Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"

Автор книги: Стэллиса Трифф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 32

Первое, что вернулось к нему – не звук, не запах, а цвет. Размытое, слепящее, болезненное белое пятно, плывущее где-то над головой. Потом белое начало обретать форму. Потолок с трещинками, под потолочной плиткой горела люминесцентная лампа, мерно и противно гудящая.

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала – только ощущения. Тяжесть. Невероятная, свинцовая тяжесть во всём теле, особенно в руках. Тупая, давящая боль в груди. Сухость во рту, такая, будто он неделю жевал вату. И холод. Внутренний холод, несмотря на тёплое больничное одеяло.

Марк попытался пошевелить пальцами правой руки. Откликнулось слабым, едва уловимым подёргиванием. Левая рука была перетянута чем-то плотным, давившим. Он медленно, преодолевая сопротивление собственных век, опустил взгляд. Руки лежали поверх одеяла. Левая – вся в бинтах, тугих, стерильно-белых, от запястья почти до локтя. Из-под них торчали трубки капельниц, закреплённые лейкопластырем. Вены на тыльной стороне руки горели огнём от введённого препарата.

Значит, не получилось.

Мысль была пустой, без эмоций. Ни разочарования, ни облегчения. Констатация факта. Он провалился. И его вытащили.

Снова.

Шум начал пробиваться сквозь вату в ушах. Гул системы вентиляции. Приглушённые голоса из коридора. Ритмичный писк какого-то аппарата рядом. Он повернул голову – движение далось с трудом, шея задеревенела. На тумбочке стоял монитор, кривая на экране прыгала в такт его слабому сердцебиению.

И тогда он увидел её.

Она сидела на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Сидела, поджав под себя ноги, в простых джинсах и тёмном свитере, с которого ещё не обтрепались катышки. Её длинные волосы были собраны в небрежный пучок, пряди выбивались и падали на бледные щёки. Глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени под глазами, где залегли глубокие, синюшные круги. Она спала. Но сон её был тревожным: брови слегка сведены, пальцы одной руки сжаты в кулак на коленях, а другая рука лежала на краю его одеяла, почти касаясь его перебинтованной кисти.

Дилара.

Мозг Марка, затуманенный лекарствами, потерей крови и шоком, на секунду отказался обрабатывать информацию. Это была галлюцинация. Очередная, самая жестокая. Потому что другие были смутными, а эта – чёткая, детализированная до каждой родинки на её шее, до знакомой морщинки между бровей. Его демоны, решив, что простых кошмаров мало, решили подарить ему сладкую иллюзию перед тем, как окончательно добить.

Он не мог оторвать от неё взгляда. Боялся моргнуть – исчезнет. Боялся дышать – спугнёт. Шторм смотрел на её спящее, уставшее лицо, на тонкую цепочку с маленьким кулончиком-снежинкой на шее, знакомый изгиб губ.

Боль в груди стала острее. Не физическая. Та, что глубже. Та, что он годами пытался задавить, забыть, сжечь в ярости ринга и скорости. Она вскрылась сейчас, как его вены, и сочилась тихим, смертельным отчаянием.

Он пошевелил губами. Горло было пересохшим, связки не слушались. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог выдавить звук. Хриплый, чуждый ему самому.

– …Диль? – его шёпот был тише писка монитора.

Она вздрогнула, как от удара током. Глаза мгновенно открылись. Тёмные, глубокие, полные такого хаоса эмоций, что ему стало не по себе. В них были усталость, страх, боль, гнев и что-то ещё… что-то, чего он не мог и не смел опознать.

Она смотрела на него, не шевелясь, словно проверяя. Потом медленно, очень медленно разжала кулак и подняла руку. Не к его лицу, а к его перебинтованной руке. Её пальцы, холодные, коснулись его кожи чуть выше бинтов.

– Марк? – её голос был беззвучным шепотом, сорванным, сиплым. – Ты… ты здесь?

Он не ответил. Просто продолжал смотреть, всё ещё не веря. Это было слишком реально, чтобы быть правдой. После всё, что он натворил, после того, как он её предал, после её побега в Тбилиси… Она не могла быть здесь. Это его разум, уставший от страданий, создал утешительную фантазию.

– Ущипни меня, – вдруг выпалил он, всё тем же хриплым, безжизненным голосом. – Кажется, я сплю. Или уже совсем съехал. Ущипни. Сильно.

Дилара замерла. В её глазах что-то дрогнуло. Боль? Разочарование? Потом её тонкие брови сдвинулись. Она убрала руку с его руки, собрала пальцы в щепотку и, не отрывая от него взгляда, резко, со всей силы ущипнула его за здоровое предплечье правой руки.

Боль была острой, ясной, абсолютно реальной. Он ахнул, дёрнулся, и монитор рядышком участил писк. Это не был сон. Она была здесь.

Осознание обрушилось на него не волной облегчения, а лавиной чёрной, удушающей ярости. Все эмоции, которые он так тщательно давил в себе месяцами – стыд, ненависть к себе, отчаяние, беспомощность – нашли мгновенный и удобный выход.

Марк рванулся, пытаясь приподняться на локтях, но слабость и тугие бинты не дали. Он рухнул обратно на подушку, но глаза его горели теперь не лихорадочным блеском, а холодным, злым огнём.

– Зачем? – выкрикнул он, и голос сорвался, но громкость заставила её вздрогнуть. – Зачем ты здесь, а? Кто тебя звал? Кто тебя просил?! Ты пришла посмотреть? Убедиться, что я доконал себя? Что я стал тем жалким уродом? Ну поздравляю! Видишь? – он тряхнул забинтованной рукой, цепляя трубку капельницы. – Почти получилось! Почти избавил всех от обузы! А ты приползла и всё испортила!

Он кричал, хрипел, выплёскивая на неё всю горечь, всю свою искажённую боль. Хотел ранить её. Заставить её уйти. Чтобы она снова исчезла, и он мог остаться в своём аду наедине с собой, как и заслуживал.

Дилара слушала. Первые секунды её лицо было каменным. Потом по нему пробежала судорога. Но она не отводила глаз. Не плакала. Не кричала в ответ. Она просто ждала, пока он выдохнется, пока его хриплые слова не застрянут в горле, перекрытые приступом кашля.

Когда Марк замолчал, тяжело дыша и глотая воздух, в палате повисла тишина, нарушаемая только его хрипами и писком аппарата. Дилара медленно поднялась со стула. Не для того, чтобы уйти. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в её позе, в линии плеч, в подбородке, выставленном вперёд, вдруг проступила та самая сталь, которая когда-то держала её на льду под давлением всего мира.

Она сделала шаг к кровати, наклонилась над ним. Её лицо теперь было совсем близко. Он видел каждую чёрточку, каждую морщинку усталости, золотистые крапинки в её карих глазах. И увидел в них не жалость, не слёзы, а непоколебимую, огненную решимость.

– Я здесь, – произнесла она тихо, но так чётко, что каждое слово отпечаталось у него в мозгу, как клеймо. – Потому что Анжела позвонила мне. Потому что я узнала. Всё. Про аварию. Про коляску. Про ту… тварь. Про твой запой. И про сегодня. Я здесь, потому что не могла дышать, зная, что ты здесь один и умираешь. А я там. – Она сделала паузу, давая словам улечься. Его ярость куда-то ушла, сменившись ошеломлённым, ледяным недоумением. – Ты можешь орать, – продолжала она, и её голос набирал силу, сохраняя ту же железную ровность. – Можешь ненавидеть меня. Можешь пытаться выгнать. Ты можешь делать что угодно. Но я тебе говорю одно, Марк Воронов. Я. Остаюсь.

Он заморгал, пытаясь осмыслить.

– Остаёшься?.. Для чего? Чтобы утешать калеку? Это из жалости? Я тебя…

– Я остаюсь, – перебила она, и в её голосе впервые прозвучала резкая нота, – чтобы поставить тебя на ноги. Буквально. Потому что ты, похоже, сам с этим не справляешься. Ты сдался. Ты решил, что легче подохнуть, чем бороться. А я не сдамся. За тебя. Пока ты не начнёшь бороться за себя сам.

Он фыркнул, горько, неуверенно.

– Какие ноги? Ты что, не поняла? Меня могут не выписать отсюда! Я…

– Я всё поняла, – она снова перебила. – Я говорила с врачами. Да, шанс есть. Небольшой. Но он ЕСТЬ. И пока он есть, ты будешь бороться. Каждый день. Каждый час. Если надо – буду таскать тебя на тренировки силой. Если надо – буду привязывать к кровати. Но ты будешь делать то, что нужно. Потому что я не позволю тебе просто так сдаться. Не после того, что было… – её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.

Он смотрел на неё, и его защитная броня из злости и цинизма давала трещины. В её словах не было сюсюканья, не было ложной надежды. Была суровая, неумолимая правда и воля, сравнимая разве что с силой урагана. Та самая воля, что когда-то гнала её к Олимпиаде. Теперь она была направлена на него.

– Ты ненавидишь меня, – пробормотал он, уже без прежней агрессии, с какой-то детской потерянностью. – После того, что я сделал… ты должна меня ненавидеть.

На её губах дрогнуло что-то, похожее на улыбку. Но улыбка была печальной, бесконечно усталой.

– Ненавидеть? Да. Могла бы. Должна была. Но знаешь, что сложнее ненависти? – Она наклонилась ещё ближе. Её дыхание коснулось его лица. – Забыть. А я не могу. Я пыталась. И я устала пытаться. Устала от этой боли. Единственный способ избавиться от неё – исправить то, что сломалось. Начать с самого сложного. С тебя.

Он не находил слов. Всё, что он мог – это смотреть в её глаза и видеть в них не призрак прошлого, а жёсткую, неумолимую реальность настоящего. Реальность, в которой она была здесь. И не собиралась уходить.

– Ты… ты с ума сошла, – прошептал он, и в его голосе уже не было силы, только опустошение.

– Есть такое, – согласилась она просто. – Но это мой выбор. – Она выпрямилась, но не отошла. Её рука снова оказалась рядом с его на одеяле.

Он смотрел на её пальцы, тонкие, сильные, с коротко остриженными ногтями.

Тишина снова заполнила палату, но теперь она была другой. Не враждебной, а тяжёлой, насыщенной невысказанным, пропитанной болью и странным, едва уловимым запахом надежды, похожим на запах лекарств и больничного антисептика.

Марк закрыл глаза. Слишком много всего. Слишком ярко. Слишком больно. Он хотел, чтобы она исчезла. Хотел, чтобы это был сон. Но ущипнутое предплечье ныло, напоминая о реальности её присутствия.

Он чувствовал, как она движется. Не уходя. Она села снова на край стула, ещё ближе. Потом её пальцы легли поверх его – не на рану, а на тыльную сторону его здоровой ладони. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но от него по его руке пробежала судорога.

Шторм снова открыл глаза. Смотрел в потолок. Слеза, горячая и неконтролируемая, выкатилась из уголка глаза и скатилась по виску в подушку.

– Я тебя уничтожу, – хрипло сказал он. – Своим нытьём. Своей беспомощностью. Своим дерьмом. Я всё испорчу. Снова.

– Попробуй, – в её голосе снова прозвучал вызов, но без злобы. С каким-то странным, горьким юмором. – Я пережила уход из большого спорта. Пережила тебя. Думаешь, твоё нытьё меня сломает?

Марк повернул голову, чтобы взглянуть на неё. И в этот момент она наклонилась. Он не успел понять, что происходит. Она нежно, но решительно прижала губы к его губам. Поцелуй был не страстным, не нежным в привычном смысле. Он был… запечатывающим. Как печать на договоре. Как клятва. В нём была горечь слёз, усталость, боль и бездна непоколебимой решимости. Он длился всего несколько секунд. Она не пыталась ничего выпросить, ничего изменить этим. Дилара просто ставила точку. Его точку отступления.

Когда она отстранилась, её глаза были сухими и ясными.

– Всё, – сказала она тихо. – Тихо. Спокойно. Дыши. Спи. Я рядом. – Она снова устроилась на стуле, не отпуская его руку.

Марк смотрел в потолок. Губы горели от её прикосновения. В ушах ещё стоял звон от её слов. Весь его мир, который ещё час назад состоял из белого потолка, боли и желания исчезнуть, перевернулся. Его не оставили, а наоборот, взяли в плен. Плен милосердия, которое было жёстче любой ненависти. Плен воли, которая оказалась сильнее его собственного саморазрушения.

Глава 33

Пять месяцев. Сто пятьдесят дней. Три тысячи шестьсот часов. Это был срок, отмеренный болью, потом, отчаянием и крошечными, почти невидимыми победами. Срок, за который мир мог перевернуться с ног на голову, а мог остаться прежним, просто обрасти новыми шрамами.

Для Марка эти пять месяцев были и тем, и другим.

Первые недели после той страшной ночи в ванной были похожи на существование в густом, липком тумане. Физическая слабость от потери крови, лекарственный дурман, жгучий стыд каждый раз, когда он встречал взгляд Дилары или медсестры, перевязывающей его руки. Он молчал. Отвечал односложно. Подчинялся процедурам, как автомат. Дилара была рядом постоянно. Она спала на жёстком раскладном кресле, ела больничную пресную еду, читала ему вслух отрывки из своей книги или просто сидела в тишине, когда он отворачивался к стене. Она не лезла с разговорами, не требовала благодарности. Просто была. Как факт. Как закон природы: восходит солнце, дует ветер.

Её присутствие сначала бесило его, потом раздражало, потом стало привычным, а потом – необходимым. Как воздух в палате, который он начал замечать, только когда её не было – она отлучалась в магазин или ненадолго домой к Дымку.

Выписали его через три недели. Снова – в квартиру Валеры. Но теперь она не казалась склепом. Дилара за день до выписки приехала с сумками, проветрила, вымыла полы, сменила постельное бельё. Купила цветок – какой-то живучий кактус, поставила на подоконник в гостиной.

Она просто принесла свой чемодан в спальню и, не сказав ни слова, поставила его в угол. Ночью она легла рядом с ним на широкую кровать, на свою половину, спиной к нему. Лежали в темноте, оба не дыша, слушая, как бьются их сердца в унисон от неловкости и чего-то большего. Так и заснули. Утром он проснулся от того, что её нога, холодная, забралась под его одеяло, ища тепла, но не отодвинулся.

И началась рутина. Не жизнь – пока ещё нет. Реабилитация. Жестокая, беспощадная, унизительная работа.

Каждое утро начиналось с битвы. Дилара будила его в семь. Без жалости. Сначала – просто лёжа в кровати: сгибание-разгибание пальцев ног, которые он не чувствовал, но должен был представлять движение. Потом – подъём таза, напряжение мышц пресса и спины. Потом она помогала ему сесть, перебросить ноги с кровати, пересесть в коляску. Завтрак, который она готовила – каши, омлеты, творог. Полезно. Безвкусно. Он ворчал, но ел.

Потом – спортзал. Специализированный центр реабилитации, куда Лёха устроил его на постоянной основе. Три раза в неделю. А в остальные дни – домашние тренировки по программе, которую расписал врач-кинезиотерапевт.

Именно там, в зале, пахнущем потом, антисептиком и надеждой, разворачивались главные сражения. Марк ненавидел это место. Ненавидел зеркала, в которых видел своё исхудавшее, но всё ещё мощное сверху и беспомощное снизу тело. Ненавидел тренажёры с ремнями и противовесами, которые двигали его ногами, как марионеткой. Ненавидел электростимуляцию, когда к его ногам прикрепляли электроды, и мышцы начинали сокращаться под током, подчиняясь не его воле, а команде аппарата. Это было похоже на то, как будто кто-то другой шевелил его конечности из-за угла.

Но больше всего он ненавидел момент, когда его ставили в вертикализатор – страшную конструкцию, которая поднимала его из коляски и фиксировала в положении стоя. Первый раз, когда его подняли, у него потемнело в глазах, зазвенело в ушах, и он потерял сознание на несколько секунд. Организм отвык от вертикали. Дилара стояла рядом, её лицо было напряжённым, но руки не дрожали, когда она вместе с тренером ловила его.

– Ничего, – сказала она ему потом, когда он пришёл в себя, злой и униженный. – В следующий раз простоишь дольше.

И он стоял. Сначала минуту. Потом пять. Потом десять. Потом мог уже не просто висеть в ремнях, а переносить вес с ноги на ногу, имитируя шаг. Потом пришли костыли. Неподвижные, страшные, ужасно неудобные. Первая попытка сделать шаг… Он упёрся костылями в пол, напряг все мышцы корпуса, оторвал одну ногу от земли на сантиметр и… рухнул вперёд. Дилара поймала его. И они оба грохнулись на пол. Он смотрел в её глаза, задыхаясь от злости и усилия, чувствуя, как её сердце колотится где-то под его рёбрами.

– Идиот, – выдохнула она, не выпуская его. – Не торопись.

– Отстань!

– Не отстану.

Так, с руганью, с потом, со слезами ярости, которая иногда прорывалась наружу, он снова учился тому, что умел с года: держать равновесие. Делать шаг. Ещё шаг.

А дома… дома была другая война. Война с бытом. Дилара методично перекраивала пространство под него. Купила специальную скамейку для душа, поручни. Переставила мебель, чтобы были широкие проходы для коляски и костылей. Она научила его готовить простые блюда сидя, нашла кучу лайфхаков в интернете. Но главное – она вернула в квартиру жизнь. Не просто уборкой. А своим присутствием. Её книга, лежащая на столе. Её спортивные легинсы, висящие на сушилке в ванной. Её смех, который иногда прорывался, когда она смотрела какой-нибудь смешной ролик в телефоне.

Они почти не говорили о прошлом. Ни о Рите, ни об измене, ни о её отъезде. Это была запретная, заминированная территория. Иногда по ночам он просыпался от кошмаров – то авария, то лицо отца, то та ванная. И чувствовал, как её рука тут же находит его в темноте.

– Тихо. Я здесь. Спи, – говорила она.

И он засыпал, прижавшись лицом к её волосам, вдыхая знакомый, успокаивающий запах.

Постепенно, миллиметр за миллиметром, что-то в нём начало оттаивать. Злость сменилась усталостью, усталость – привычкой, привычка – чем-то вроде хрупкого, настороженного покоя. Он начал шутить. Поначалу злые, циничные шутки над собой. Потом просто подкалывать её. Она отшучивалась в ответ, и в её глазах, когда она смотрела на него, появился свет. Не тот ослепительный, что был раньше, а тёплый, ровный, как свет от камина.

Однажды вечером, после особенно изматывающей тренировки, он сидел на диване, а она, закончив дела на кухне, принесла свой плед и села рядом, уткнувшись носом в книгу. Он смотрел телевизор, не видя его, чувствуя, как по телу растекается приятная, блаженная усталость. Глаза начали слипаться. Он медленно, почти неуловимо, наклонился в её сторону. Голова его нашла её плечо. Она не отодвинулась. Не сказала ни слова. Просто поправила плед, чтобы он прикрыл и его тоже, и продолжила читать, изредка перелистывая страницы левой рукой, чтобы правой не потревожить его. Марк заснул под мерный, убаюкивающий звук шелеста страниц и стук её сердца под ухом. И это был, наверное, самый спокойный, самый глубокий и самый счастливый сон за все последнее время. Без кошмаров. Без боли. Только тепло, безопасность и этот тихий, ненавязчивый звук её жизни рядом.

Он просыпался от того, что она осторожно пыталась выскользнуть, чтобы пойти готовить ужин. Он хватал её за руку, хрипло бормоча:

– Не уходи.

И она оставалась, пока он снова не засыпал.

Так, день за днём, в этой тяжёлой, рутинной работе, в этих тихих вечерах, в её непоколебимом, молчаливом упрямстве, рождалось что-то новое. Не та страстная, всепоглощающая любовь, что была раньше. Та была как пожар – яркая, опаляющая, способная сжечь дотла. Это было другое. Глубже. Тише. Как корни дерева, которые медленно, неотвратимо прорастают в каменистую почву, цепляясь за каждый сантиметр, чтобы удержать его от падения. Это была любовь-ответственность. Любовь-решимость. Любовь, прошедшая через предательство и ненависть и выбравшая остаться. Не потому что легко. А потому что иначе – нельзя.

И вот, спустя пять месяцев, настал тот день.

Они сидели в кабинете доктора Светланы Игоревны, невролога-реабилитолога, сухой, педантичной женщины лет пятидесяти, которая за эти месяцы стала для них почти что членом семьи – строгим, требовательным, но справедливым.

Марк нервно теребил край своей футболки. Он сидел на обычном стуле, костыли лежали рядом, прислонённые к стене. За эти пять месяцев он прошёл путь от полной беспомощности до того, что мог с костылями, медленно, мучительно, но пройти несколько метров по коридору.

Доктор изучала свежие снимки МРТ, сравнивая их с предыдущими. В кабинете было тихо, только шуршали бумаги. Дилара сидела рядом, положив руку ему на колено. Её ладонь была прохладной и слегка влажной. Она волновалась не меньше него.

– Ну что, мои хорошие, – наконец подняла голову Светлана Игоревна, снимая очки. Её лицо было серьёзным, но в уголках глаз собрались лучики морщинок – подобие улыбки. – Смотрим динамику.

Марк замер, перестав дышать.

– Ходить ты будешь, солнце моё, – твёрдо сказала доктор. – Скорее всего, не как раньше. Возможно, будет лёгкая хромота, возможна быстрая утомляемость. Но ходить. Сам. Без коляски. Это уже не вопрос «если», а вопрос «когда» и «насколько хорошо».

В кабинете воцарилась тишина. Марк смотрел на снимки своего позвоночника, на эти серые, неясные простому человеку картины, которые для него сейчас были дороже любой картины великого художника. Там, в этом хаосе серого вещества, была его жизнь. Его будущее. И оно… оно не было чёрным.

Сильная, тёплая рука охватила его затылок и прижала к плечу. Дилара. Она обняла его, прижала к себе, и её губы коснулись его виска. Она не говорила «я же говорила» или «видишь?». Она просто держала его, пока он, великий и ужасный Шторм, тихо плакал от облегчения в кабинете врача, как ребёнок.

– Спасибо, – хрипло выдавил он, не зная, кому – врачу, ей, Богу, Вселенной.

– Не благодарите, – строго сказала Светлана Игоревна, но её глаза тоже блестели. – Работайте. И выздоравливайте.

Они вышли из кабинета. В коридоре Марк остановился, опершись на костыли. Он смотрел перед собой на длинный, бесконечный больничный коридор, который когда-то казался ему дорогой в никуда.

Марк перевёл взгляд на Дилару. Она смотрела на него, и в её глазах было всё: усталость этих пяти месяцев, гордость, страх перед новыми трудностями и та самая, нерушимая решимость.

– Ну что, Кошка, – сказал он, и его голос дрогнул. – Поехали домой.

Она кивнула, и её губы дрогнули в улыбке. Не широкой, не победной. А той самой, сдержанной, тёплой, которая была теперь только для него.

– Поехали, – сказала она просто и взяла его под руку.

И в этот момент, глядя на её профиль, на эту хрупкую, но несгибаемую девушку, которая вопреки всему вернулась и совершила чудо, не позволив ему сдаться, Марк понял одну простую вещь. Эти пять месяцев, самые трудные в его жизни, были и самыми счастливыми. Потому что в них была она. Её воля. Её вера. Её любовь, которая не говорила громких слов, а молча, каждый день, ставила его на ноги. Буквально.

Он сделал ещё шаг. И ещё. Дорога домой была долгой. Но он знал, что пройдёт её не один.