Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"
Автор книги: Стэллиса Трифф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Глава 23
За час до отъезда Валера позвонил Роме. Голос у парня был уставшим, но собранным – он уже оправился после поражения в Колизее.
– Кислая Ромашка, слушай сюда. Я с Марком иду на встречу. Не ту, на которую ходят в костюмах и пьют коньяк. Ты понял?
По ту сторону провода наступила тишина:
– Ну типо понял, а куда? – спросил Рома, и в его голосе не было ни страха, ни паники. Была готовность.
– Не скажу. Ты нужен здесь, как последняя связь. Если мы с ним не выйдем на связь к полуночи… – Валера сделал паузу, сглатывая ком в горле. – Значит, нас прижали. Тогда ты делаешь одно: звонишь Лёхе и говоришь: Вернисаж и Алёхин. Больше ничего. Понял?
– Вернисаж, – повторил Рома. – Понял. Но чё это…?
– Не спрашивай! – рявкнул Валера. – Просто запомни. И не делай ничего раньше времени. Это не драка на ринге. Здесь правила другие.
Он положил трубку. Это был его страховой полис. Последняя надежда. Если всё пойдёт под откос, у Марка должен был остаться шанс. Пусть даже этот шанс был связан с тем самым миром – миром власти и связей, – который Валера презирал, но который теперь мог оказаться единственным спасением.
* * *
В квартире царила нервная, приглушённая атмосфера. Лёха метался из угла в угол, не в силах усидеть на месте. Анжела пыталась работать за ноутбуком, но её взгляд постоянно возвращался к часам.
– Что-то не так, – бормотал Лёха, сжимая и разжимая кулаки. – Он женился на этой стерве, ушёл куда-то с Валерой, и ни звонка, ни сообщения.
– Ты звонил? – спросила Анжела.
– Тысячу раз. Абонент выключен. У Валеры тоже. Сука.
В этот момент на его телефоне высветился номер Ромы. Лёха схватил аппарат.
– Да?
– Лёха? – Голос был сдавленным, напряжённым. – Мне звонил Валера. Дал указание. Если они к полуночи не выйдут на связь… передать тебе эти слова.
Лёха замер.
– Какие?
– Вернисаж и Алёхин. Больше ничего. Чё это значит?
Кровь отхлынула от лица Лёхи. Вернисаж не было просто рестораном в его кругу.
– Это значит, что они в глубокой жопе, – тихо сказал он. – Спасибо, Рома. Давай иди домой, опять завис в Колизее.
Он опустил телефон и посмотрел на Анжелу. В его глазах она прочитала то, чего не видела даже в день ссоры с родителями – абсолютную, ледяную решимость, смешанную со страхом.
– Нужно звонить отцу.
– Что? Лёха, ты же…
– Мне всё равно! – он прошипел. – Там Марк и Валера. Только сила может вышибить силу. А у моего отца… у него такая сила есть. – Он набрал номер, который не набирал с того вечера в особняке. Трубку взяли почти мгновенно.
– Алло, – голос Степана Михайловича был ровным, без эмоций.
– Пап. Это я.
Короткая пауза.
– Алексей. Неожиданно.
– Папа, слушай, нет времени на обиды. Нужна помощь моему другу, Марку Воронову, грозит опасность. Знаешь же Алёхина, так вот Марк походу с ним ведет какие-то переговоры. Помнишь, ты говорил, что этого Алёхина пытались поймать за убийства, а он скрылся. Он нашелся, я уверен, что это он!
На той стороне провода воцарилась такая тишина, что Лёхе показалось, связь прервалась. Потом отец заговорил, и его голос изменился. Исчезла отстранённость. Появилась та самая, стальная профессиональная хватка генерала полиции.
– Алёхин. Подожди у аппарата.
Лёха слышал, как отец отдаёт короткие, чёткие команды кому-то в комнате: «Немедленно поднять всё, что есть по Вернисажу и Алёхина. Все последние перемещения. Ждите моего звонка в течение десяти минут». Потом голос снова обратился к нему:
– Алексей. Ты уверен в информации?
– Абсолютно. Источник – сам Зотов. Он оставил страховку.
– Зотов… – в голосе отца промелькнуло что-то похожее на уважение. – Хорошо. Сиди на месте. Никуда не выдвигайся. Я буду на связи.
Звонок прервался. Лёха опустился на диван, его трясло. Анжела молча села рядом, взяла его руку в свои холодные ладони.
– Твой отец… он поможет?
– Он уже помогает. Когда речь идёт о таком уровне, как Алёхин, для полиции это не просто преступление.
* * *
Подвал Вернисажа. Шторм, всё ещё со связанными за спиной руками, сидел на холодном бетонном полу подсобки. Стук в висках от удара притупился, сменившись глухой, пульсирующей болью. Но хуже была боль внутри. Образ Валеры, падающего на ковёр. Пустые глаза. Тишина после выстрела. Это застряло в мозгу, как заноза, и любая мысль цеплялась за неё, вызывая новый приступ тряски.
Дверь открылась. Вошёл не охранник, а Виктор. Он принёс бутылку воды и поставил её на пол рядом.
– Пей. Не помрёшь пока что.
Марк даже не посмотрел на него. Он уставился в стену.
– Сука ты. Ну и зачем? – его голос был хриплым, чужим. – Зачем ты пришёл сюда? Чтобы добить? Мразота.
– Меня вызвали. Алёхин думает, ты сломался. Что теперь с тобой можно будет договориться. Что вид отца… поможет.
– Поможет с чем? Стать таким же, как ты? Такой же мразью? Виктор тяжело вздохнул и прислонился к косяку. В свете единственной лампочки он выглядел ещё более изношенным и жалким.
– Ты думаешь, я хотел такого? – спросил он неожиданно. – Стать тем, кто я есть? У меня не было выбора. Как и у тебя сейчас его нет.
– У меня всегда был выбор! – Шторм резко повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнул огонь. Первый огонь за все эти часы. – Я выбрал быть лучше! Я выбрал не убивать! Я выбрал…
– Ты выбрал сломаться, – холодно перебил Виктор.
Шторм смотрел на него, и впервые сквозь пелену ненависти он увидел не монстра. Он увидел самого себя. Через двадцать лет. Такого же опустошённого, изношенного, оправдывающего свои падения отсутствием выбора.
– Мама… – прошептал он. – Ты убил её. Сучара.
– Я спас тебя, – ответил Виктор, и в его голосе впервые прозвучала не оправдывающаяся, а страшная, циничная убеждённость. – Если бы она пошла в милицию, Алёхин стёр бы с лица земли всех: и её, и тебя, и меня. Это был бы не один труп, а три. Я выбрал меньшую жертву. Самую слабую. Так делают, когда загнаны в угол. Ты должен это понять. Теперь ты сам в углу.
Дверь снова открылась. Вошёл один из охранников.
– Вас к шефу. Обоих.
Их провели обратно в тот самый кабинет. Следов крови на ковре уже не было. Стоял запах химической чистки. Алёхин сидел за столом, он разговаривал по телефону, кивая. Положил трубку.
– Ну что, одумался? – спросил он Марка. – Или нужны ещё… аргументы?
– Он не одумается, – сказал Виктор неожиданно. – Он упрямый. Как я.
– Слыш, а ты не сравнивай меня с дерьмом. – ответил Шторм.
– Ты как с отцом разговариваешь?
– Ты? Отец? – посмеялся он истеричным смехом. – Емае, я так никогда не смеялся. Моего отца убил один мразота, который называет себя «отцом». И эта мразота убил мою мать, – он медленно посмотрел на Виктора. – Да пошёл ты.
В этот момент где-то наверху, в основном зале ресторана, раздался глухой удар, как будто что-то тяжёлое упало. Потом ещё один. Алёхин нахмурился.
– Что там ещё?
Но выяснять не пришлось. Звук приближался. Быстрые, тяжёлые шаги по лестнице. Приглушённые окрики. Хлопки – не выстрелов, а ударов. Дверь в кабинет, которая была заперта, вздрогнула от мощного удара. Ещё один – и массивное дерево треснуло.
Алёхин вскочил, его лицо потеряло былое спокойствие. Виктор инстинктивно шагнул в сторону, его рука потянулась к скрытому оружию. Охранники у двери подняли пистолеты.
Дверь выломали с третьего удара. В проёме, в облаке пыли и щепок, стояли не люди в чёрном. Стояли фигуры в тёмно-синей форме и чёрных балаклавах. Они вошли без лишних слов, стремительно и смертоносно. Первыми вывели из строя охранников – два точных удара, и те рухнули. Стволы автоматов нацелились на Алёхина и Виктора.
– Не двигаться! Руки за голову! – голос командира группы был низким, без эмоций.
Вслед за штурмовиками в кабинет вошёл Степан Михайлович Соколов. Он был в своём обычном тёмном костюме, без бронежилета. Его лицо было каменным. Он окинул взглядом комнату, остановившись на Алёхине.
– Константин Сергеевич. Какая неожиданная встреча. По информации, на вашей территории удерживают людей против их воли. И, возможно, совершено убийство.
Алёхин, бледный, но всё ещё пытающийся сохранить лицо, расплылся в улыбке.
– Степан Михайлович! Какое недоразумение! Мы здесь просто ведём деловые переговоры…
– Завались, – отрезал генерал. Его взгляд перешёл на Марка, который сидел на полу, всё ещё связанный, с безумным блеском в глазах. Потом на Виктора. – А это кто?
– Мой отец, – хрипло сказал Шторм. – Но я лучше назову его убийцей и мразью.
Степан Михайлович кивнул, как будто это было вполне ожидаемо.
– Всё встаёт на свои места. Взять всех. Особенно этих двоих, – он указал на Алёхина и Виктора. – Обыскать помещение. Найти тело Валерия Зотова. И следы.
И тут Виктор, поняв, что игра проиграна, попытался на отчаянный шаг. Его рука, уже почти доставшая пистолет, дёрнулась. Но его заметили, стоявший ближе всех, среагировал быстрее. Не выстрел. Резкий, сокрушительный удар прикладом по руке. Костный хруст. Виктор взвыл от боли, рухнув на колени. Пистолет вывалился на пол.
Алёхин стоял неподвижно, понимая, что любое движение будет последним. Его арестовали, нацепив наручники, без лишних слов.
Степан Михайлович подошёл к Марку. Присел на корточки, смотря ему прямо в глаза. Взгляд генерала был пронзительным, но в нём не было ни жалости, ни осуждения. Была холодная оценка.
– Ты – Марк Воронов?
Шторм кивнул, не в силах вымолвить слово.
– Твой друг, ну мой сын, просил тебя найти. Встань. Ты в безопасности.
Один из бойцов перерезал стяжки. Марк, онемевший, с трудом поднялся на ноги. Первое, что он спросил, глядя на генерала:
– Валера… он…
– Ищут, – коротко ответил Степан Михайлович. – Если он здесь, мы найдём.
Через несколько минут один из бойцов вышел из соседней двери. Его лицо под балаклавой было непроницаемым, но он кивнул командиру.
Марк рванулся туда, но генерал остановил его железной хваткой.
– Подожди. Сначала врачи.
В подсобке, куда скинули тело, действительно работали санитары. Но их работа была констатационной. Валера лежал на столе, накрытый брезентом. Когда Марк, наконец, прорвался внутрь, ему открылась картина: бледное, безжизненное лицо, уже начавшее остывать. Рана на груди была прикрыта. Всё было кончено.
Марк замер у порога. Истерики не было. Не было слёз. Был только ледяной, всепоглощающий холод, проникший в каждую клетку. Он смотрел на тело человека, который был ему всем, и чувствовал, как последняя опора рушится под ногами, оставляя его в абсолютной, беззвёздной пустоте.
К нему подошёл Степан Михайлович.
– Его предсмертная страховка сработала. Он был умным человеком. Сильным. Таких сейчас мало.
– Его убили, – монотонно сказал Марк.
– Убийцу задержали. Он ответит за всё. Это уже не твоя забота.
Шторм повернулся и вышел из подсобки. Он прошёл мимо Виктора, которого уже уводили, с загипсованной рукой и пустым взглядом. Их взгляды встретились на секунду. И в глазах отца Марк не увидел ни раскаяния, ни страха. Только ту же самую пустоту, что была теперь и в нём. Как будто он смотрел в зеркало, показывающее его будущее.
Наверху, у служебного выхода, стоял Лёха. Увидев Марка, он сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от боли и облегчения.
– Марк… Чёрт, я…
Марк остановился перед ним. Он смотрел на друга, но будто не видел его.
– Валера мёртв, – сказал он просто. – Мой отец его убил.
Лёха попытался обнять его, но Марк отстранился. Его движения были скованными, как у робота.
– Мне нужно… мне нужно в гараж.
– Ты не можешь один! Поедем ко мне, к Анжеле…
– НЕТ! – крик вырвался неожиданно, оглушительно. Марк сжал голову руками. – Просто… отвези меня в гараж. Пожалуйста.
Лёха посмотрел на отца, который кивнул.
– Отвези и останься с ним. Насколько сможешь.
Поездка прошла в полной тишине. Марк сидел, уставившись в окно, его лицо было маской из камня. В гараже он вышел из машины и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь. Лёха остался сидеть в машине, понимая, что сейчас никакие слова не помогут. Он будет дежурить. Всю ночь, если понадобится.
Внутри гаража Марк сел на пол, спиной к Динамиту. Он сидел так несколько часов. Пока не начало светать. Пока в окно не пробился первый, бледный луч.
Глава 24
Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Шторм отсчитывал их, как заключённый в камере-одиночке, но без надежды на освобождение. Время потеряло линейность, расползлось тягучей, серой массой, в которой тонули завтраки, обеды, ужины, бессмысленные разговоры и ночи, наполненные не сном, а тяжёлыми, прерываемыми кошмарами.
Квартира Валеры. Теперь – их квартира. Его и Риты. Она восприняла это наследство, как законную добычу:
– Удобно, близко к центру, и ремонт не нужен, старик держал всё порядке, – заявила она, в первый же день выкинув в мусорный мешок старые вещи Валеры, его зачитанные детективы, банку с гвоздями на балконе. Марк молча наблюдал, как исчезают последние материальные следы. Он не сопротивлялся. Сопротивляться было нечем. Внутри была пустота, а пустота не может ничего отстаивать.
Рита пыталась наладить быт. Или её версию быта. Она заказывала дорогую мебель, которая грубо и нелепо смотрелась среди простых, добротных вещей Валеры. Включала на полную громкость музыку, пытаясь «развеять тоску». Готовила сложные блюда по рецептам из интернета, которые потом почти целиком летели в мусорку, потому что Марк просто смотрел на тарелку, а потом отодвигал её. Её присутствие было фоновым шумом, раздражающим, но не более. Она была как дорогая, назойливая муха, жужжащая в комнате, где лежит труп.
Он проводил дни в гараже. Но и там не было спасения. Гараж больше не был убежищем. Он был склепом. Каждый инструмент, каждое пятно масла, каждый звук напоминали о Валере. О его грубом смехе, его коротких, ёмких советах, его тяжёлой руке на плече. Теперь здесь была только тишина, нарушаемая шуршанием.
Шторм не работал над Динамитом. Он просто сидел на ящике и смотрел на мотоцикл. Иногда проводил ладонью по бензобаку, по седлу. Это была их последняя общая работа. Последнее, что связывало его с Валерой не памятью, а физически. Металл, провода, масло. Нечто реальное в мире, который стал нереальным.
Сегодня, на восьмой день, пустота внутри сгустилась до состояния тяжёлого, свинцового шара в груди. Даже механическое существование стало невыносимым. Ему нужно было говорить. Кричать. Изливать эту чёрную, ядовитую массу, которая разъедала его изнутри. Но говорить было не с кем. Лёха звонил каждый день, приезжал, но Марк отмалчивался или односложно отвечал. Видеть в его глазах жалость и беспомощность было ещё одним видом пытки.
Была только одна точка во вселенной, куда он мог пойти. Одно место, где его, возможно, услышат. Или где он, наконец, сможет выговориться.
Кладбище.
Он встал с ящика, его движения были медленными, как у глубокого старика. Подошёл к Динамиту. Ключ был в замке зажигания. Он сел на седло, почувствовал знакомый изгиб под собой. Нога нашла педаль кик-стартера. Дёрнул. Один раз. Два. С третьего попытки двигатель ожил с резким, здоровым рёвом, который оглушительно грохнулся о стены гаража. Звук был живым. Агрессивным. Настоящим. В отличие от всего вокруг.
Шторм не стал надевать шлем. Зачем? Он накинул старую, потрёпанную кожаную куртку Валеры – ту самую, что висела на крючке и которую Рита ещё не успела выкинуть. Пахло табаком, бензином и мужеством. Он вывел Динамит из гаража, сел, и, не оглядываясь, рванул с места, оставив за собой клуб выхлопных газов.
Ехал он не по правилам, а по ощущениям. Двигатель ревел под ним, передавая вибрации в тело, в кости. Ветер бил в лицо, заставляя глаза слезиться. Скорость росла. Он влетал в повороты, заваливая мотоцикл так, что колено почти касалось асфальта. Обгонял машины, проскакивая на красный, игнорируя сигналы и крики. Это был не путь из точки А в точку Б. Это было бегство. Попытка убежать от самого себя, от тишины, от боли, от образа Валеры, лежащего на полу, и от собственного отражения в зеркале, которое с каждым днём всё больше напоминало Виктора.
Он мчался по проспекту, потом свернул на загородное шоссе, ведущее к старому городскому кладбищу. Дорога здесь была уже, извилистее. Добавил газу. Стрелка тахометра ползла в красную зону. Ветер выл в ушах, сводя все мысли в один сплошной белый шум. Мир по бокам превратился в размытые полосы зелени и бетона.
Именно в этот момент, на левом вираже, когда он уже почти лёг в поворот, из-за кустов на обочину выкатился мяч. А за ним, не глядя на дорогу, выскочил мальчик. Лет семи. Его глаза, полные ужаса, встретились с глазами Марка на долю секунды.
Всё, что происходило дальше, растянулось в сознании Марка на целую вечность.
Инстинкт. Глубокий, вшитый в подкорку Валериными тренировками и уличным опытом. НЕ ВРЕЗАТЬСЯ В РЕБЁНКА. Мозг отдал команду раньше, чем он успел подумать. Руки сами дёрнули руль вправо, до упора. Тормозить было уже поздно, на такой скорости и угле наклона это означало гарантированный занос и сброс. Динамит, рванулся в сторону, выходя из виража. Переднее колесо сорвалось с асфальта, угодив в рыхлую землю и гравий обочины. Мотоцикл вздрогнул, как раненый зверь, и начал терять равновесие.
Шторм почувствовал, как седло уходит из-под него. Мир перевернулся. Он летел через руль, и время замедлилось ещё сильнее. Видел небо, перевёрнутые деревья, асфальт, несущийся ему навстречу. Не было страха. Было странное, почти философское наблюдение: Вот и всё.
Первый удар пришёлся на левое плечо и голову. Он услышал, скорее почувствовал костью, отчётливый, сухой хруст – ключицы. Боль, острая и яркая, пронзила тело, но тут же притупилась адреналином. Он перекатился через плечо, и его тело, беспомощная кукла, ударилось о дорожный отбойник из грубого бетона. Рёбра. Ноги. Ещё хруст, на этот раз глухой, внутренний. Воздух вырвался из лёгких со свистом.
Он покатился по асфальту, его тело било и швыряло, кожа куртки и джинсов превращалась в кровавое решето от трения. Каждый новый удар о дорожное полотно отдавался в черепе глухим гулом. Видел, как мимо него, с жутким скрежетом и искрами, пронесся Динамит, перевернувшись несколько раз, от него отлетали обломки пластика, куски железа.
Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Его тело, замерло на обочине, в пыли и осколках стекла от фары. Тишина. Гулкая, оглушительная. Потом до него начали доноситься звуки: шипение перевёрнутого, умирающего мотоцикла, далёкий детский плач, крики людей, бегущих к месту происшествия.
Он лежал на спине, глядя в серое небо. Дышать было больно. Каждый вдох давался ценой огненной боли в груди, будто внутри были битые стёкла. Попытался пошевелить пальцами правой руки – получилось. Левой – нет. Она лежала под ним под неестественным углом. Марк почувствовал тепло, растекающееся по левому боку и по голове. Кровь.
Взгляд его зацепился за то, что осталось от Динамита. Металлический остов, похожий на скелет доисторического животного. Бензобак был смят, из него сочилось горючее, смешиваясь с маслом на асфальте. Заднее колесо ещё медленно вращалось, издавая жалобный скрип.
К нему склонилось чьё-то лицо. Мужское, испуганное:
– Эй, парень! Ты меня слышишь? Держись! Скорая уже едет!
Марк попытался кивнуть, но не смог. Его веки были тяжёлыми. Боль начала отступать, сменяясь нарастающим холодом и странным, плывущим ощущением. Шок.
Он слышал сирены, приближающиеся. Слышал голоса:
– Жив!
– А ребёнка-то спас…
– Мотоцикл в хлам разъебался…
Но звуки доносились как из-за толстого стекла. Он лежал и смотрел в небо. Темнота набегала с краёв зрения, мягкая, ватная, затягивающая. Боль окончательно отпустила. Остался только холод и это плывущее чувство, будто он отрывается от земли. Последним, что он услышал, был не крик, а тихий, детский голос где-то совсем рядом:
– Дядь, вы живой?
А потом – только тишина и медленно гаснущий свет перед тем, как окончательно погрузиться в темноту, уносящую с собой и боль, и мысли, и самого себя.
Глава 25
Сознание возвращалось обрывками, как плохой приём сигнала сквозь помехи. Сначала – звуки. Монотонный, навязчивый пик-пик-пик кардиомонитора. Шипение кислорода. Приглушённые шаги за стеной. Потом – запахи. Резкий, стерильный запах антисептика, смешанный с чем-то сладковатым и отталкивающим – запахом больницы, запахом боли.
Потом пришло ощущение тела. Вернее, его отсутствия. Ниже груди простиралась огромная, неподвижная, чужая территория. Он пытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Команда не доходила. Паника, острая и слепая, рванулась из желудка к горлу, но наткнулась на препятствие – трубку. У него во рту была трубка. Он попытался закричать, издал лишь хриплый, булькающий звук.
– Он приходит в себя! – чей-то женский голос, знакомый, но далёкий.
– Шторм? Марк, ты слышишь меня? – другой голос, мужской, напряжённый.
Веки были свинцовыми. Он собрал все силы, всю волю, которая у него ещё оставалась, и заставил их приподняться. Свет. Яркий, размытый, режущий. Он зажмурился, потом снова медленно открыл.
Потолок. Белый, с трещинкой. Потолок больничной палаты. Он медленно, с невероятным усилием, повернул голову вбок. Мир плыл, расплывался, потом сфокусировался.
Они стояли у его койки. Все. Как странный, несуразный караул. Ближе всех – Лёха. Его лицо было серым, исхудавшим. Казалось, что он постарел на десять лет. Его обычно безупречная причёска была растрёпана, на щеках – щетина. Он смотрел на Марка, и в его глазах была такая смесь облегчения, боли и страха, что Марку стало не по себе.
Рядом с ним – Анжела. Она держалась за руку Лёхи, и её профессиональное спокойствие дало трещину. Глаза были красными от бессонных ночей или слёз, губы сжаты в тонкую, белую ниточку. Она смотрела на Марка не как психолог на пациента, а как сестра на тяжело больного брата.
Чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял Рома. Он был собран, как пружина, его кулаки были сжаты, а взгляд, прикованный к Марку, горел немой яростью – не на него, а на весь мир, на ситуацию. Рядом с ним – Ваня, выглядевший потерянным и слишком взрослым для своих девятнадцати. Он переминался с ноги на ногу, его взгляд метался по палате, избегая надолго задерживаться на Марке, будто он боялся увидеть что-то окончательное.
И у окна, спиной к нему, стояла Рита. Она была безупречна. Тёмное, строгое платье, идеальный макияж, скрывающий любые следы усталости. Она смотрела в окно на больничный двор, как будто происходящее в палате её не касалось. Но по напряжённой линии её плеч, по тому, как она держала сумочку – мёртвой хваткой, – было ясно: она здесь, и она на взводе.
– Марк, родной, не двигайся, – сказал Лёха, его голос сорвался на хрипотцу. Он сделал шаг вперёд, его рука нерешительно потянулась, чтобы коснуться его плеча, но остановилась в воздухе, будто боялась причинить боль. – Ты в больнице. Всё… всё будет хорошо.
Ложь висела в воздухе густым, липким облаком. Он попытался что-то сказать, но трубка мешала. Шторм сфокусировался на Лёхе, пытаясь передать взглядом вопрос. Что случилось? Насколько всё плохо?
В палату вошёл врач. Немолодой, усталый мужчина в белом халате, с умными, печальными глазами за очками. Он внимательно посмотрел на мониторы, затем на Марка.
– Проснулся. Это хорошо. – Его голос был спокойным, профессиональным. – Марк, меня зовут Аркадий Викторович. Я ваш лечащий врач. Вы попали в серьёзную аварию. У вас множественные травмы. Сейчас вы в реанимации, но стабильны. Мы уберём трубку, чтобы вам стало легче дышать самостоятельно.
Медсестра осторожно извлекла трубку из его горла. Новый приступ кашля вырвал из груди хриплое, болезненное бульканье.
– Воды… – прошептал Марк, и его собственный голос показался ему чужим, слабым, как у старика.
Ему дали немного воды через трубочку. Жидкость обожгла разодранное горло, но принесла облегчение.
– Что… со мной? – он выдохнул, глядя на врача.
Аркадий Викторович обменялся взглядом с Анжелой, которая едва заметно кивнула. Правду. Только правду.
– Травмы тяжёлые, Марк. Закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение тяжёлой степени. Множественные переломы: левая ключица, три ребра справа, левая нога, трещина в тазовой кости. Сильные ушибы, рваные раны, которые мы зашили. Но главное… – врач сделал паузу, подбирая слова. – Главное – компрессионный перелом позвоночника в грудном отделе.
Марк слушал, и слова отскакивали от него, как горох от стены. Позвоночник. Он знал, что это значит. Холод начал расползаться изнутри, быстрее, чем раньше.
– Я… не чувствую ног, – сказал он, и это была констатация, а не вопрос.
Аркадий Викторович вздохнул.
– Да. Сейчас у вас отсутствуют движения и чувствительность ниже уровня травмы. Это связано с отёком и повреждением спинного мозга. Отёк может сойти. Часть функций может вернуться. Но… нужно быть готовым к тому, что повреждения могут быть необратимыми.
В палате повисла гробовая тишина. Пик-пик-пик монитора звучал как насмешка.
– Что это значит? – спросил Марк, и его голос был пугающе ровным. – Говорите прямо.
– Это значит, – врач произнёс слова чётко, без прикрас, – что есть риск остаться парализованным. Ниже пояса. Навсегда.
Слово «навсегда» ударило со свистом, рассекая воздух. Лёха ахнул, как от удара, и схватился за спинку стула. Анжела закрыла глаза. Рома ударил кулаком по стене, сдержанно, но так, что звонко стукнуло. Ваня просто опустил голову. А Рита у окна даже не пошевельнулась.
Марк лежал и смотрел в потолок. Он ждал, что нахлынет паника, отчаяние, ярость. Но ничего не пришло. Только холод. Тот самый, знакомый холод пустоты, который стал его постоянным спутником. Он просто принял эту информацию, как принимал все последние удары судьбы. Ещё один. Самый сокрушительный.
– Навсегда, – повторил он без выражения.
– Не обязательно, – быстро сказал врач, увидев ледяное спокойствие на его лице, которое было страшнее истерики. – Я сказал – риск. Есть шанс. Отёк сойдёт, и мы сможем оценить реальную картину. Даже при серьёзном повреждении возможна частичная реабилитация. Современные методы… Шанс есть. Небольшой, но есть. Бороться нужно.
«Бороться». Слово, которое когда-то значило для него всё. Теперь оно звучало пусто.
– Какой шанс? – спросил он.
– Сейчас говорить рано. Процент… небольшой. Но он есть. Всё будет зависеть от вашего тела, от того, как пойдёт восстановление, и… от вашего настроя.
Настрой. Марк хотел бы рассмеяться, но не смог. Какой может быть настрой, когда внутри кроме ледяного сердца ничего не осталось?
– Хорошо, – просто сказал он. – Спасибо.
Врач, явно ожидавший другой реакции – слёз, криков, отрицания, он растерялся и кивнул.
– Я оставлю вас с близкими. Но помните – покой и позитивный настрой сейчас важнее всего. – Он бросил последний, оценивающий взгляд на собравшихся и вышел.
Когда дверь закрылась, в палате разразилась тишина, которую на этот раз нарушила Рита. Она медленно, с небрежной грацией, повернулась от окна.
– Ну вот, – сказала она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только ледяное, отстранённое раздражение. – Поздравляю. Герой. Спасатель детей. Теперь ты – овощ. Лучше бы ты сбил этого мелкого.
– Рита! – взревел Лёха, обернувшись к ней, его лицо исказила ярость. – Заткнись! Сейчас же!
– Что «заткнись»? – она подошла ближе, её каблуки отстукивали по кафельному полу как молоточки. – Я должна это выслушивать? Я вышла за него замуж, а не за инвалидное кресло! У меня вся жизнь впереди! А он что? Лежит, смотрит в потолок и слушает сказки про «шанс»? Какой шанс, вы слышали врача? «Небольшой»! Это значит никакого!
Шторм слушал её и чувствовал… ничего. Её слова не ранили. Они были просто констатацией фактов, которые он и сам уже принял.
– Уходи, – тихо сказал Лёха, вставая между ней и койкой. Его голос дрожал от бессильной ярости. – Просто уйди. Пока я тебя сам отсюда не вышвырнул к чёртам, тварь бесчувственная.
– С удовольствием, – фыркнула Рита. Она бросила последний, полный презрения взгляд на Марка. – Жаль только времени, которое я на тебя потратила и денег. Оформляй развод, как сможешь. Через представителя. Видеть тебя больше не хочу. – Она развернулась и вышла из палаты, хлопнув дверью. Звук этот был не таким громким, как в ту ночь в квартире, но не менее окончательным.
В палате снова воцарилась тишина, на этот раз немного более лёгкая, как будто вынесли источник ядовитого запаха.
– Прости, – хрипло сказал Лёха, снова поворачиваясь к Марку. – Прости за неё, за всё…
– Да пошла она нахуй, я её даже не любил, – ответил Марк. Его глаза были прикованы к потолку. – Но она права.
– НЕТ! – это крикнул Рома, оттолкнувшись от стены. Его лицо было искажено. – Не права! Ты спас того пацана! Его мать здесь была, рыдала в коридоре, благодарила! Он жив, цел, потому что ты свернул! А ты… ты… – голос Ромы сломался. Он подошёл к койке, его огромные, боксёрские кулаки сжимались и разжимались. – Ты должен бороться, слышишь? Ты же боец! Шторм! Ты выходил против Бизона! Ты сможешь и это! Главное честно отработать свой раунд в жизни. Остальное приложится.
Марк медленно перевёл на него взгляд.
– Шторм умер, Ром. Вместе с Валерой в том подвале. Осталось… это. – Он попытался кивнуть на своё тело, но лишь чуть дёрнул головой.
– Не говори так! – Анжела наконец заговорила. Она подошла, её голос был мягким, но в нём звучала сталь. – Марк, слушай меня. Ты в травме. Не только физической. Ты потерял всё, что было важно. Но это не конец. Это… новая точка отсчёта. Самая низкая. Отсюда можно идти только вверх. Да, путь будет невероятно тяжёлым. Да, шанс мал. Но он ЕСТЬ. Пока ты дышишь, пока твоё сердце бьётся, – она указала на монитор, – шанс есть. А то, что сказала Рита… забудь. Она никогда не была твоим человеком. Твои люди – здесь. Мы здесь и мы не уйдём.
Лёха кивнул, сжимая его неподвижную руку в своей:
– Всё, что нужно. Деньги, лучшие врачи, реабилитация – всё будет. Отец… отец подключил свои связи. Ищут специалистов по спинальным травмам. Мы всё организуем.
Ваня, наконец, подошёл ближе. Он выглядел очень испуганным:
– Шторм… братан… мы с Ромой… мы будем помогать. Чем сможем… – он запнулся, поняв неуместность своих слов.
Марк смотрел на них. На Лёху, который был готов разорвать мир на части ради него. На Анжелу, которая даже в этом аду искала логику и путь. На Рому, в чьих глазах горел огонь спортивной злости, направленной теперь на новую цель. На Ваню, который просто хочет быть рядом.
Они были здесь. Они не сбежали. В отличие от Риты.
Пустота внутри всё ещё была там, холодная и бездонная. Но в эту пустоту, как первый луч в ледяную пещеру, пробилось что-то новое. Не надежда. Пока ещё нет. Стыд. Дикий, жгучий стыд. Стыд за то, что он лежит здесь, сломанный, и заставляет их страдать. Стыд за то, что хотел сдаться. Валера никогда не сдался бы. Даже когда пуля вошла в него, он пытался что-то сделать.
