Текст книги "Ледяное сердце (СИ)"

Автор книги: Стэллиса Трифф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Они вышли из гостиной, не оглядываясь. За их спиной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только шипением искусственных поленьев в камине.

В машине Лёха долго молчал, сжимая руль до побеления костяшек. Потом он ударил ладонью по рулю.

– Чёрт! Сука! Я знал, что будет плохо, но не настолько!

– Лёша, – тихо сказала Анжела. – Остановись.

Он посмотрел на неё. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась. Странной, печальной и бесконечно нежной улыбкой.

– Ты сделал это. Ты выбрал меня.

– Конечно, я выбрал тебя! Как я мог иначе?!

– Многие могли иначе, – она взяла его лицо в ладони. – Спасибо. Но теперь, что мы будем делать?

Лёха глубоко вдохнул, вытирая слёзы с её щёк своими большими пальцами.

– Всё. Мы будем делать всё. У меня есть сбережения – не те, что они контролируют. Мои, заработанные. Контракт с клубом. Мы найдём дом. Не такой, – он махнул рукой в сторону особняка. – Наш. Тёплый. Где будут жить ты, я и, возможно, куча кошек или собак. Мы построим свою жизнь с нуля, но свою.

Глава 17

Вечер. Тишина в квартире была густой и тягучей, как сироп. Она не была мирной – она была натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Шторм сидел на диване, уставившись в телевизор, но глаза его были пустыми, взгляд проходил сквозь мелькающие кадры сериала «Пёс». В руке он сжимал пульт так крепко, что костяшки побелели.

За последнюю неделю он отдалялся. Медленно, но неотвратимо, как ледник. Он не срывался, не грубил, а просто закрывался. Отвечал односложно, уходил в гараж на целые дни, а вернувшись, ложился спать, повернувшись к ней спиной. Или вот как сейчас – сидел в своей броне из молчания.

Дилара наблюдала за этим из кухни, где мыла посуду. Каждая капля воды, звон тарелки казались ей невыносимо громкими на фоне его тишины. Она пыталась найти причину. Винила себя: может, слишком навязчива? Может, он устал от её присутствия? Но в их первые недели он, казалось, ценил каждую секунду рядом. Что-то сломалось. И она чувствовала, как трещина между ними расширяется, угрожая поглотить всё, что они с таким трудом построили. Она вытерла руки, сделала глубокий вдох и вышла в гостиную. Её сердце бешено колотилось, но лицо она старалась сохранять спокойным.

Дилара села на диван рядом с ним, но не вплотную, оставив пространство. Он не шелохнулся, только глаз его дёрнулся в её сторону, прежде чем снова уставиться в экран.

– Марк, – начала она тихо.

– М-м?

– Можно выключим это? Надо поговорить.

Он медленно, будто через силу, нажал кнопку. Экран погас, погрузив комнату в ещё более гнетущую тишину. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, будто ожидая удара.

– Я тут подумала, – начала Дилара, подбирая слова. – О будущем. Ну, о своём. С катанием всё ясно, я не жалею, это было правильное решение. Но мне нужно что-то делать. Чем-то заниматься. И… я хочу попробовать писать.

Он открыл глаза, посмотрел на неё. В его взгляде не было ни интереса, ни удивления. Была пустота.

– Писать что?

– Книги про психологию, или просто истории. Я много всего в голове ношу, – она говорила быстрее, пытаясь расшевелить его, зацепить хоть как-то. – Мне кажется, у меня может получиться. Я уже набросала план одной идеи. Хочу показать тебе.

Она умолкла, ожидая ответа. Поддержки. Хоть какого-то участия.

– Ну, и что? – его голос был плоским, безжизненным.

– Что «ну и что»? Я хочу поделиться с тобой. Твое мнение для меня важно. Ты… ты меня поддержишь?

– Конечно, поддерживаю, – отозвался он, но фраза прозвучала как заученная, механическая отписка.

Терпение в Диларе дало трещину. Всё её спокойствие, вся её выдержка, закалённая годами на льду, начала рассыпаться под напором этой ледяной стены.

– Шторм, что с тобой? – голос её задрожал, но она сдержала его. – Скажи мне, пожалуйста. Ты молчишь уже неделю. Ты смотришь сквозь меня. Я… я не понимаю. Я делаю что-то не так?

– Всё нормально, – отрезал он, снова закрывая глаза. – Устал просто.

– Не «просто»! – она не выдержала и повысила голос. – Не «просто устал»! Так не бывает! Мы живём вместе! Мы любим друг друга! Или… или уже нет? – Последние слова вырвались шёпотом, полным боли.

Он промолчал. Его молчание было хуже любого «нет». Оно было подтверждением её самых страшных подозрений.

– Ты охладел ко мне? – спросила она прямо, глядя на его профиль. – Всё прошло так быстро? Я… я надоела? Своими разговорами, своей заботой, своим… присутствием?

Он резко открыл глаза и повернулся к ней. В его взгляде наконец-то вспыхнуло что-то живое, но это была не любовь, не нежность. Это была раздражённая, усталая ярость.

– О чём ты вообще? – прошипел он.

– Я спрашиваю! Мне нужно знать! Я не могу жить в этой тишине, в этой неопределённости! Я вижу, что тебя что-то гложет, но ты не пускаешь меня! Ты отталкиваешь меня! Может, ты встретил кого-то? А может, Рита? Не, ну а что? Она тут так кокетничала с тобой тогда… ты ничего не сказал. Я разве заслуживаю холодное отношения?

Упоминание Риты стало последней каплей. Тот вечер, её навязчивые прикосновения, эта проклятая визитка Алёхина в его кармане, кошмары, в которых лицо отца, душащего его самого, смешивалось с лицом Алёхина, а иногда и с его собственным отражением в зеркале – всё это клокотало в нём, не находя выхода. И её вопросы, её претензии, её потребность в «разговорах» и «поддержке» казались сейчас невыносимым давлением. Давлением, под которым он вот-вот треснет.

– Да блядь, хватит! – его голос грохнул, как выстрел, нарушив тишину квартиры. Дымок испуганно юркнул под кресло. – Просто ХВАТИТ!

Дилара вздрогнула, отпрянув. Она никогда не видела его таким. Злым. По-настоящему, безудержно злым.

– Хватит чего? Хватит спрашивать, как у тебя дела? Хватит интересоваться твоей жизнью? – её собственный страх начал перерастать в гнев. – Извини, что беспокою тебя своим существованием, Марк!

– Да! Беспокоишь! – выкрикнул он, вскакивая с дивана. Он начал метаться по комнате, как зверь в клетке. – Ты вечно со своими «давай поговорим», «что ты чувствуешь», «поддержи меня», «посмотри мой план»! У меня в голове своё дерьмо, Дилара! Своё! И мне не нужно, чтобы ты его там ковыряла! Мне не нужны твои книги, твои планы и твои вечные попытки всё исправить! Да, я чмо!

Каждое слово било её, как хлыст. Она сидела, окаменев, не веря своим ушам.

– Мои попытки всё исправить? – её голос стал ледяным и опасным. – Я пытаюсь исправить НАС! Потому что ты его ломаешь! Ты разрушаешь всё, что у нас было! Почему?

– Потому что я не обязан тебе всё объяснять! – он остановился перед ней, его лицо было искажено гримасой боли и гнева. – Я не твой пациент, не твой проект для реабилитации! Я устал! Устал от этой… этой необходимости быть «правильным», быть «открытым», быть «благодарным», что ты ради меня карьеру бросила! Давит, блядь! Это всё на мне давит! – Он выкрикнул это, и в комнате повисла оглушительная тишина. Даже его собственное дыхание казалось ему слишком громким

Шторм увидел, как её лицо побелело, как будто с неё стёрли все краски. В её глазах, всегда таких тёплых и твёрдых для него, появилось что-то худшее, чем слёзы – разочарование. Глубокое, бездонное.

– Так вот в чём дело, – прошептала она, и её шёпот резал стеклом. – Моя любовь, моё решение, моё присутствие – это груз, который ты не хочешь нести. Я «давлю» на тебя. Превосходно.

– Я не это имел в виду… – он попытался отыграть назад, испугавшись той пустоты в её голосе.

– А что ты имел в виду, Марк? – она поднялась с дивана, выпрямившись во весь свой невысокий рост. – Объясни. Прямо сейчас. Потому что я слышала только одно: тебе надоела моя забота. Надоели мои попытки достучаться. После всего, что было. После того, как я отказалась от всего ради шанса быть с тобой.

– Не «ради меня»! – зарычал он, снова уходя в оборону через нападение. – Не вешай на меня это! Ты сама так решила! И теперь ты используешь это как рычаг! «Я ради тебя всё бросила, а ты…» Знакомый приём, да? Чувство вины – отличный клей для отношений!

Он сказал это, чтобы ранить. Чтобы оттолкнуть её ещё дальше, чтобы та боль, которая грызла его изнутри, наконец вырвалась и поразила кого-то ещё. И он добился своего.

Дилара отшатнулась, будто получила пощёчину. В её глазах вспыхнули слёзы, но она не дала им упасть.

– Ты… ты действительно так думаешь? Что я манипулирую тобой? Использую свою жертву?

– А что ещё? – он развёл руками, его жест был полон горького сарказма. – Вечно ты рядом, вечно ты «поддержи», вечно ты «я тут ради тебя». Может, хватит? Может, дашь мне просто… ПОДЫШАТЬ? ОДНОМУ! ДА, Я ПРИВЫК БЫТЬ ВСЕГДА ОДИН.

Он кричал. Кричал так, что, казалось, стены задрожали. Выпускал наружу всё, что копилось неделями: страх перед тенью Алёхина, ужас кошмаров, отчаяние от того, что он снова, как в детстве, беспомощен перед силами, которые могут уничтожить всё, что он любит. И вместо того чтобы сказать это, он обратил всю эту черноту против неё. Единственного человека, который любил его по-настоящему. Он даже не подозревал, что у него раздвоение личности после той самой травмы из-из «самоубийства» своей матери.

Дилара стояла, и её тело дрожало от сдерживаемых рыданий и ярости. Она смотрела на него, и в её взгляде больше не было любви. Было лишь леденящее презрение и боль, такая острая, что её почти было видно.

– Хорошо, – сказала она на удивление ровным, безжизненным голосом. – Хочешь дышать один? Получай. – Она развернулась и быстрыми, резкими шагами пошла в спальню. Он услышал, как хлопнула дверь.

Адреналин от ссоры медленно уходил, оставляя после себя тошнотворную пустоту и стыд, острый, как нож. Он стоял посреди гостиной, опустошённый, слушая, как из-за двери доносятся глухие, подавленные рыдания. Он сделал это. Назвал её любовь и жертву тягостью, манипуляцией, давлением. Стал тем, кого всегда боялся стать – тем, кто причиняет боль тем, кого любит.

Руки его дрожали. Он подошёл к барной стойке, схватил стоявшую там бутылку воды, но пить не смог. Его тошнило от самого себя.

Марк услышал, как дверь спальни открылась. Дилара вышла. Она не плакала. Её лицо было чистым, но опустошённым. В руках она держала свою подушку и одеяло.

– Что ты делаешь? – хрипло спросил он.

– Даю тебе пространство, – ответила она, не глядя на него. – Ты хочешь быть всегда один. – Она прошла мимо него, пахнущая слезами и холодом, и пошла в гостиную, к большому дивану. Она расстелила одеяло, положила подушку, всё с той же ледяной, автоматической точностью.

– Кошка, подожди… – он сделал шаг к ней.

– Нет, Шторм, – она обернулась, и её взгляд остановил его на месте. В нём не было ничего знакомого. Ни нежности, ни злости. Была только непроницаемая стена. – Ты всё сказал. Очень чётко. Я тебя услышала. Ты устал от меня. От моей заботы. Я не буду навязываться. С сегодняшнего дня мы соседи по квартире. Пока не решим, что делать дальше.

– Мы… мы что, всё типо? – он только сейчас осознал, во что превратил его гнев.

Она долго смотрела на него, и в глубине её глаз что-то дрогнуло – последняя вспышка боли.

– Я не знаю, Марк. Я не знаю, что «мы» сейчас. После того что ты сказал… – она сглотнула ком в горле. – Ты разбил что-то очень важное. Доверие. А без него… мы просто два одиноких человека, которые случайно делят одну крышу. Оставь меня. Пожалуйста. Я не могу на тебя сейчас смотреть.

Она легла на диван, повернувшись к спинке, накрывшись с головой одеялом. Жест окончательный. Жест отчаяния.

Глава 18

Вечер. Анжела, с потухшим взглядом, смотрела на сковороду, в которой нечто, напоминавшее курицу в сливочном соусе, приобрело угрожающий чёрный оттенок по краям. Она провела пальцами по вискам. День был адским: два сложных сеанса с тревожными хоккеистами, заполнение кипы отчётов.

Дверь щёлкнула. В прихожую, ссутулившись и натянув капюшон, вошёл Ваня. Лицо его, обычно оживлённое и саркастичное, сейчас выражало только одно желание – добраться до кровати.

– Приветик, – буркнул он, спотыкаясь о чьи-то кроссовки. И тут его нос, опытный детектор всего съедобного в радиусе километра, сработал. Он почуял гарь. – Что за апокалипсис на кухне?

Он заглянул туда и увидел сестру, стоявшую над сковородой с видом учёного, наблюдающего за провалившимся экспериментом. И Лёху, который в это же время, скрывая улыбку, раскладывал по тарелкам только что доставленную, огромную, дымящуюся пиццу «четыре сыра».

– А! Теперь всё понятно. – Ваня буквально просветлел, скинул рюкзак и направился к столу. – Чувствовал я, что дома что-то теплое и сытное. Анжелка, опять твои кулинарные изыски?

– Я пересолила, – просто сказала Анжела, отворачиваясь от сковороды с таким видом, будто это её личный враг. – И, кажется, подожгла. Лёха спас ситуацию.

Он кивнул в сторону сковороды. Ваня, уже отломив кусок пиццы, фыркнул:

– Без обид, сестрёнка, но твои отношения с курицей в сливках – это какая-то драма. Ты ей что, на прошлой неделе изменила с говядиной?

Анжела бросила в него кухонным полотенцем, но на её губах дрогнула улыбка. Бытовой, глупый юмор от Вани.

– Молчи, неблагодарный. Я тебя пеленала.

– Ну да, ну да. Так пеленала, что готова была меня задушить, – не отставал Ваня, счастливо жуя. – Лёх, ты гений. Женись на ней быстрее, а то мы тут помрём с голоду, пока она пытается отомстить продуктам.

В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился Рома. Но не тот весёлый, взъерошенный Рома. Этот был помятым, с свежим синяком под глазом и потухшим взглядом. Он молча снял куртку, кинул спортивную сумку в угол и поплёлся на кухню.

Все сразу притихли. Лёха и Анжела переглянулись.

– Ром, что случилось? – осторожно спросила Анжела.

– В Колизее, – буркнул Рома, садясь за стол и бесцеремонно отодвигая тарелку с пиццей к себе. – Спарринг был с каким-то новым. Жёстко.

– И? – спросил Лёха, профессионально оценивая синяк.

– И я проиграл, – Рома откусил пиццу, и было видно, как ему больно жевать. – Нокаут во втором раунде. Валил как мог, но этот… камень, а не человек.

Наступила неловкая пауза. Рома был гордым, и поражение, да ещё такое, било по его самолюбию куда сильнее, чем кулак противника по челюсти.

– Ну, бывает, – сказал Ваня, пытаясь разрядить обстановку. – Зато пицца классная. Анжела готовила душевно, а Лёха вкусно. Идеальный тандем.

Рома поднял глаза на сестру, потом на её сковороду, где чёрная курица выглядела как свидетель преступления.

– Она опять?

– Она снова, – вздохнул Ваня. – Но мы выжили. Благодаря пока ещё не зятю.

Рома хмыкнул, и в его глазах на секунду мелькнула тень улыбки.

– Ладно. Пицца и правда ничего. Спасибо, пока ещё не зять.

– Не за что, – Лёха откинулся на спинку стула, наблюдая за этой странной, но удивительно тёплой семейкой.

– Так, – крякнул Ваня, доедая свой кусок. – Кто моет посуду? Я сегодня десять километров с рюкзаком отмахал.

– Я готовил, не поверите так устал… – тут же парировал Лёха.

– Я психологически травмирована провалом на кухне, – добавила Анжела.

Все посмотрели на Рому:

– У меня сотрясение, наверное, – мрачно сказал он, тыча пальцем в свой синяк.

– Врал бы лучше, – рассмеялся Ваня. – Ладно, кинем жребий.

Они провели эту дурацкую, простую процедуру, споря и подкалывая друг друга. Здесь, среди этих людей, Лёша чувствовал себя дома. По-настоящему.

* * *

Утро было пасмурным и давило на город низким, свинцовым небом. Анжела, выпивая свой второй кофе, услышала настойчивый, но тихий звонок в дверь. На пороге стояла Дилара. Без макияжа, в простом спортивном костюме, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывали бессонную ночь. Она выглядела потерянной и хрупкой.

– Прости, что без предупреждения, – прошептала она. – Мне нужно… поговорить.

– Конечно, заходи, – Анжела без лишних слов впустила её, налила кофе. Они сели на кухне, где уже не пахло гарью, а витал лишь аромат свежемолотых зёрен.

Дилара, обхватив кружку руками, как бы ища в ней тепла, выложила всё. Голос её то срывался, то затихал до шёпота, но она не плакала. Слёзы, казалось, уже закончились.

Анжела слушала, не перебивая, лишь иногда кивая. Когда Дилара закончила, она долго молчала, глядя в свою кружку.

– Он сказал, что я навязчивая, – проговорила Дилара, и эти слова, видимо, жгли её изнутри. – Что ему надоели мои попытки всё исправить. Анжела, я… я просто пыталась быть рядом. Любить его. А он это ненавидит?

– Нет, – твёрдо сказала Анжела. – Он не ненавидит тебя. Он ненавидит то, что происходит внутри него. А ты стала самым близким человеком, и на тебя выливается вся эта… токсичная грязь, с которой он не может справиться.

– Но почему? Что внутри? Он же не говорит! Он просто закрывается и взрывается!

Анжела вздохнула, отставив кружку:

– Диля, я не могу ставить диагнозы на расстоянии, это неэтично. Но по твоему описанию… это похоже на классическую реакцию на глубочайшую психологическую травму, которая была спусковым крючком. У него в детстве случилось что-то ужасное. Он это похоронил, заморозил, построил вокруг ледяную крепость. Ты смогла в неё войти. Ты растопила часть льда. И всё, что было под ним – весь тот ужас, гнев, боль, стыд – это полезло наружу. Он не справляется. Его психика защищается единственным способом, который знает: агрессией и отторжением того, кто подошёл слишком близко к эпицентру боли.

– То есть… это не я? – в голосе Дилары прозвучала слабая надежда.

– Нет. Это не ты. Это его демоны в голове. Но, Дилара, – Анжела посмотрела на неё прямо, – жить с человеком, который отталкивает тебя своими демонами, тоже невыносимо и опасно для тебя самой.

– Что мне делать? Я не могу его просто бросить. Я его люблю.

– Я знаю. Поэтому нужно попытаться добраться до сути. Аккуратно, осторожно. Нужно понять, что за травма его сломала. Без этого он будет продолжать взрываться и разрушать всё вокруг, включая вас двоих.

– Я спрашивала о детстве. Он никогда не говорит. Только общие фразы: родители развелись, мама умерла.

– Тогда, возможно, стоит спросить тех, кто был рядом. Лёху, например.

Как по заказу, в кухне появился сам Лёха, потягиваясь и сонно щурясь. Увидев Дилару, он нахмурился.

– Всё плохо, да? Читаю по лицам.

– Лёх, присядь, – попросила Анжела. – Мы пытаемся понять, что с Марком. Ты его друг с детства. Что ты знаешь о его семье? О том, что случилось, когда ему было пять?

Лёха сел, его лицо стало серьёзным.

– Знаю немного. Его отец, Виктор, ушёл из семьи и отказался от Марка. Потом его мать, Надежда, спилась. И… она повесилась. Ему было тогда пять лет. После этого его забрал к себе Валера и усыновил. Официально. Вот и всё, что я знаю. Больше он никогда не говорил. Даже мне.

– И больше ничего? – настаивала Анжела. – Никаких деталей? О том, какими были родители до этого? О том, почему отец ушёл?

– Ничего. Однажды, в шестом классе, я спросил его, почему он никогда не говорит о матери. Он… он сорвался. Не просто закричал. Это было страшно… Я даже подумал тогда, что у него какое-то раздвоение личности. В его глазах было что-то нечеловеческое. Потом он просто ушёл, и мы неделю не разговаривали. После этого я никогда не спрашивал. Понял, что там – минное поле.

Анжела кивнула, как будто её худшие подозрения подтвердились.

– Травма невероятной силы. Смерть матери, да ещё таким способом, в таком возрасте… это ломает личность. Он создал себе защитную личность

– Значит, чтобы помочь ему, нужно узнать, что именно он увидел тогда? И почему? – спросила Дилара, и в её глазах зажёгся огонёк решимости, смешанный со страхом.

– Да. Но спрашивать его самого – бесполезно и опасно. Он либо замкнётся ещё глубже, либо сорвётся, как тогда с Лёхой. И это может быть опасно уже для тебя физически, – предостерегла Анжела.

– Тогда что? Валера по-любому знает.

– Возможно. Но Валера, судя по всему, человек старой закалки. Он считает, что мужчины должны справляться сами. Вряд ли он просто так выдаст тайны. – ответил Лёха.

На кухне повисло тяжёлое молчание. Проблема казалась неразрешимой.

– Диля, – мягко сказала Анжела. – Тебе нужно сейчас позаботиться о себе. Ты не выдержишь, если будешь жить в этом напряжении. Может, тебе пожить здесь, с нами? Ненадолго. Прийти в себя.

Дилара покачала головой.

– Нет. Если я уйду сейчас, он решит, что я его бросила, и окончательно захлопнется. Или сделает что-то с собой. Я не могу. Но… прогуляться сейчас, подышать можно.

– Пошли, – Анжела встала и взяла куртку. – Лёха, мы ненадолго.

Лёха кивнул, глядя на Дилару с сочувствием и уважением. Она была сильнее, чем казалось. Сильнее, чем многие могли бы вынести.

* * *

Домашняя атмосфера погрузилась в темноту, нарушаемую лишь синим мерцанием телевизора, который никто не смотрел. Марк сидел на полу, прислонившись к дивану. Перед ним на столике стояли две пустые бутылки дешёвого виски и одна, уже наполовину опустошённая. Он пил редко. Ненавидел потерю контроля. Но сегодня контроль был хуже врага.

А ещё были сны. Каждую ночь. Лицо отца. Руки отца с веревкой. Он просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. И единственное, что могло заглушить этот ужас, хоть на время, – это жгучий, отвратительный вкус виски.

Он допил из горлышка, морщась. Голова гудела, мир плыл, но боль внутри не притуплялась, а лишь обретала туманные, чудовищные очертания. Он был один. Так, как и хотел. И это было в тысячу раз хуже, чем он мог себе представить.

Резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в алкогольный туман. Марк вздрогнул. Может это его Дилара? У неё же ключи. Может, забыла? Сердце ёкнуло странной смесью надежды и ужаса. Он поднялся, пошатнулся и, спотыкаясь, побрёл к двери.

Открыл.

На пороге, окутанная вечерним сумраком и дорогими духами, стояла Рита. Она оценила его состояние одним беглым взглядом: помятая одежда, красные глаза, неуверенная поза. И её губы тронула едва заметная, хищная улыбка.

– Маркиз, долго не открывал. Можно?

Он хотел сказать «нет». Хотел захлопнуть дверь. Но тело не слушалось. Язык заплетался. Просто отступил, пропуская её внутрь.

Рита вошла, как хозяйка. Сняла пальто, бросила его на стул. Осмотрела квартиру. Увидела пустые бутылки, одну полную. Увидела одеяло на диване. Уловила тяжёлую, пьяную атмосферу одиночества. И её план, который она вынашивала с момента того визита с подарками, мгновенно кристаллизовался.

– Ой-ой-ой, – прошептала она с фальшивым сочувствием, подходя к нему. – Какие дела-то… Драма домашняя? Диларочка где? – Она нарочно огляделась, будто ища.

– Не… не тут, – с трудом выдавил Шторм, отворачиваясь, чтобы не дышать на неё перегаром.

– Ага, понятно, – Рита кивнула, её глаза блестели. Она подошла к столику, взяла открытую бутылку, налила в грязный стакан и протянула ему. – Ну, раз уж начал… нехорошо как-то бухать одному. Держи.

Он взял. Его рука дрожала. Он выпил. Огонь в горле и желудке был хоть каким-то чувством, заменявшим всё остальное.

Рита налила себе, чокнулась с его стаканом:

– За старых друзей, которые всегда поймут. Без лишних вопросов.

Она выпила, не моргнув глазом. Потом подошла ещё ближе. Её парфюм смешался с запахом алкоголя, создавая дурманящую, опасную смесь.

– Скучаю по тебе, знаешь ли, – прошептала она, кладя ладонь ему на грудь. – По тому, каким ты был. Простым. Настоящим. Не таким… замороженным.

Он попытался отстраниться, но спина уже упиралась в стену. Голова кружилась. В её прикосновениях, в её словах не было того давления, которое он чувствовал от Дилары. Не было попыток «исправить», «докопаться», «понять». Была простая, грубая физиология и ностальгия по тому времени, когда мир казался проще.

– Брось, Рит, – пробормотал он, но в его голосе не было сил.

– Что брось? – она прижалась к нему всем телом, её губы оказались у него под ухом. – Я же не прошу тебя говорить. Не прошу меняться. Я просто здесь и ты здесь. И нам обоим плохо. Разве не проще, когда плохо вдвоём?

Её логика, кривая и порочная, находила отклик в его пьяном, отчаявшемся сознании. Да. Проще. Не нужно пытаться быть лучше. Не нужно держать оборону. Можно просто упасть. В грязь. В прошлое. В её объятия, которые не требовали ничего, кроме взаимного использования.

Он опустил голову. Его дыхание стало прерывистым. Руки Риты скользнули по его спине, и в этом прикосновении не было нежности Дилары. Было владение.

– Она тебя не понимает, Маркиз, – ядовито прошептала она, целуя его шею. – Она хочет сделать из тебя какого-то идеального мужчину. А я… я принимаю тебя таким. Сломанным. Злым. Пьяным. Таким, какой ты есть.

Это было последней каплей. Последним щелчком. В нём что-то перемкнуло. Та самая «вторая личность», тёмная, отчаявшаяся, жаждущая саморазрушения и боли, вырвалась на свободу, подогретая алкоголем и ядовитыми словами. Он больше не думал. Он действовал.

Резко, грубо, он схватил её за лицо и притянул к себе, заглушив её слова. Поцелуй был не любовным, не страстным. Он был актом агрессии, отчаяния, побега. Побега от себя, от своих мыслей, от образа Дилары, который стоял у него перед глазами и который он только что предал.

Рита не сопротивлялась. Наоборот, она ответила с таким же пылом, затягивая его в эту пучину ещё глубже. Она повела его, спотыкающегося, в спальню. Где ещё там пахло Диларой. Где на тумбочке лежала её черная резинка-пружинка.

* * *

Дверь в квартиру тихо открылась. Дилара вернулась с прогулки с Анжелой. Прогулка не помогла, но дала ей призрачную надежду и план: завтра она попробует поговорить с Валерой. А сейчас… сейчас она решила попробовать ещё раз. Просто подойти. Сказать, что они всё преодолеют. Что она здесь. Без давления. Без вопросов.

Она сняла куртку, прислушалась. Тишина. Мерцание телевизора в гостиной. И… странные звуки? Приглушённые? Из спальни? Дверь в спальню была приоткрыта. Из щели лился слабый свет торшера.

Дилара замерла. Она сделала последний шаг и заглянула внутрь.

Мир рухнул.

На кровати, их кровати, в луче света, были они. Марк и Рита. Их тела были сплетены. И целовались так, будто бы ждали этого целую вечность. Рита, услышав скрип двери, открыла глаза. Их взгляд встретился с Дилариным через комнату. И в этих голубых глазах не было ни смущения, ни страха. Была только ледяная, бездонная победа. И она не остановилась. Наоборот, она притянула голову Марка к себе, углубив поцелуй, демонстративно, наглядно. Марк, слишком пьяный, слишком потерянный в своём личном аду, ничего не слышал.

Дилара стояла, как вкопанная. Она не дышала. Не чувствовала ничего. Сначала – абсолютную пустоту. Как будто душу вырвали одним махом. Потом – физическую боль, острую, режущую, где-то в районе сердца.

И это, наконец, заставило Марка оторваться. Он медленно, с трудом фокусируя взгляд, повернул голову к двери.

И увидел её.

Его глаза, мутные от алкоголя и страсти, встретились с её глазами, в которых застыл целый мир: любовь, доверие, надежда – и мгновенное, тотальное разрушение всего этого.

В его взгляде на секунду мелькнуло дикое непонимание, а потом – осознание. Ужас. Стыд, такой всепоглощающий, что он, казалось, физически сжёг бы его дотла. Он отшатнулся от Риты, как от раскалённого железа.

– Диля… – хрипло начал он.

Но Дилара уже не слышала ничего. Она повернулась и побежала. Не пошла – побежала. Через гостиную, спотыкаясь, налетая на мебель, к выходу. Её единственной мыслью было – бежать. Подальше. От этого кошмара. От этого предательства. От этого человека, который только что убил в ней всё.

Хлопок захлопнувшейся входной двери прозвучал в квартире, как выстрел.