных правд и прорвавшихся чувств.
Глава 4
Воздух в подвальном зале Колизея был густым и едким. Не роскошь Северной Арны, а рабочая кузница боли. Запах пота, въевшегося в кожу боксёрских мешков, дешёвого дезодоранта, ржавых труб и чего-то сладковато-металлического – крови, отмытой, но не до конца. Свет – пара тусклых ламп под потолком да несколько прожекторов над рингом, отбрасывающих резкие, дрожащие тени. Звуки – глухой стук кулаков о кожу и наполнитель, хриплое дыхание, лязг цепей груш, приглушённые команды тренеров, ритмичный удар скакалки о бетонный пол.
Шторм стоял перед тяжёлой, потрёпанной «грушей-каплей», закреплённой толстыми цепями к потолку. Он был один в своём углу зала. На нём – старые, выцветшие боксёрки, потные шорты, на руках бинты под потрёпанными тренировочными перчатками на шнуровке. Его тело было покрыто блестящей плёнкой пота, мышцы подрагивали от напряжения и вчерашней усталости, которая не ушла даже после беспокойного сна.
Синяк под глазом всё ещё пылал багрово-жёлтым пятном, пульсируя в такт ударам сердца. Но физическая боль была фоном, привычным саундтреком его жизни. Глубже, в грудной клетке, под рёбрами, которые всё ещё ныли после боя с Филиппом, горело другое. Ощущение потери. Предательства? Не Лёхой – тот был искренен в своём эгоизме. Себя. Предательства самого себя, своей простой, понятной жизни. Он впустил хаос.
Щелчок. Первый удар – левый джеб. Несильный, пробный. Груша едва качнулась. Отзвук удара глухо разнёсся по залу.
Её лицо в кафе. Бледное, с тенями под огромными, тёмными глазами. Не красота в общепринятом смысле. Сила. Скульптурность высоких скул, твёрдый подбородок, тонкие, обычно сжатые губы. Лицо воина, временно снявшего шлем. И те глаза… Глубокие, как горные озёра в пасмурный день. В них он видел не свою отражённую грубость, а что-то родственное. Ту же усталость. Ту же упрямую решимость.
Тук-ТУК. Два прямых, правый-левый, чуть сильнее. Груша закачалась сильнее, цепи заскрипели.
Её голос. Тихий, чуть хрипловатый, придававший словам певучую жёсткость. «Держись и вставай». Не пустые слова поддержки. Приказ. Закон выживания, который она знала так же хорошо, как и он. Но её падения были чище – на лёд. Его – в грязь подвалов, в кровь и подлые удары. Она вставала под взглядами тысяч, он – под улюлюканье пьяной толпы. Но суть была одна. Встать.
– Эй, Шторм! Проснись! – Грубый голос Валеры, его тренера, пробился сквозь гул зала. Тот стоял в метре, опираясь на канаты ринга, его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, было недовольным. – Ты что, пришёл тут медитировать? Или синяк мозги отшиб? Бей! Как будто это голова того сопляка из Колизея! Или тебе напомнить, как он тебя макухой долбанул?
Марк вздрогнул, как от пощёчины. Гранит. Позорная победа. Он сжал кулаки внутри перчаток, почувствовав, как бинты впиваются в костяшки.
Трах! Правый кросс. Мощный, вложенный в удар вся ярость и стыд. Груша отлетела, цепи взвыли, весь каркас задрожал. Боль рванула от костяшек вверх по руке, отозвавшись эхом в плече. Хорошая боль. Чистая.
Её фигура на тренировке. Чёрный тренировочный костюм, скрывающий хрупкость и стальную силу мышц. Как она разгонялась по льду – не плавно, а яростно, отталкиваясь с такой силой, что лёд крошился под коньком. Прыжок. Не грация балерины, а взрывная мощь снаряда. Высота! Вращение – не плавное кружение, а яростный вихрь, борьба с центробежной силой. И приземление. Твёрдое, чёткое. На одной ноге. Никаких сомнений. Выбор. Её выбор. Падать – вставать. Идти до конца.
Тук-тук-ТАХ! Серия: джеб, хук, апперкот. Груша заходила ходуном. Марк дышал ртом, воздух обжигал лёгкие. Пот заливал глаза.
– Так-то лучше! – крикнул Валера, удовлетворённо. – Теперь чувствую! Злость есть! А то ходил как с похмелья великим постом. Что, Лёха твой, любимый щенок потерялся? Или та фигуристка, на которую ты пялился как баран на новые ворота?
Марк замер на мгновение, груша ударила его в плечо. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. Валера видел. Всё видел. Его старые, цепкие глаза мало что упускали.
– Какая фигуристка? – буркнул он, снова нанося удар, чтобы скрыть смущение.
– Ага, какая! – фыркнул тренер, подойдя ближе. Он пах дешёвым табаком и потом. – Та, на шоу! Вчера Лёха тебя тащил как мешок картошки, а ты вернулся будто привидение видел. А сегодня… – Валера ткнул пальцем в воздух в сторону Марка, – сегодня ты вообще здесь телом, а башкой – бог знает где. На льду, ясен пень, с ней. Дилара, вроде? Звучит как нож точильный.
Марк не ответил. Он бил грушу. Снова и снова. Левый хук в воображаемую печень. «Колено ноет. Но… надо». Её слова в кафе. Её лицо, осунувшееся от усталости, но непоколебимое.
– Красивая? – спросил Валера с притворным безразличием, закуривая дешёвую сигарету прямо в зале. Дым пополз сизой струйкой. – Ну, фигуристки они все как на подбор… Тонкие, гибкие. Балерины на коньках.
– Не балерина, – резко выдохнул Марк, пропуская грушу и уворачиваясь на автомате. – Воин.
Валера поднял седые брови:
– Воин? На коньках? Ты, Шторм, совсем ку-ку? Или синяк тебе в мозги разъебал?
ТРАХ! Марк всадил правый кросс изо всех сил. Груша завизжала на цепях, отлетая почти горизонтально. Боль в костяшках слилась с болью в душе.
– Она падает двадцать раз за тренировку! – выкрикнул он, задыхаясь. Голос сорвался. – С высоты на лёд, который не прощает! И встаёт каждый раз! Идёт и прыгает снова! Ты видел бы её глаза, Валера! Не страх. Злость на себя, на боль, на гравитацию! Как у нас перед решающим раундом! Только у неё… у неё нет угла, куда отойти! Она – одна! Всегда! И она бьётся! Каждый день! Не за деньги! Не за славу толпы!
Он остановился, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Пот капал с его подбородка на грязный бетонный пол. Зал не замолк – стучали скакалки, гудели мешки, кричал кто-то на ринге, но их угол на мгновение погрузился в тишину, нарушаемую только его хриплым дыханием и шипением сигареты Валеры.
Валера смотрел на него долго и молча. Его старые, проницательные глаза изучали Шторма: его напряжённую спину, дрожащие руки, багровый синяк, но главное – выражение лица. Боль. Смятение. Восхищение, смешанное с отчаянием.
– Воин, – наконец произнёс Валера тихо, выдыхая струю дыма. – Понял. Значит, так. – Он подошёл ближе, его голос стал жёстким, тренерским. – Значит, твоя башка не на льду, Шторм. Она – в заднице. И это хуже, чем если бы она была пустой. Потому что там – она и он, Лёха. И вся эта каша из чувств, которую ты жрать не умеешь. – Он ткнул пальцем Марку в грудь. Тот вздрогнул. – И эта каша тебя съедает изнутри. Ты не здесь, ты не в бою. Ты – дерущийся труп. И знаешь, что будет на следующем ринге? Тебя размажут по холсту как говно собачье. Даже если соперник – сопляк.
Марк выпрямился. Взгляд Валеры был как удар. Правдивый и беспощадный.
– Что делать? – хрипло спросил он. Не тренеру. Отцу. Единственному, кто видел его настоящим и не боялся сказать правду.
– Выбрать, – отрезал Валера. – Прямо сейчас. Слушай меня, Шторм. – Он бросил окурок и раздавил его. – Вариант первый: ты идёшь в душ, одеваешься и едешь к ней. К этой… воительнице на льду. Падаешь перед ней на колени, признаёшься в любви, в вечной верности и прочей херне. Может, повезёт, а может, она тебе по морде даст коньком. Гарантий нет, но зато башка твоя будет там, где ей и место – при ней. А подпольные бои… – Валера махнул рукой, – забудь. Ты уже не боец. Ты – приложение к её конькам.
Марк стиснул зубы. Вариант был абсурдным. Унизительным. Не для него.
– Второй вариант, – продолжал Валера, его глаза сверкнули. – Ты идёшь к Лёхе, к своему «брату». Выясняешь отношения. Мужик к мужику. Можешь дать ему в морду, если хочешь. Разрулить этот бардак раз и навсегда. Станет легче? Может. А может, потеряешь друга. Гарантий – ноль. Но зато опять же башка освободится.
Марк покачал головой. Драка с Лёхой? Нет. Это было бы концом. Окончательным.
– Третий вариант, – голос Валеры стал тише, жёстче. – Ты берёшь свою башку, всю эту херню, что в ней засела, – её глаза, его обиду, свою дурацкую нежность, – берёшь и засовываешь глубоко в жопу. Прямо сейчас. Забываешь нахуй это всё. Концентрируешься на том, что у тебя в руках. На груше, на ринге, на следующем ударе, на следующем шаге, на том, чтобы стать лучше. Сильнее, быстрее. Здесь и сейчас. Бокс, хоть он и подпольный – это святое, Шторм! Это твой храм! Твоя война! Ты пускаешь в него эту муть – ты проиграл. Не сопернику, а себе. – Валера снова ткнул его в грудь. – Выбирай, но быстро. Иначе я сам тебя отсюда вышвырну. Мне трусов-нытиков не надо тут. И не посмотрю на то, что я тебя воспитал и на ноги поставил. Ты стал для меня буквально сыном родным…
Марк стоял, как гора. Его тело горело от нагрузки, лёгкие пылали, голова гудела от слов Валеры. Перед ним мелькали образы: Дилара, замершая после прыжка, тяжело дыша, с пустым взглядом в никуда.
Лёха, его лицо, искажённое обидой и ревностью, кричащее: «Почему она смотрит на тебя?!»
«Колизей», грязь, кровь, рёв толпы, позорная победа.
Тихий голос: «Держись и вставай».
Он сделал глубокий вдох. Запах пота, табака, металла, боли. Его мир. Его реальность. Грязная, жестокая, но его.
– Третий, – выдохнул он. Голос был хриплым, но твёрдым.
В глазах Валеры мелькнуло что-то вроде уважения и облегчения.
– Ну, слава богу, – буркнул он. – А то думал, придётся откачивать. Ладно, воин льда, покажи, на что способен воин ринга! Раунд тень! Три минуты! Живо! Представь, что это Лёха! Или та девчонка! Или сам чёрт! Но бей так, чтоб они почувствовали!
Марк кивнул. Он оттолкнулся от груши и вышел на воображаемый ринг. Пол зала стал его холстом. Тени от мешков – соперниками. Шум зала – рёвом толпы.
Свисток.
Марк двинулся. Не грузно, как раньше, а собранно, как пружина. Джеб. Прямой. Хук. Апперкот. Его ноги работали, корпус вращался, плечи прикрывали подбородок. Он не просто бил воздух. Он дрался. С невидимым противником. С Гранитом. С позором прошлого боя. С собственной слабостью. С хаосом в голове.
Три минуты пролетели как три секунды. Марк закончил раунд серией ударов в воображаемый корпус, потом отступил в свой угол, тяжело дыша. Пот лился ручьями. Тело горело. Но в голове было тише. Хаос не исчез. Но он был загнан в угол, придавлен яростью и концентрацией.
– Нормально, – процедил Валера, подавая Марку бутылку с водой. – Не шедевр, но уже не мазня. Чувствуется, что башка частично вернулась на место. – Он хмыкнул. – Эта твоя воительница… она, похоже, не только тебя с толку сбила. Она тебя подстегнула. Как хороший пинок под зад. Раньше ты просто бил. Сейчас – дерешься. Чувствуется злость. Настоящая. Не та, что от пьянки. А та, что из глубины, от которой сила берётся.
Марк вылил воду на голову. Холод обжёг, проясняя мысли. Он смотрел на свои забинтованные кулаки. На потрёпанные перчатки. На капли воды, смешивающиеся с потом на полу.
– Она не знает, что такое сдаться, – сказал он тихо. – Даже когда больно, даже когда одиноко, она просто идёт.
– Значит, иди и ты, Штормик, – сказал Валера неожиданно мягко. Он положил тяжёлую руку на его мокрое плечо. – Иди своим путём. Стань лучше. Сильнее. Здесь, на ринге. В своём гараже. А там… – он махнул рукой в сторону, где в воображении Марка сиял лёд, – там видно будет. Может, твои пути ещё пересекутся. Но встретиться вы сможете только сильными. Каждый на своём поле. Понял?
Марк посмотрел на Валеру. На его старые, мудрые и бесконечно усталые глаза. Он видел в них отражение своих сомнений, своей боли, но и слабый луч надежды. Не на счастливый конец с Диларой. Не на примирение с Лёхой. На самого себя. На силу подняться.
– Понял, – кивнул Марк. Он вытер лицо полотенцем, которое протянул Валера. Боль в костяшках была острой. Боль в душе – тупой, но уже не всепоглощающей. Синяк под глазом пульсировал, напоминая о потерях и ошибках.
– Тогда поехали ещё раунд, воин? – спросил Валера, уже возвращаясь к своему привычному, грубоватому тону. – Или синяк не позволяет?
Марк встал. Выпрямил спину. Взял боевую стойку. В его глазах, под припухшей бровью и цветущим синяком, горел знакомый огонь. Огонь бойца. Огонь Шторма.
– Поехали, – сказал он.
И двинулся навстречу воображаемому противнику, тени от тяжёлой груши, своим демонам и неясному будущему. Шаг за шагом. Удар за ударом. Держась. И поднимаясь. Снова и снова. Потому что другого выбора у него не было. И, возможно, не было и у неё.
Глава 5
Команда «Метеоры» горели. В прямом и переносном смысле. Лед был отточенным зеркалом, отражавшим бешеный калейдоскоп форм: красные майки гостей и синие – хозяев. Воздух, обычно пропитанный запахом льда и попкорна, гудел низкочастотным грохотом. Адреналин висел в нём осязаемо, как вкус крови на губе после удара.
Лёша нёсся по левому краю, чувствуя лезвиями каждый миллиметр льда. Шайба летела к нему от защитника. Он принял её на крюк, не сбавляя хода, одним движением обвёл зазевавшегося форварда. В ушах стоял привычный гул: крики тренера, собственное тяжёлое дыхание в маске. Но сегодня в этот шум врезался другой, внутренний голос, навязчивый, как зубная боль: «Почему она смотрит на тебя?!»
Его собственный шёпот, искажённый обидой. И лицо Марка в кафе – не злое, а устало-разочарованное. Эта сцена за сутки прокрутилась в голове Лёхи сотни раз. Он чувствовал жгучий стыд. Стыд за свою мелочность, за то, что поставил девушку, которую едва знал, выше семнадцатилетний дружбы.
– Соколов! По центру! – прорезалось сквозь шум. Лёха на автомате отдал пас. Чисто, точно. Шайбу вколотили в сетку. Зал взорвался. Парень поднял руку, поздравляя партнёра, но улыбка не добралась до глаз. Победа на льду казалась пустой, картонной, на фоне того проигрыша, что случился в жизни.
Свисток. Перерыв. Он, тяжело дыша, скользнул к скамейке. Тёплый, влажный воздух раздевалки обволок лицо, когда он снял шлем. Машинально вытирая пот, он слушал установку тренера, но мысли были далеко. Марк. Надо исправить. Только вот как? Гордость грызла изнутри, но страх потерять брата был сильнее.
После уверенной победы Лёха медленно катился к выходу, хлопая партнёров по плечам. Снял перчатки, помахал болельщикам у борта. И взгляд, скользящий по трибунам, наткнулся на призрак из прошлого.
У самого борта стояла девушка. Длинные, как тёмный водопад, волосы. Безупречно прямые, ниспадающие до талии. Лицо – знакомое до боли, повзрослевшее, с более чёткими чертами. Но глаза… Глаза были те же: огромные, чистые, холодного голубого оттенка, как льдинки в стакане с тоником. На ней была стильная шуба белое цвета, а рядом – парень лет шестнадцати в кепке «Метеоров».
Лёша замер. Сердце ёкнуло не от былого чувства, а от неожиданности. От того, как прошлое ворвалось в настоящее в самый неподходящий момент.
– Рита? – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.
Девушка улыбнулась. Улыбка была яркой, ослепительной, отточенной – той самой, что когда-то сводила с ума половину их параллели.
– Лёшка! Я думала, ты меня не узнаешь!
Он перелез через борт, не обращая внимания на укоризненный взгляд охранника.
– Господи, Кострова… – он рассмеялся, и это был первый искренний смех за последние дни. Обнял её, ощутив знакомый, но чуждый теперь запах дорогих духов – нотки персика и сандала. – Какими судьбами?
– С братом пришла, – она кивнула на парня. – Юра, это Лёха, мой старый друг. Болеет за тебя как ненормальный.
Юра смущённо пробормотал что-то, пожимая мощную руку хоккеиста.
– А я… ну, просто вспомнила, что у нас тут звезда сборной играет. Решила культурно отдохнуть, – сказала Рита, её голубые глаза изучающе скользнули по Лёхе, по его спортивной форме. – Не разочаровал. Забивал, как в школьные годы в мусорную корзину.
– Стараюсь, – Лёха ухмыльнулся. Старая лёгкость, что была до всего этого бардака с Диларой и Марком, на секунду вернулась. Рита Кострова. Первая влюблённость Марка. Да и его тоже, если честно. Но тогда все были влюблены в Риту. Она была недосягаемой принцессой, а Марк… Марк был тем самым «опасным парнем», на которого она, к всеобщему удивлению, обратила внимание. Ненадолго. После выпускного они разошлись, как в море корабли. Марк ушёл в свой подпольный бокс, бои и мотоциклы, Рита поступила в институт, вышла замуж после развелась… Слухи ходили разные.
– Ты как? – спросил Лёха, отгоняя навязчивую мысль: она здесь, а Марк – в гараже, и между ними – пропасть.
– Да нормально, – махнула она рукой, но в её взгляде промелькнула тень. Быстрая, как тень от низко летящей птицы. – Работаю. Директорствую в одном магазине косметики. Скучно, но деньги платят. А ты… настоящая звезда. По телевизору видела. Гордимся, – она сказала это с лёгкой иронией, но в голосе слышалась искренность.
– Звезда… – Лёха горько усмехнулся. – Да ладно. Слушай, Рит, не хочешь кофе? Вот тут есть неплохое кафе. Юру бери с собой, конечно. Расскажешь, как жизнь.
Рита оценивающе посмотрела на него, потом на брата.
– Юр, ты домой поедешь? Или с нами?
– С вами! – парень выпалил сразу, и они оба рассмеялись.
Кафе рядом с ареной гудело. Голоса, звон бокалов, запах жареной картошки. Они уселись в углу. Юра, заворожённый, слушал рассказы Лёхи о матчах и сборах. Рита сидела напротив, медленно помешивая ложкой капучино. Её голубые глаза, чистые и холодные, то и дело останавливались на Лёхе, будто считывая информацию.
Когда Юра отвлёкся на экран с повтором голов, Рита наклонилась вперёд.
– А что Марк? – спросила она прямо, без предисловий. Её голос стал тише, интимнее. – Как он? Ты же с ним, я знаю, не разлей вода.
Лёху будто холодной водой окатили. Он отставил чашку:
– Марк… – он замялся. – Марк бьётся на ринге. Гоняет на мотоцикле. В гараже ковыряется.
– Ничего не меняется, – улыбнулась Рита, но в улыбке было что-то грустное. – Он всегда был таким цельным. Как скала.
– Не всегда, – хрипло выдохнул Лёха. Он посмотрел на свои руки, на ссадины от клюшки. И решился. Ему нестерпимо нужно было выговориться кому-то, кто знал Марка настоящим. – Рит, я облажался. Сильно.
Она приподняла идеально очерченную бровь, но не перебивала.
– Появилась одна девушка. Фигуристка. Дилара. Я… Мы с Марком оба… Ну, обратили на неё внимание. И я… – он с трудом подбирал слова, – я повёл себя как последний эгоист. Ревновал. Устроил сцену. Сказал много глупого. Он ушёл и мы не разговариваем.
Он выпалил это быстро, смотря в стол. Стыд горел на щеках. Когда он поднял глаза, то увидел в голубых глазах Риты не осуждение, а сложную смесь удивления, понимания и чего-то ещё… щемящего.
– Ты ревновал эту фигуристку? – уточнила она мягко.
– Да. Потому что она с ним говорила со мной, а нет с ним говорила. По-настоящему.
Рита откинулась на спинку стула, её длинные волосы скользнули по плечу.
– Боже, Лёх… – она покачала головой. – А я всегда думала, вы братья. Настоящие. И ничто вас не разобьёт.
– Я тоже так думал, – прошептал Лёха, чувствуя ком в горле. – И теперь я не знаю, как это исправить. Я даже… Я даже, кажется, хочу, чтобы у него с этой Диларой всё получилось. Потому что он, когда говорил с ней… Он был живой. Не тот зацикленный, каким стал последние годы. – Он замолчал, ожидая насмешки. Но Рита молчала. Её лицо стало непроницаемым. Она смотрела куда-то мимо него, в прошлое.
– Дилара… – произнесла она, как будто пробуя имя. – Красивое имя.
– Да. И она особенная. Не такая, как все. – Лёха вдруг с жаром стал рассказывать, словно оправдывая свой недавний интерес. – На льду – огонь, а в жизни – тихая, замкнутая. Целеустремлённая до фанатизма.
– Ну что ж… Звучит как достойная пара для нашего Маркиза. – Она назвала Марка так, как называла раньше и сделала глоток кофе. – Лёха, ты должен извиниться. Ты же знаешь Марка. Он не злопамятный. Он просто… Честный. Скажи ему всё, как есть. Как сказал мне.
– Я боюсь, – признался Лёха, и в этом признании была детская беспомощность. – Боюсь, что он не простит. Что мы уже не те.
– Ну, так поедем и проверим, – вдруг сказала Рита, решительно ставя чашку на блюдце. Её глаза загорелись азартом, который Лёха помнил ещё со школы. – Прямо сейчас. Я тоже хочу его видеть. Очень давно хочу.
– Ты? – удивился Лёха.
– Да, я. Выпьем чего, вспомним старые времена. И ты помиришься. А я… – она слегка запнулась, – я просто повидаю старого друга. Юр, ты домой, ладно? Мама волноваться будет.
Юра, разочарованный, но послушный, кивнул.
* * *
Гараж Марка ночью казался островком заброшенности. Дождь прекратился, но с неба сыпалась колючая морось, замерзавшая в воздухе. Из-под ржавой двери лился жёлтый свет и доносился ровный, недовольный рокот мотоцикла.
Лёха, ещё в спортивной куртке, и Рита, в своей элегантной шубе, стояли перед дверью. Рита выглядела неуместно в этом царстве грязи и масла, но держалась с поразительным спокойствием.
– Погоди, – Лёха остановил её, когда она потянулась к двери. Он глубоко вздохнул. Страх сжимал горло. Он толкнул тяжёлую дверь.
Тёплый, густой воздух, насыщенный запахом бензина и металла, ударил им в лицо. В центре, под одинокой лампочкой, стоял Динамит. Марк, в заляпанной маслом футболке, наклонился над двигателем, с огромным гаечным ключом в руке. Он обернулся на скрип. Сначала его взгляд упал на Лёху. В глазах мелькнула настороженность, усталость, вопрос. А потом он увидел Риту.
Марк замер. Буквально. Ключ застыл в его руке. Его лицо, обычно невыразительное, пронзила целая гамма эмоций: шок, недоверие, и что-то глубоко спрятанное, давно забытое, что на мгновение ожило и тут же было задавлено. Синяк под глазом казался сейчас не следом драки, а печатью прошедших лет.
– Маркиз… – начала Рита. Её голос прозвучал непривычно мягко.
– Кострова, – отрезал Марк. Голос плоский, как доска. Он опустил ключ, вытер руки. – Чего надо?
Лёха сделал шаг вперёд:
– Марк, слушай… Я пришёл извиниться. За тот день в кафе. Я вёл себя как последний мудак. Не знаю, что на меня нашло. Ревность, дурь… Я не хочу терять друга. Ты мне брат. И я правда хочу, чтобы у тебя всё получилось с Диларой. Я же вижу у тебя к ней кое-какие чувства… – Он выпалил это на одном дыхании, глядя Марку прямо в глаза. Тот слушал, не двигаясь. Его светло-карие глаза изучали Лёху, будто ища подвоха. Потом он медленно кивнул.
– Ладно, – сказал он просто.
Одно слово. Никаких упрёков. Но Лёха почувствовал, как камень с души упал. Это было не прощение, но начало. Возможность.
– А я просто зашла поздороваться, – вступила Рита, снова выходя на первый план. Она прошла в гараж, её взгляд скользнул по мотоциклу, по верстаку, по Марку. В её глазах было любопытство и ностальгическая нежность. – Скучаю по старым друзьям.
– Не похоже, что скучала семь лет, – парировал Марк, но уже без прежней жёсткости. – Ну и где работаешь?
– В магазине косметики директором работаю, – усмехнулась Рита. – Не «Газпром». А ты всё тот же. Только больше и синяк добавился.
– Жизнь такая штука, – буркнул Марк.
Разговор пошёл. Сначала робко, с паузами. Лёха, чувствуя облегчение, рассказывал о матче. Рита смеялась, спрашивала Марка о мотоцикле. Тот отвечал односложно, но не грубо. Постепенно лёд прошлого начал таять. Вспомнили школу, общих знакомых. Лёхе казалось странным видеть их вместе: ухоженную, городскую Риту и грубого, земляного Марка в его пещере. Но между ними висела невидимая нить. Та самая, первая.
И тогда Рита, словно невзначай, спросила:
– Лёха рассказывал про твою фигуристку. Дилару. Звучит впечатляюще. Хотела бы с ней познакомиться.
Марк насторожился:
– Зачем?
– Ну, я же девушка! – Рита засмеялась, и звонкий смех наполнил гараж. – Мне с вами, быками, кроме как про мотоциклы и шайбы, говорить не о чем. А тут портсменка. Да ещё такая необычная. Может, подружимся. Тебе-то легче будет, – она лукаво подмигнула, – если у неё будет подружка, которая на твоей стороне.
Лёха смотрел на неё, и что-то щёлкнуло у него внутри. В её голосе, в слишком яркой улыбке была какая-то фальшь. Или ему показалось?
Марк промолчал, изучая Риту. Его взгляд был тяжёлым, проницательным.
– Не надо ей мешать, Рита. У неё Олимпиада на носу.
– Кто говорит о помехах? – она приложила руку к груди с напускной невинностью. – О поддержке. Девчачья солидарность. Ладно, не буду давить. Просто… Если что, я здесь. И я рада, что вы, два дурака, наконец-то помирились. – Она подошла к Лёхе, обняла его за талию. – Берегите друг друга, хорошо? А я, пожалуй, пойду. Поздно. Да и Юре нужно помочь с подготовкой к ОГЭ.
Она повернулась к Марку, и на мгновение маска спала. Голубые глаза стали глубокими, серьёзными.
– Было правда здорово тебя увидеть, Маркиз. Очень.
Она вышла, оставив за собой шлейф духов, смешавшихся с запахом масла.
В гараже воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающего двигателя. Лёха взглянул на Марка.
– Прости ещё раз, братан.
Марк вздохнул, провёл рукой по лицу.
– Забей. Сам был не сахар. – Он помолчал. – А она не изменилась.
– Кажется, изменилась, – сказал Лёха. – Стала сильнее. Жёстче.
– Ну да, – Марк кивнул, глядя на закрытую дверь. – Сильнее. Только вот зачем ей Дилара?
Вопрос повис в воздухе. На него не было ответа. Но оба чувствовали: появление Риты Костровой – не случайность. Это новый вихрь, ворвавшийся в и без того бурлящую атмосферу их жизней. Если Дилара была льдом и скрытым огнём, то Рита была ярким, ослепляющим пламенем, способным как согреть, так и опалить всё на своём пути. А в её холодных голубых глазах, когда она смотрела на Марка, читалось то, что не изменилось за семь лет. Первая любовь не забывается. Она ждёт своего часа.
